тишина в 213

— Эмиль! — крик заставляет проснуться голове, но не глазам и части мозга, которая отвечает за разум и осознанность. — Эмиль, твою мать, хватит валяться в своей комнате! Уже утро, в школу пиздуй! Мама никогда не церемонилась с фильтрацией своей речи. Я открыл глаза. На подушке лежит Барсик и тихо сопит. Погладив кота и почесав его за ушком, я поднялся, чтобы собираться в школу. На часах было уже 6:30, а это означало, что времени до выхода осталось не много. Накинув первое, что попалось мне под руку, я аккуратно вышел из комнаты, захватив портфель с тетрадями, и, осматривая обстановку, двинулся на кухню, чтобы схватить с собой какой-то бутерброд или сырок, купленный мной два дня назад. Я не хотел пересекаться с матерью, тем более завтракать с ней вместе. Видеть эту рожу после вчерашнего пьянства я не сильно и хотел. А потом начнутся вопросы, я, конечно, не захочу на них отвечать, она на меня наорет, я получу пизды и злой попрусь в школу. Оно мне надо? Нет. Лучше просто проигнорировать ее существование и не пересекаться. Пока она была в ванной, разъяренно крича на меня из-за того, что я существую, я забрал из холодильника тот самый сырок, сделал импровизированный бутерброд с колбасой, налил в термос сладкий-сладкий чай и, кинув последний взгляд на дверь ванной комнаты, выбежал пулей из квартиры. *** Погода была очень хорошая: солнце светило ярко, но жара еще не пришла. Все-таки, утро — лучшее время в сутках. Не считая ночи. Ночь — это то время, когда люди становятся собой, и только тогда с ними можно поговорить на чистоту. Я подошел к школе за 10 минут до начала урока. Даже не опоздал! Бутерброд был съеден, и я решил оставить сырок на время школьного обеда. Первым уроком стоял русский язык у Никиты Павловича. Прозвенел звонок, а Стас только забежал в класс. Все, конечно же, поржали, потому что это было почти рутиной, Сударь сделал вид, что ничего не заметил, и начал вести урок. Я очень уважал нашего классного, но думать именно про русский я не мог. Все мысли были заняты Дмитрием Андреевичем, у которого у нас должен был быть следующий урок. Я уже настраивал себя на уверенность, старался отогнать нервозность и трепет, с которым я относился к Масленникову, чтобы он посчитал, что ничего, кроме равнодушия, я к нему не чувствую. Ага, угу, докажи это сначала себе, а потом доказывай ему, пиздабол. В общем, ссорился я с самим собой до конца урока. Когда прозвенел звонок, я вскочил с места и бегом двинулся к двери. — Иманов, а че ты так спешишь? — с какой-то издевкой сказал Сударь. — Ждет тебя там кто? Я лишь улыбнулся, сказав, что очень хочу в туалет, но сердце начало подавать сигналы типа «Ты нормальный? Кто так волнуется? За секунду пульс взлетел. Не надо так, откинешься еще». *** Коридоры были наполнены детьми. На подоконниках уже были нарисованы новые писюны, кто-то умудрился уронить фиалку, а из горшка высыпалась вся земля, дети играют в догонялки, а в туалете снова пахнет одноразками и вейпами этими. Я зашел в мужской на третьем этаже, где, слава Богу, никого не было, чтобы перевести дух. Достав из рюкзака недавно купленную пачку сигарет, я поджег одну из них и, сев на подоконник, затянулся. Я совсем недавно попробовал первую сигарету. Не знаю, как так получилось, что я начал курить, ведь раньше никогда не было такого желания, но сейчас я понял, что именно дым от табака меня успокаивает и приятно обволакивает легкие. Не думая ни о своих проблемах, ни об учебе, я смотрел в окно на дворника и докуривал сижку. Однако мысли о прошедшей тусовке не давали мирно покурить табак на подоконнике. Я думал об учителе, анализировал все его действия в ту ночь. Я все ещё пытался вспомнить, что же произошло между нами, и произошло ли вообще, но я точно понял, что это далеко не конец, а только начало. Чувства с каждым днем разгораются где-то там, глубоко внутри, давая почувствовать телом тяжесть неопределенности и страха. Каждый день теперь я буду видеть его лицо, его глаза, губы, которые не смогу поцеловать… Я за пару дней так сильно влюбился в этот образ, что даже не мог объяснить самому себе, как это произошло. Слишком быстро, слишком стремительно, слишком больно… Думать о Масленникове с каждым разом все мучительнее, так как я понимаю, что та любовь, которая трепещет во мне, далеко не то, что нужно одиннадцатикласснику. Да не то, чтобы одиннадцатикласснику, она не нужна самому Дмитрию Андреевичу. Быть рядом с тем, кого ты любишь, и не иметь возможности прикоснуться к нему с любовью, искренно обнять и поцеловать в губы, мучительнее, чем быть далеко от него, но знать, что ты ему не безразличен. Масленников был тем, кого я полюбил резкой и быстрой любовью, но от этого она еще больше жгла мое тело. В конце концов я докурил сигарету до конца. Мне никто не помешал, что радовало еще больше. Я помыл руки, закинул в рот холс и с поднятой головой и уверенностью в груди пошел на урок к Масленникову.