тишина в 213

— А что делать этому фанту? — заговорщицки спрашивает Полина, держа мой пенал высоко над головой и глядя на Сударя, стоявшего спиной к нашему огромному импровизированному столу из парт. Все что-то жуют, пьют, глотают. У каждого на столе стоит кружка, тарелка с тортом или пирожным и горка конфет. Обсуждение игры идёт полным ходом, и все в предвкушении того, что мне предстоит сделать. Я же ем торт и ничего не подозреваю. — Пусть… Пусть… — Никита Павлович стоит к нам спиной, но мы все чувствуем его напряжение при придумывании задания для очередного фанта. — Пусть станцует вальс с человеком противоположного пола. Но! Избранник должен быть таким, чтобы пара либо вообще не общалась, чего у нас нет в классе, либо же общается абсолютно мало, и партнёр никогда бы не пригласил другого на танец. Все взглянули на меня. Я немного охуел от информации, но принялся все-таки думать, кого же пригласить. Сударь, уже узнав, что это я тот самый фант, поставил на колонку медленную песню. Класс дружно завыл в овациях, а я перебирал всех девочек в классе. — Клава! — сказал я, вставая с места и идя к ней. Это был лучший шанс для начала исправления ее отношения ко мне и в принципе к классу. Если не сейчас, то другого шанса может и не быть, поэтому я взял свои яйца в кулак и решился на танец с ней. — Эм, че? — она по-своему сделала вид, что абсолютно недовольна происходящим, но мне уже было все равно. Потянув ее за запястье, я вывел Клаву на середину класса. Положив руки на ее талию, заставил ее танцевать. Ее лицо выражало недовольство, но это видели и одноклассники, которые уже принялись обсуждать мой поступок, но главное то, что чувствовал я: ее быстрое сердцебиение и нервозность. Она нервничала. Все-таки, Высокова не так уж и уверенно себя чувствует на публике, если ее выбить из колеи. Да, это образ, однозначно. — Почему ты так груба с нами? — тихо спросил я. Она отвернулась. Да, разговор не задался с самого начала, но теперь ее руки аккуратно дотрагивались моих плеч. Следовательно, Клавдия делала шаги навстречу. — Мне так нравится. Какая разница вообще, мы уже школу заканчиваем. — старания противно отвечать не давались успешно. Голос Клавы дрожал, предательски давая мне понять, что это щепетильная для нее тема. — Мы просто хотим помочь. Мы не такие, как твой прошлый класс. Мы любим всех. Просто ты с самого начала повела себя ужасно, вот и все. — я уже не замечал ни музыки, ни людей за столом. Самое главное было для меня — достучаться до нее. — Сделай шаг навстречу нам — сделаем шаг и мы. Договорились? Она посмотрела на меня глазами маленькой беззащитной девочки, которую бросили, а теперь наконец дали некую надежду. — Я… Я попробую. Спасибо. — она шепнула мне на ухо лишь одну фразу, а после вернулась на свое место, услышав окончание музыки. — Теперь у нас есть голубки, ха-ха. — О, да! Мне не нравились эти возгласы с разных концов стола, но пусть лучше так. Потом будет легче объяснить, что мы друзья, нежели держать в себе злость и неприязнь к сломанному в душе человеку. На меня были направлены взгляды Полины и Стаса, которые не понимали моего действия, но успокоив их кивком, я продолжил пить чай. — А можно я попробую? — подняв руку, спросила Клава. Все удивились, но по лицам было видно, что некая радость появилась, ведь просьба Высоковой была для нее совсем нестандартной. К тому же, была не нахальной, а спокойной. Сударь кивнул. Она стала на место Никиты Павловича, и игра продолжилась. Контакт налажен, у меня получилось… После четвертой кружки чая я решил сходить в туалет. На часах уже было около 6, и некоторые из нас уже ушли. Остались самые стойкие и самые веселые. Выйдя в коридор, я увидел Масленникова на подоконнике, отчего удивился, ведь тот говорил, что пойдет домой и вряд ли покажется на нашем сладком столе. Я сразу улыбнулся и пошел к нему, но на его лице не было такой же улыбки. — Дим, а что ты… — Стой на месте. — голос был серьезнее некуда, и я напрягся. — Ты чего? — То есть сначала ты на меня орешь, что я ее к себе зову, а потом ее на танец приглашаешь, шепчешься с ней там, смеешься. Да? Ясно. Мой дорогой любимый учитель приревновал. — Эй, Дим, ты чего, я просто… — Что просто? — он вскочил с подоконника, подходя ближе. — Ты знаешь, какой ревнивый я. Я знаю, точнее узнал, какой ревнивый ты. Зачем ты это делаешь? — Я хотел наладить контакт. — Чего? Иманов, ты вообще понимаешь, что говоришь? То есть мне нужно терпеть, что ты обжимаешься с какой-то нахалкой ведь ты «налаживаешь контакт»? — дистанция между нами становилась все меньше, и мне стало страшно. — Не подходи! — сказал я от неожиданности. Дима остановился, удивившись. Ступор. Я слышу его дыхание как собственное. — Ты меня… Боишься? — он склонился прямо над моим ухом, а мои органы все сжались от страха и напряжения. В этот момент ярости, ревности и гнева я не узнавал своего Диму. Мне стало страшно, я боялся, что он может сделать что-то со мной, ведь старше, сильнее и больше. Хотя я знал, что он никогда такого не позволит. Возможно, это был инстинкт самосохранения, но в следующую секунду, когда он схватил меня за запястье, я почувствовал себя кроликом, загнанным в угол. — Не бойся. Я тебя больше не трону. Его шаги звучат так громко для меня. Эхо от его ботинок разносится по всей школе, отчего становится еще более жутко. На моем запястье остался красный след от его пальцев. Что на него нашло? Я никогда не видел его таким. Все-таки, ревность делает с людьми невероятные вещи. Мне было теперь неприятно сидеть с ребятами, я хотел домой... Но было страшно идти к Масленникову. Я надеялся, что завтра все будет хорошо, и это всего лишь приступ ревности. Я все-таки продолжаю свой путь к туалету и только сейчас понимаю, что он был пьян.