Наследники теней

      До прихода новогодних гуляний считаные дни. Люди словно пробудились — так стараются завершить всё то, что откладывали на протяжении всего года: подписать сделки, закупить подарки, помириться с близкими; и Цзинъи невольно оказывается втянут в водоворот «завершающихся» дел.       — Извините, что выдернули вас накануне праздников, господин Лань, — сотрудница банка кланяется, приветствуя.       — Тесты выше всяких похвал, служба безопасности подтвердила данные вашей анкеты, и мы хотели бы взять материал в работу как можно скорее, — вторит другая сотрудница, один в один её коллега. Брать на убалтывание клиентов однояйцевых близнецов — забавная тактика.       — Праздники — прекрасная возможность подарить близким что-то особенное, большее, — улыбается первая.       — Ещё раз просим прощения за доставленные неудобства, — вторая кладёт перед Цзинъи папку с документами информирования-согласия. Цзинъи не раз знакомился с этими бумагами до того, как обратиться сюда, но и в этот раз с кивком приступает к повторному изучению прав и обязанностей. Появляется чашка чая: господин Лань может не спешить. Цзинъи расставляет галочки, где считает нужным, и девушка, которую Цзинъи мысленно обозначил как младшую, заглянув в бумаги, тихо спрашивает:       — Вы хотите, чтобы по достижении совершеннолетия данные о вас были раскрыты?       — А что такого?       — Простите, только уточняю. Обычно наши клиенты предпочитают анонимность. В вашем случае, с таким количеством донаций… это не совсем стандартно.       — У каждого свой способ помогать миру. И, конечно, только на усмотрение матери и по желанию ребёнка, — Цзинъи ставит подпись, замечая, как сотрудница залипает на его пальцы.       Когда с ворохом бумаг завершено, Цзинъи понимает, что они остались с «младшей» наедине. Шуршат листы — девушка собирает их в папку, электронные часы перещёлкивают секунды, чай закончился. Девушка ведь не медлительная, нет. Она явно чего-то ждёт, но официальный кабинет не позволяет заговорить первой.       — Это всё? Я могу быть свободен?       — Да. Спасибо, что оперативно откликнулись, господин Лань.       — Вы тоже как-то быстро откликнулись, — улыбается Цзинъи.       — Наличие детей у донора является неоспоримым плюсом, господин Лань.       — Проводите меня? Боюсь заблудиться в ваших стеклянных лабиринтах, — говорит Цзинъи, и девушка алеет нежным персиком: до чего ж миленькая.       У выхода близняшка окликает его, кокетливо заправляя прядь за ухо:       — Господин Лань, у меня сейчас перерыв на обед. Мы могли бы… Отобедать вместе. Если… Или я угощу вас чаем, если вы не голодны.       Цзинъи приподнимает бровь: этот мир определённо изменился в лучшую сторону. Женщины берут инициативу в свои руки. Как мило.       — Я бы с удовольствием, госпожа…       — Ху Ян.       — Очень приятно, госпожа Ху Ян. Но мне надо сейчас в аэропорт, встречать друга.       — Он такой же красивый?       — Он с невестой. Так что… может, в другой раз. Дадите мне ваш контакт в WeChat?       Когда Цзинъи трогается в сторону аэропорта, он уже напрочь забыл о милой близняшке. Впрочем, так случается. Он слишком рано понял, что нравится женщинам. И слишком поздно — что именно это его и погубит.

***

      По табло рейс уже минут тридцать как приземлился. Но быть пожранным разноцветной толпой встречающих международные рейсы, расплющенным между гигантскими букетами и плюшевыми медведя́ми-переростками не хочется, и Цзинъи ожидает чуть в стороне. Отправляет Сычжую сообщение с координатами и личное фото на фоне автомата с напитками на случай, если тот забыл, как он выглядит. Застывшее людское море приходит в волнение, и Цзинъи вытягивает шею, всматриваясь, ища высокую фигуру Сычжуя, как его отвлекает оповещение WeChat:       «А какие планы у вас на Новый год?»       Та самая близняшка набралась ещё большей смелости за обедом. Цзинъи усмехается: как бы красиво ответить, чтобы и не отказать, и ничего не пообещать ненароком? — вдруг выцепляет взглядом пару вдалеке от толпы встречающих — мужчина и женщина, оба в чёрном. Рядом — два огромных чёрных чемодана, у мужчины через плечо — дорожная непритязательная кожаная сумка. Мужчина оборачивается, оглядываясь по сторонам, — Сычжуй!       Цзинъи одёргивает себя, чтобы не орать через весь холл и не мчаться бросаться другу на шею, напугав тем самым его избранницу. Даёт себе время понаблюдать за парой. Она — высокая, под стать Сычжую, стоит спиной, волосы собраны в пучок на затылке. Грациозно, по-кошачьи потягивается всем телом, чуть встав на носочки, разминает длинную шею пальцами, потом сдёргивает резинку. Длинные иссиня-чёрные волосы тяжёлым каскадом осыпаются по плечам, восстанавливаясь в своей природной форме. И здесь не обошлось без дорамной эстетики.       Цзинъи невольно усмехается. Что Лин, что Сычжуй! Стоило ехать на другой конец света, чтобы привезти… китаянку?       — Сычжуй! — Цзинъи срывается с места и летит к другу, сминая его в объятиях. — Лань Сычжуй! — обнимает его за плечи. — Сколько зим! А-а-а, дай на тебя посмотрю! — Чёрная водолазка, чёрные джинсы, туфли чёрные, чёрный плащ. — Ты что, теперь в европейском трауре? — и тут же к обернувшейся спутнице, переключается на английский. Потому что она совсем не китаянка!       — Сычжуй раньше ходил весь в белом, это у нас считается цветом траура. И вот он возвращается из другого мира, где белый цвет радости — же? да? — и он снова в трауре. Ха! Хорошо, что некоторые вещи не меняются. Я Лань Цзинъи, его верный первый друг и доверенное лицо, — Цзинъи кланяется молодой женщине.       Выпрямляется — и замирает. Черты лица — как у хищника. Не миловидность, не «киношная» красота, а что-то дикое. Чёрные глаза, прямой нос, высокие скулы. Губы — чёткие, живые. Не татуаж. Природное. Первозданное. Чёрное платье с круглым вырезом обнажает ключицы, и взгляд сам скользит ниже — к высокой груди. И всё это — в спокойствии, без намеренной сексуальности. Просто есть.       И с чего он принял её за китаянку? Выбор Сычжуя видится если не странным, то провокационным.       — Цзинъи, мой друг детства, и ещё любимый голос анимационных фильмов, — говорит фоном на английском Сычжуй. — Сит’аль — моя невеста.       — Очень приятно, Цзинъи, — Сит’аль протягивает руку для пожатия. Сухая сильная ладонь с изящным маникюром на длинных ногтях.       — Странно, что с такой внешностью — и актёр дубляжа, — Сит’аль чуть наклоняет голову, оценивающе рассматривая Цзинъи. О боги, он уже и забыл, когда ему было неловко!       — Так безопаснее. Ну что, идём? — Цзинъи по-хозяйски берёт второй чемодан и приглашает к выходу на парковку.       В машине Сычжуй садится рядом с водителем, Сит’аль с комфортом устраивают на заднем сиденье. Цзинъи не скоро приходит в себя, находит нужные слова для беседы, но всё посматривает в зеркало заднего вида на внезапную пассажирку. Сит’аль с интересом разглядывает городской пейзаж за окном, дивится развязкам, и блики от окон, фонарей и дорожных знаков причудливо окрашивают её лицо.       — До сих пор поверить не могу! — наконец вскрикивает Цзинъи, и Сычжуй мягко улыбается. — Там все с ума сходят от любопытства. Но и тут я их опередил. Надолго?       — До конца праздников. Может, надо будет задержаться по поводу студий с мастером Вэем.       — Мы ещё планируем навестить матушку! — радостно включается Сит'аль. Судя по всему, ей пока тут нравится, и хочется, чтобы нравилось подольше.       — О… Ну это… Правильно, — Цзинъи скашивает взгляд на Сычжуя, но тот даже в лице не меняется: талант от Лань Ванцзи держать покерфейс. Лишь начинает перебирать ленту кроваво-алых бусин, что намотаны на манер чёток вокруг запястья.       Чтобы сгладить вину за неожиданный выпад, Цзинъи сыплет легендами и сказками, и импровизированную экскурсию — истории о водных драконах, древних пагодах, почтенных монахах — Сит’аль слушает с почтительным вниманием; и это не вежливость, когда боятся обидеть собеседника, — она увлечённо задаёт вопросы.       — А как у вас проходит Новый год? Видела карнавальные шествия китайской диаспоры в Бостоне и Нью-Йорке, но мне кажется, здесь будет иначе.       — Конечно иначе! Это целый период жизни. Ну и скорее наш Новый год — приветствие и ожидание тепла. С него начинается весна в Китае! И каждый день имеет свою традицию. Вот сейчас мы едем на… молчу-молчу! Сычжуй, видимо, хочет сделать сюрприз.       — Так будет интереснее.       — Ха, Цзинъи, а вы знаете, что Сычжуй не любит сюрпризы? — меняет тему Сит’аль, улыбаясь тёмными омутами зеркальцу заднего вида.       — К сожалению, — хмыкает Цзинъи, отмечая, как тень пробегает по лицу всегда радушного и улыбчивого Сычжуя.

***

      Пристань сверкает гирляндами на подъезде. Главный дом светится огнями, заманивая путников теплом. Пусть это и не традиционная китайская постройка, которая производит вау-эффект на туристов, но есть в нём своё очарование.       — Вот и на месте! — Цзинъи мягко паркуется на стоянке для членов семьи. — Если будете интересоваться традиционной архитектурой, то это к нам, в горы. Историческая часть поместья Гусу Лань прекрасно сохранилась. Для прохода в Гусу раньше требовался жетон-пропуск, но когда старший господин Лань женился, его сердце смягчилось. Думаю, Сычжуй ещё покажет вам свою историческую родину!       — Было бы здорово. Но не хотелось бы быть навязчивой, — Сит’аль выходит из машины, принимая руку Сычжуя, в то время как Цзинъи вытаскивает чемоданы из багажника.       — Чувство, что вы тут на год, не меньше!       — Это подарки. Мы привыкли налегке. Много путешествуем по работе по стране.       — В Штатах есть то, что не произведено в Китае? — Лин в сопровождении звонкого лая направляется к ним, пожимает руку Сычжую.       Когда-то Цзинъи откровенно бесился, когда самый мелкий а-Лин, их нежная фиалочка и принцесса, нагнал и перегнал их с Сычжуем в росте. Он даже главу Цзян перегнал! Вэй Усянь поговаривает, что ростом Лин пошёл в отца, а сердцем — в мать.       На Цзинь Лине передник в муке, и сам он перепачкан мукой — аж брови и волосы побелели.       — Надеюсь, вы в полёте выспались, потому что никто вас не отпустит! Цзинъи, тебя это тоже касается! — Лин выхватывает один из чемоданов и деловито волочит по гравию. — Со второго этажа открывается отличный вид на озеро!       — В чём подвох? — уточняет Сычжуй, идя с Сит’аль за Лином, в то время как шествие замыкают Цзинъи с Фиником.       — В соседней разместился Вэй Усянь.       — Я согласна, — улыбается Сит'аль. — Люблю виды на озеро.       — Вот и славненько, — усмехается Лин. — Моя, между прочим, с другой стороны от них, так что… Почти по-братски!       — Цзинъи, давай чемодан и двигай со всеми в кухню!       — Я вообще-то не собирался…       — Раз уж ты здесь, ты не позволишь мне продуть Усяню!       — Командная игра?       — Индивидуальный зачёт! — Лин, громыхая чемоданами, поднимается на второй этаж. Финик грозно лает на гостей, перекрыв пути отступления, деловито направляет человеческое стадо на кухню.       Лань Сичэнь тонкой соломкой шинкует овощи, глава Цзян в провокационном выцветшем, видавшем виды переднике «I kiss better, then i cook», взбивает и мнёт тесто.       — А вот наш дорогой сын! — Вэй Усянь открывает объятия Сычжую, и тот, пачкаясь мукой, обнимает мужчину в ответ. Лань Ванцзи лишь сдержанно кивает, но его глаза наполняются нежностью, он протягивает Сычжую и Сит’аль два передника.       — Цзинъи, спасибо, что позаботился о них, — глава Цзян вытирает руки о передник и наливает в рюмку какую-то настойку.       — Я за рулём, глава Цзян.       — Умоляю! — Лин возникает из-за спины, хлопая по плечу. — Вызову тебе водителя, будешь как у богов за пазухой. Когда мы в последний раз собирались?       — Инъюэ в очередной раз отлынивает от грязной работы? — невольно вырывается у Цзинъи.       — Инъюэ поехала помочь старшей сестре с ребёнком и приготовлениями, — Лин раскладыаает говяжий и куриный фарш и креветки по мискам.       Лань Сичэнь не отрывается от шинковки овощей, глава Цзян доливает себе ещё чуть-чуть, Вэй Усянь возвращается к выбору специй, отдавая предпочтение самым ядрёным. Щёлкает вскипевший чайник, и Лань Ванцзи уточняет:       — Кто будет чай?       — Можно кофе? — просит Сит’аль. — Если нет, я привезла с собой. На всякий случай. Он в вещах.       — Сит’аль жить не может без кофе, — улыбается Сычжуй.       — Сейчас сварю, — Лань Сичэнь идёт к шкафчикам. — Вы любите со специями или без?       — И на меня. Пожалуйста, — глава Цзян не может устоять перед кофе.

***

      — Условия очень просты, — объявляет Лин, когда Сит’аль, Сычжуй и Цзинъи, повязав фартуки, занимают свои места у кухонного острова, а глава Цзян кидает брату розовую резиновую перчатку для правой руки. — Проигрывает тот, у кого самые уродские пельмени! Погнали!       — Хм… а кто обычно на последнем месте? — щурится Цзинъи.       — Наш драгоценный племянник, — скалится Вэй Усянь, пуская плошки с фасованными специями по столу для всех участников кулинарного шоу.       — Теперь понятно, почему ты уболтал меня остаться. Сит’аль, Сычжуй, Лину просто надоело быть каждый год в хвосте. Серьёзно? Ты не можешь обогнать даже Вэй Усяня?       — Вэй Ин — тренируется, — вступает Лань Ванцзи, и Цзинъи прикусывает язык: во многом Усяню мешает эта бесформенная перчатка, поэтому он больше орудует левой рукой, отчего замедляется.       Сычжуй наклоняется к Сит'аль помочь, как вмешивается голос главы Цзян:       — Помогать друг другу запрещено!       — Давайте я проконтролирую, — усмехается Цзинъи, вклиниваясь между Сычжуем и Сит’аль. Она рассматривает ингредиенты и то, как другие ловко раскручивают, формуют тесто, кладут в него начинку и защипывают.       — Ювелирная работа, господин Вэй.       — Вы очень добры, Сит’аль. Сычжуй, проснись! — Вэй Усянь подмигивает Сычжую, который заторможенно раскатывает тесто, вперившись в начинку.       — Джетлаг, наверное, — подхватывает Сит’аль, дублируя действия жениха. — Обычно он легко переносит перелёты, но это путешествие было непростым.       — Та-а-ак, и ка-а-ак? — Цзинъи кайфует от структуры теста, ловко и нежно раскатывает, делит стаканом на ровные кружки, как фокусник, посыпает мукой, миксует специи с фаршем и защипывает начинку, не без удовольствия ловит злобный взгляд Лина, который сдувает челку, глядя на своё пельменное недоразумение.       — Как вы познакомились? Сычжуй говорил, что у него кто-то есть, но никогда не открывался нам. Сколько вы вместе?       — Дайте подумать… Лет… Пять?.. Пять лет, — Сит’аль отпивает из крохотной фарфоровой чашечки кофе и жмурится от удовольствия.       — И всё это время ты молчал?! Ты скрывал её он нас пять лет! Вот это выдержка… А может, на это причина есть? — Цзинъи как гончая, что напала на кровавый след.       — Мы не были готовы.       — Да ладно тебе! Вот, Сит’аль, я всегда готов, открыт к диалогу. Сычжуй… ну, он всегда был скрытный.       — Аха. Особенно когда было что скрывать… итить! — Лин надавливает на многострадальный пельмешек, и начинка брызжет в главу Цзян, что сосредоточенно, молча и почти медитативно лепит напротив племянника.       — Да ладно! Сит'аль, ты что, была замужем?       — Колотить! — икает Лин, снова попав начинкой в дядю.       — Ты научишься когда-нибудь соизмерять свою силу?! — глава Цзян переводит на него тяжёлый взгляд с чуть приподнятой бровью. Лин молча пыхтит над своей армией нежити.       — Лин, не иначе наш Сычжуй боялся конкуренции. Сит’аль, ты знаешь, мы ведь с господином Цзинем входим в список самых завидных женихов!       — Ты хотел сказать, входили, — замечает Сычжуй.       — Ну, мы всё равно все трое — самые завидные красавцы Гуанчжоу, а поговаривают, что и всего Китая.       — И не поспоришь, — улыбается Лань Сичэнь.       У главы Цзян пельмешки грубоватые, местами разные, у Сичэня тесто настолько тонкое, что через него просвечивает начинка и Цзинъи опасается, не порвутся ли они до того, как их начнут варить. У Вэй Усяня на финишной тарелке полный разнобой в размерах, толщине и количеству начинки, зато сверху даже тесто сдобрено специями, отчего его пельмешки уже горят как угольки на белом фарфоре. В сторону тарелки Цзинь Лина смотреть физически больно — подавленное удручённое войско. Но если выбирать, чьи есть — творение Вэй Усяня или творение главы Дома Цзинь, Цзинъи не думая отдаст предпочтение второму. Просто… Для того, чтоб есть стряпню господина Вэя, надо или сильно любить острое (сильнее, чем среднестатистический китаец из долины Сычуань), или безусловно любить господина Вэя.       Цзинъи порхает пальцами, заполняя пустую тарелку готовыми аккуратными пельмешками. Движения же Сычжуя, в отличие от Цзинъи, спокойные и механические, как будто копируют Лань Ванцзи, но вместе с тем точные и выверенные. Ни грамма театральности и шоу, но ни одного изъяна в пельмешках — как заводские. Размер, форма, защип — армия клонов.       — Ну… раз Сычжуй выбрал тактику отмалчиваться, спрошу у тебя. Сит’а-а-аль, вы все эти пять лет состояли в отношениях?       — Да, — Сит’аль так увлечена попыткой скрепить рассыпающийся пельмень, что даже не смотрит в сторону Цзинъи.       — И вы были замужем?       Сит’аль улыбается шире, ярче — похоже, ситуация её забавляет.       — Сычжуй, если тебе неприятно, просто скажи этому придурку заткнуться, — вклинивается Лин.       Сычжуй только поводит плечами, кладёт финальный пельмешек на тарелку и вытирает руки полотенцем, уводя взгляд с Цзинъи на Сит’аль. О, если бы Сычжуй мог испепелять, от Цзинъи осталась бы кучка пепла. Но это лишь ещё больше раззадоривает, и, кажется, Сит’аль тоже.       — Скажем так, — Сит’аль поднимает голову, улыбается, переводит взгляд с Сычжуя, который трёт уже давно чистые руки, забирает у него полотенце, — состояла в очень непростых отношениях. Это была моя инициатива, чтобы Сычжуй никого не посвящал. И мне даже представить страшно и больно, через что он прошел за это время. Как непросто ему. Со мной. Он у вас, — Сит’аль гладит Сычжуя по предплечью, и тот накрывает её ладонь своей, — потрясающий.       На последней фразе Цзинъи становится неловко, Лин утыкается в свои недопельмешки, как будто хочет сбежать отсюда, глава Цзян хмыкает, мол, «напоролись, за что боролись?», глаза Лань Ванцзи сверкают едва сдерживаемой гордостью, а Лань Сичэнь с улыбкой чуть наклоняет голову набок, как будто тоже пытается разгадать эту головоломку, имя которой «Сит’аль».       — Сворачиваемся! Время вышло! — Вэй Усянь с ненавистью срывает кислотно-розовую перчатку.       Самыми элегантными пельменями, произведениями искусства, признаны пельмешки Цзинъи, а самыми… — назовём их странными — Сит’аль. Через несколько минут после того, как Сит’аль радостно выложила их на тарелку, они разошлись по швам и начинка выползла из половины. Так что их решили помиловать и в этот раз не варить. Но с удовольствием уплетали за ужином остальные творения. И вегетарианские от Лань Ванцзи, и острые от Вэй Усяня, и суровые от главы Цзян, и нелепые от Лина, и эталонно-заводские от Сычжуя. Даже вкус, несмотря на наличие почти у всех одинаковых ингредиентов, был разный.       Цзинъи провожали всей толпой уже за полночь, даже сонные Финик с Леди выползли со своих лежанок, чтобы удостовериться, что дорогой гость убрался восвояси. На дорогу ему и водителю, которого вызвал глава Цзинь для нетрезвого говорливого друга, надавали несколько лотков самодельных пельмешек. Отказаться — всё равно что оскорбить гостеприимного хозяина.       — Вот и от меня, — Сит’аль подаёт Цзинъи лоток со своим произведением искусства.       — Чистый импрессионизм, — Цзинъи заглядывает в прозрачный лоток: пельмешки успели схватиться в морозилке и уже меньше напоминают развалившееся нечто.       — Надеюсь, это съедобно, — улыбается Сит’аль. — Рада была знакомству, Цзинъи.       — Взаимно. Сычжуй… того, — Цзинъи обнимает друга на прощанье, но сказать, что он думает на самом деле, так и не выходит.