Наследники теней

      Лин ещё раз сверяется с навигатором и адресом в смс. Граффити потёрлись, местами их перекрыли новые. Всё тот же подъезд без консьержа и с нулевой социальной ответственностью. Неужели а-Цин не может позволить себе место поприличнее? А с другой стороны, может она и переехала, а у дяди старая информация? Лин так и не осмелился послать предупредительное смс, позвонить перед приездом. Но ведь тогда велик — сто к одному! — риск, что она его отошьёт ещё на моменте представления. В принципе, а-Цин вообще может не появиться здесь. Так он хотя бы попытался.       Лин с тревогой вслушивается в шаги, гудение лифта, кривится от запаха мусоропровода и не находит места, куда приткнуться, — пока не открывает почту: налаживание рабочих процессов увлекает с головой, а когда вдевает капельки наушников, всё идёт в разы спорее и веселее…       — Ты что здесь забыл? — тень падает на экран телефона.       Пигалица с накинутым на глаза капюшоном чёрного худи едва ли достаёт ему до линии сосков. Но стоит отдать ей должное: вселять ужас а-Цин по-прежнему умеет.       — Привет, — Лин давит лыбу придурочного (дождался-таки!) и засовывает телефон в карман джинсов. — Ещё раз. Думал, не дождусь.       — Так и не дождался бы, если б на экстренное дежурство поставили, — а-Цин, не церемонясь, тянет главу дома Цзинь за кашемировый пуловер, давая понять, чтобы он отлип от двери и дал пройти.       — Не иначе судьба, — Лин становится боком, нависая над а-Цин.       — За такое можно и присесть, — а-Цин спокойно открывает дверь.       — Да ладно! За что?       — За вмешательство в частную жизнь, — а-Цин захлопывает дверь у Лина перед носом.       Ну и что она имеет в виду? Ну вот может он и с пустыми руками, так не факт, что это действительно её адрес. Или он должен был явиться с букетом цветов? Так они вообще по сути едва знакомы. Так, побывали в общей переделке в юности. Лин раздражённо набирает номер а-Цин — звонок сбрасывают. Что ж… Сама напросилась! Лин жмёт на входной звонок, и бренчание раздаётся по ту сторону двери. Так громко, что даже Лин морщится. И, словно извиняясь, легонько барабанит в дверь.       — Я же только поговорить, а-Цин. Чего ты бесишься? Если у тебя какие-то другие планы, просто скажи. Встретимся в другой раз. Когда и где…       Дверь распахивается.       — …тебе удобно.       А-Цин молча стоит сбоку, давая понять, что терпение её не безгранично и если Лин не воспользуется приглашением сейчас, то второго шанса не будет. И Лин, прикусив самодовольную улыбку, ныряет в полумрак крохотной квартирки.       Всё здесь словно законсервировалось на годы — та же мебель, те же фото на стене, те же раздражающие своим тиканьем дешёвые огромные пластиковые часы, наверняка вынесенные за ненадобностью из какого-то чиновничьего зала ожидания. Будто и ничегошеньки не изменилось с его последнего визита, когда, сидя на барном стуле с сидушкой из растрескавшейся экокожи, едва доставал носком кроссовка до пола. Только измельчало. И если непрошеное вторжение его совсем не смущает, то обстановка словно вытесняет, выдавливает собой, ограждая хозяйку от проблемного гостя.       А-Цин же словно не чувствует этого. Зажав губами тлеющую сигарету, умудряясь не задеть его ни бедром, ни локтем в этом крохотном пространстве кухни, подходит к столешнице; щёлкает кнопка чайника. Движения ленивые, гипнотизирующие, и вот Лин не может оторвать взгляд от чернильного витиеватого узора рукава татуировки, что стекает от плеча до самого запястья, перекрывая кожу. Тело, что под ворохом оверсайза и нелепых разлетаек всегда казалось ему обманчиво щуплым, — в домашних спортивках и великоватой мужской алкоголичке (и в голове уже роятся странные, неуместные мысли — чья?) сухое и жилистое. Красивое. И вот уже взгляд невольно скользит по лопаткам, ещё не тронутым кистью мастера, пояснице. Досадно, что за майкой не видно венериных ямок и той-самой, сползающей ниже и ниже татуировки… Он бы на неё посмотрел.       — С сахаром?       — А. Да… — сглатывает Лин, и кончики пальцев предательски горят.       Перед ним пепельница с початой пачкой и зажигалкой. Вытаскивает сигарету, закуривает и тут же заходится кашлем: су-у-ука… Как. Же. Он. Отвык. От настоящего табака. Аж глаза слезятся.       — Вообще-то на столе есть леденцы, — выдыхает она дым со смешком.       Как всегда: ни грамма сочувствия. Стерва.       — Чай дорогого гостя, — ставит рядом чашку с толстыми стенками и трещиной по ручке. Тяжёлая. Не чета его прозрачному фарфору.       — Ты никогда не умел производить впечатление на девушек, — усмехается, садясь напротив. Тушит сигарету в пепельнице, и мягкий дым вьётся у её лица, шеи, как приручённый. Та же причёска, та же улыбка, тот же прищур глаз. Только всё иначе.       — Откуда знаешь?       — Пф… Кто ж не знает.       — Почему впустила?       — Соседей пожалела.       — А я уж подумал, что обо мне побеспокоилась, — хмыкает, делая глоток чая. Странный, ни разу не отвратный, но точно не покупной. Сичэнь бы оценил.       Даже если Лин и знал раньше, зачем пришёл, то теперь, сидя напротив, — понятия не имеет. Ни зачем пришёл, ни что и о чём говорить. А-Цин первая нарушает тишину: кладёт на столешницу кольцо.       — Ты забыл.       — Почему оно у тебя? — он с закрытыми глазами и на ощупь узнает свое обручальное кольцо, сделанное по его эскизу, с гравировкой «отныне и навек» на внутренней стороне.       — Знала, что придёшь сюда, — равнодушный глоток чая.       — Точно. Забыл… — берёт кольцо, крутит его в руках, словно видит в первый раз. Уже не стыдно за свою юношескую, граничащую с идиотизмом наивность. Наверняка она читала гравировку. Прищуривается, смотрит через кольцо на кухню, на этот чужеродный мирок. Переводит взгляд на а-Цин Она в фокусе, остальное — не нужно.       — А у тебя как?       — Всё так же, всё те же, всё там же.       — Ты лесбиянка?       — Странный вопрос для первой встречи.       — Измеряю свои шансы на будущее.       — Подсказываю, — а-Цин кивает на кольцо в его руках. — Никаких.       — В нашем обществе это не значит ровным счётом ничего, — Лин прячет кольцо в карман.       — Может, оттого у нас такое общество?       — Слушай, а как оно вообще работает? Ну, как должно работать? Весь этот брак, супружеский долг, клятвы. Ведь у других как-то работает?       А-Цин пожимает плечами, потягивая чай. Лин кивает в ответ и возвращается к щербатой чашке. Пьют в молчании, доливая кипятка, словно пусть и говорить не о чем, но не хотят, чтобы момент завершился. Наконец Лин ставит пустую чашку на стол.       — Можно я ещё приду?

***

      После женитьбы Лунный новый год Лин отмечал, как и полагается семейному человеку, — с семьёй жены. Среди гвалта и смеха её младших сестёр, алых конвертов, материнской ласки хозяйки дома и отеческих вздохов «спасибо, что терпелив к нашей дочери» тестя. В этот раз, когда ставит жену перед фактом, что этот Лунный год он, как и договаривались, встречает в Пристани, а она может, как обычно, поехать к семье или… отдохнуть на своё усмотрение, Лин уверен, что будет скучать. Но Вэй Усянь обладает талантом рассказчика, Финик приятно греет стопы своим жопцом под столом и выражает недовольство, когда Лин шевелится.       Жене Лин шлёт пожелание «Хорошего Нового года!» с групповым фото: глава Цзян стоит рядом с Сичэнем, Сит’аль держит на руках тяжеленного Финика, Сыжчуй придерживает Сит’аль, Усянь прирос подбородком к плечу Лань Ванцзи — и все они в красных свитерах разного фасона и пошива, — после чего блокирует телефон и прикапывает его в рисе к денежным деревьям. Всегда можно сказать, что уронил и намочил. Лань Ванцзи, как будто они всё ещё дети, чинно раздаёт алые конверты Сычжую и Сит’аль, и два Лину — будет время, передаст Инъюэ.       По окончании ужина высыпают на пристань, зажигают искристые столпы огней, дудят вразнобой и от души в громкие дудки, отгоняя злых духов так старательно, что главу Цзян перекашивает, а Усянь закрывает уши Лань Ванцзи. Любуются игрой света на водной глади озера, всполохами искр в ночной прохладе неба и звёздами, до которых, кажется, рукой подать.       Сычжуй просит слово. Финик повторяет, проносится лаем по всем гостям и с чувством выполненного долга возвращается к Сычжую в полной тишине. И даже лес затихает, внемлет. Лин теребит в руках хлопушку, а Усянь зажигает всем бенгальские огни от своего, окружая свечением Сычжуя и Сит’аль, словно что-то знает, не только посвящён, но и планировал это таинство.       — Сит’аль, сегодня, при самых близких свидетелях прошу: будь моей спутницей на пути жизни.       — Да… — кивает Сит’аль, в то время как Сычжуй бережно берёт её руку и надевает помолвочное кольцо. Серебряные огоньки фейерверков скачут по граням бриллианта.       Сит’аль хочет стереть выступившие слёзы, но Сычжуй отводит её руку и целует невесту так, что Лин в жизни бы не подумал, что их воспитанный мальчик так может: глубоко и даже яростно. Лин дёргает хлопушку за хвост, осыпая пару сверкающим конфетти, и Финик с Леди заходятся в радостном лае.       Потом все отогреваются глинтвейном и чем покрепче перед камином на коврах в гостиной. Глава Цзян откинулся спиной на кушетку, расслабленно прикрыв глаза, Сичэнь положил голову ему на колени; Лань Ванцзи собирает с Усянем кубик-рубик, и тот навалился на мужа со спины, уткнув острый подбородок ему в плечо; Лин, как в детстве, валяется на животе, болтая ногами в воздухе, всматриваясь в пламя огня.       Удивительно, но он совершенно не помнит своей помолвки. Как это происходило? Что он говорил? Да, там было невъебически дорогое кольцо, потому что у невесты главы дома Цзинь должно быть всё самое лучшее. Так и было. Всегда. Но детали… Что он испытывал? Как вела себя Инъюэ? Всё стерлось, погребено под насущными заботами, недомолвками — и вот соломинка переломила хребет верблюда.       — Какие у вас планы? — спрашивает Усянь Сит’аль.       — Я хотела бы погрузиться в вашу культуру, прожить каждый день, как по традициям.       — О! Потом расскажешь! Даже я не в курсе, какие там тонкости, — смеётся Лин.       — Завтра просто отсыпаемся. Такова традиция этого дома. Кто начнёт бесоёбить раньше двух дня… — предупреждает глава Цзян.       — Да-да… переломаешь ноги, — Лин кладёт голову на Финика, и тот сердито бурчит, но терпит. От него тащит сладкой псиной.       — Вы уже решили, в какой храм поедете на второй день? — спрашивает Сичэнь.       — Пока не думал об этом, — Сычжуй гладит Сит’аль по плечу, а она сцепляет их пальцы в замок.       — Можете помолиться с нами, — говорит глава Цзян, и Лин отворачивается к пламени: это глаза от жара щиплет. И ничего, что дядя ему и Инъюэ такого никогда не предлагал.

***

      Цзинъи вваливается домой буквально за полчаса до наступления Нового года. Тишина пустой квартиры в дни больших праздников — непривычно. Раньше он праздновал Новый год с семьёй, после развода — где угодно, только не дома. Здесь нет ни традиционных украшений, ни непосредственного бардака — годы в общежитии Гусу выдрессировали поддерживать чистоту и порядок, если не внутренние, то непременно внешние. Его нынешняя съёмная квартира — свою он оставил жене — напоминает жилище сурового холостяка: минимум вещей, максимум практичности. На стенах нет даже постеров с его проектами, так свойственных нарциссическим типам личности. На деле ими можно обклеить всю квартиру, но такая аллея славы характерна только для студийных кабинетов.       Едва хочет снять лёгкое пальто, как звонит WeChat:       — С Новым годом, папа! — в окно видеочата поочерёдно высовываются пятилетняя старшая дочь и её верный рыцарь — сынишка трёх лет.       — С наступающим, мои мандаринки! Сколько конвертов собрали? — Цзинъи, так и не выпутавшись из пальто, проходит в квартиру, свет зажигается автоматически. Садится у компьютера.       — Дедушка и бабушка дали по конверту!       Они имеют в виду родителей жены, и Цзинъи безумно благодарен старикам, что не оставляют заботами ни внуков, ни дочь, в то время как его семья всё никак не успокоится попрекать его позором, на который неразумный Лань Цзинъи, побочная, вассальная ветвь великого рода Лань, почитаемого дома Гусу, обрёк их, свою супругу и детей.       — Привет, — в окошке, перехватывая младшего и сажая себе на колени, появляется жена. — Решили набрать тебя пораньше, а то вдруг какие планы.       — Спасибо, — Цзинъи улыбается бывшей жене: аккуратное длинное каре, собранное заколкой на одну сторону, красное ципао с высоким воротником расшито золотыми драконам. — Вы кого-то ждёте?       — Новый год же, — улыбается Ли Хуа, и щёки покрываются лёгким румянцем.       — И чего бы моим мандаринкам хотелось в следующем году? — меняет тему Цзинъи, и дети наперебой с удовольствием рассказывают о своих желаниях и хотелках! Пусть иногда они звучат фантастически, как полёт на Луну, армия монстров и нежити, но самое главное, что они есть. Он уже и забыл, когда хотел чего-то по-настоящему. Сын, захлёбываясь, пересказывает ему очередной мультфильм с его озвучкой, а дочь деловито поправляет брата, как вдруг раздаётся звонок в дверь, и малыш вскидывается:       — Дух пришёл! Прячемся! — Дети взвизгивают, бросаются кто куда.       — Нам пора. Хорошего Нового года, Цзинъи, — жена жмёт отбой связи, в очередной раз оставляя последнее слово за собой.       Цзинъи наконец освобождается от пальто, и желудок урчит голодом. Эта новогодняя вечеринка с европейскими коллегами — какое-то надругательство над культурой еды: ну что это за мини-порции? Что ещё за канапешки?       Шарится в холодильнике, пока не вспоминает о даре Пристани — нескольких лотках с пельменями разной степени съедобности. Включает приятную музыку, накаливает сковороду, поджаривает морозные пельмешки на сильном огне до румяной корочки, а потом, убавив огонь, оставляет томиться под крышкой, чтобы мясо как следует пропарить, чтобы внутри выступил бульон. Листает ленту, шлёт смайлы на неотвеченные сообщения. Вот и пожелание от близняшки из банка. И овердохера приглашений на тусовки, куда можно залететь в любой момент. Но сегодня почему -то хочется тишины и жареных пельменей. За окнами без штор взрываются фейерверки, громыхают салюты, подсвечивая кухню. Новый год наступил. Таймер щёлкает, и Цзинъи ссыпает пельмешки, добавив зелень, приставив соус, садится за стол в одиночестве, складывает руки в молитве, вознося благодарность богам за всё, что есть и будет, и приступает к первой в этом году трапезе.       Пельмешки Сит’аль очень даже съедобные. Жарка — вот что их спасло. В воде они бы просто распались на составляющие. Если подумать, для первого раза вышло недурно. Эта женщина всё никак не выходит из головы. Сычжуй, конечно, достойный преемник Лань Ванцзи — немногословен, только вместо покерфейса улыбка и бесячая вежливость. Всегда был скрытным, но в то же время Цзинъи был тем, кто всегда узнавал от него всё самым первым — касалось то прогулов, второго явления матери, исключения из университета или бегства в Бостон. И когда они взрослели, Сычжуй не заигрывал с девушками, как они с Лином, соревнуясь, кто больше номеров соберёт, не изучал статьи о том, «как целоваться, чтобы понравиться», а когда много позже втроём делились на созвонах новостями, Сычжуй так ловко уклонялся от вопросов о личной жизни, что в какой-то момент Цзинъи уверился, что Лань Сычжуй просто махровый гей. А вот оно что…

***

      Сун Цин ненавидит парки развлечений, линию метро в час пик, торговые центры, где, казалось бы, можно спрятаться от воспоминаний в толпе. И длинные выходные-праздники. Обычно справиться с бесконечным Новым годом помогает дежурство, но в этот раз её кандидатуру отклонили. Наверняка не обошлось без связей Сун Ланя. Иначе как они осмелились оспаривать её законное право? Наверняка ещё подтянулись конкуренты-молокососы, которые спят и видят, как выслужиться перед начальством. Жаль, она сама себя назначить на дежурства не может.       Цин отбрасывает телефон с сообщением отказа на запрос «может ли она ещё присоединиться? вдруг там нужна помощь старшей коллеги?» и стекает по дивану на пол, сверля взглядом громыхающий от музыки сверху потолок.       Когда-то она пыталась социализироваться через сайты знакомств, подружиться с кем-нибудь в интернете, чтобы провести новогоднюю ночь вместе*, но ещё в процессе подбора кандидатов мысленно всем ставила диагноз и в какой-то момент поняла, что безнадёжна.       Ночь за окном разрывается несанкционированными петардами и улюлюканьем гуляющих, заглушая звук телевизора. Цин переключается на канал исторических дорам, где очередной сын дракона пытается решить проблемы государства. Безобидная анестезия от жизни. С ней время и сутки пролетают незаметно. Самое приятное — заснуть под шепоток злодеев и плетение заговоров коварных министров.       И зачем этот странный ребёнок появился на пороге её квартиры?       Стоит задремать, как за окном снова что-то бухает и взрывается. Только первые часы Нового года, а её уже мучает мерзотное настроение, бессонница и — урчание в момент затишья — пустой желудок.       ____       *есть такие сайты и услуга для молодых людей, чтобы не ехать к родственникам и родственники не доставали, есть ли парень/девушка.