Глава V. Первый поцелуй
12 мая 2025 г., 10:21
а-Цин — 12 лет
Ян — 17 лет
Квартира Сяо Синчэня
Цин смущённо отводит взгляд, но уж очень манит ароматом утка из духовки, за которой господин Сяо сказал приглядывать. Сладкая газировка на какое-то время отбила аппетит, но её магия развеялась.
— Проголодалась? — Ян падает на стул рядом.
— Она всё равно ещё сырая, — вскидывается Цин на брата.
— Ты так и будешь гипнотизировать её взглядом? Будто так она быстрее зажарится.
— А что ты предлагаешь? — Цин растягивается на столешнице, действительно гипнотизируя взглядом серебристо-алый отсвет из духового шкафа.
— Как насчёт обсудить наше… будущее? — Ян подкидывает орешек, и когда тот приземляется в ладонь, ловко раскалывает его. В прихожей за входной дверью звенят ключи, громыхает…
— Док? Всё в порядке? — спрашивает Цин у прихожей.
— Кошелёк забыл! А вы как? — взъерошенная близорукая голова в очках с огромными диоптриями появляется в дверном проёме. — Сторожите? Отлично! Я пошёл! — док взмахивает рукой с кошельком.
— Ключи не забудь! — хором откликаются Ян и Цин.
— Точно! В двери забыл!
В коридоре слышится возня, и дверь наконец захлопывается. В комнате, во всей квартире становится душно. Но Цин знает, что это просто аномальная жара. Обычно Новый год они встречают, кутаясь в тёплые свитера и одеяла с подогревом. Нынешний год отличается.
— Этот дурик даже за мандаринами нормально выйти не может. И тут облажался, — хмыкает Ян, протягивая половину очищенного ореха Цин. — Так вот, о нашем будущем…
Цин проходит мимо, в гостиную, в которой с их приездом прописался доктор Сяо, хоть диван и не раскладывается. Спальню этот чудак в который раз отдал ей с Яном. В этот раз он даже продал двуспальную кровать и на вырученные деньги купил им две однушки — разве это не знак, что доктор Сяо всё решил!
— Пришло время двигаться дальше, малышка!
Ян идёт следом, засовывая очищенную половинку в карман спортивок, и извлекает новый орех. Позже, когда Цин будет расстроена, или за просмотром дорамы, он высыпет ей её часть «сокровищ» — это и заворожило её в первую встречу. Когда тебя никто не видит, не слышит, — и вдруг появляется кто-то с полными карманами сокровищ для голодной сопливой оборванки. Первый человек, который защитил её от побоев матери, приставаний отчима. Единственный, кому она была небезразлична.
Цин осторожно отводит занавеску: это точно не мандаринки. Какой-то амбал протягивает её доктору красивый пакет, и цветы, и коробку, похожую на конфеты, поднимает голову вверх, как чует слежку, и Цин едва успевает скрыться за шторой, причём готова поклясться, что эти взрослые сейчас там о ней с Яном говорят. Щёки пылают, будто она совершает какую-то непристойность. Когда Цин снова отводит штору, то видно лишь удаляющееся такси.
— Ты меня слушаешь? — Ян щёлкает орехи. Звук этот впервые раздражает.
— Душно, — Цин открывает узкую фрамугу до конца, впуская тёплый вечерний воздух.
— Говорю, пора двигаться дальше, — Ян обнажает клыки в хищной улыбке.
— У тебя скоро спектакль, Ян. И твои успехи впечатляют. Док уже освободил день, чтобы прийти. Я слышала, как он просил, чтобы тебя прослушали на кинопробы… Он говорит, ты очень талантливый.
— Аха. И без сопливых скользко. Ты дура? Или искусно притворяешься? Он в жизнь нас не усыновит, а-Цин.
— Ты тоже хочешь этого?
— Я хочу, чтобы всё было по чесноку. Как насчёт проверки? Одна-единственная проверочка — и всё!
Цин мотает головой, проходя мимо Яна на кухню.
— Или ты думаешь, что ничего не вскроется? Ты действительно думаешь, что они не докопаются, что случилось с нашими БЛАГОДЕТЕЛЯМИ? — Ян хватает Цин за руку. — А что будет, когда док узнает, что его малышка тоже причастна?
Цин вырывает руку, но Ян пиявкой следует за ней.
— Мы всё равно уйдём, так давай повеселимся напоследок! Ты просто не знаешь, от чего отказываешься! Пять минут!
Ян исчезает в их детской. Временной. Если так подумать, то док давно мог их спихнуть в распределитель и не заморачиваться. Неужели он действительно хочет их сохранить?
— Смотри, какой подарок от братца! — Ян вскрывает коробку, шурша лёгкой упаковочной бумагой.
— В костюмерной спёр?
— Какая разница! — из-под слоёв воздушной бумаги появляется не менее воздушный фатин юбки. — Как принцесса будешь! Всего пару капель, и наш святоша падёт, ты только представь заголовки: «Детский психолог домогался своей несовершеннолетней подопечной!» — кадры будут огонь! Я тут обзавёлся отличной камерой. Тебе только и надо, что довериться братцу Яну. Он никогда тебя не подведёт, ну же, а-Цин, — горячая ладонь Яна ложится на выступающие шейные позвонки, пальцы обрисовывают тонкую шею. — Я же никогда тебя не подводил. Что на этот раз?
— У тебя же спектакль… Актёрское будущее…
— Пф… да что ты заладила как маленькая! Нет у нас никакого будущего, кроме нас с тобой. А так они все охотнее поверят, что добрый док — ебучий педофил, чем что моя малышка причастна к «несчастным» случаям, что произошли с её опекунами. Ну же, а-Ци-и-и-ин…
Цин выбивает коробку из рук Яна.
— Ах ты шваль! — Брат цепляется взглядом за подарок, и этого как раз хватает, чтобы выхватить нож и сделать выпад в его сторону.
Упаковочная бумага мешается, и Цин попадает по воздуху. Ян перехватывает её руку с ножом и со всей силы, как разбивая грецкий орех, бьёт костяшками о столешницу. Цин воет от боли, выпуская нож на стол. Боль от толчка в поясницу застилает глаза, и Цин теряет равновесие, падает вперёд, проходясь скулой об острый угол столешницы. Она столько раз «спотыкалась» о неё, а док столько раз обещал зашкурить…. Не падает лишь потому, что Ян подхватил. Скулу щиплет, в глазах щиплет.
Мир замедляется, тишина завораживает. На кафель падают капли. Алые.
Цин проводит рукой по лицу — кровь.
— Я не хотел. Ты же знаешь, а-Цин, — голос Яна дрожит. — Дай посмотрю. Обработать надо, пока док не вернулся…
Цин кивает, и когда Ян рассеянно рыщет взглядом в поисках аптечки, тянется за ножом со столешницы и взвывает от боли.
— Шалава, как есть, — Ян вцепился в волосы и рывками тянет вниз, заставляя упасть на колени. — В кого ты такая упёртая? Дура! Знаешь, как режут свиней? Давай покажу!
Ян тянется свободной рукой за ножом, Цин бьёт ладонью со всей силы в пах, и Ян сгибается. Цин инстинктивно цепляется за него, чтобы подняться, и падают оба. Цин как букашка, раздавленная его весом, бездумно барахтается под ним, колотя руками по плечам и спине, и холод пробегает по позвоночнику, когда она чувствует, как что-то неприятное, горячее упирается через треники в пах. Цин затихает.
— Чего елозишь как ненормальная! — шипит Ян, но тон этот пугает её ещё больше. Такое сквозило в голосе отчима, второго опекуна, когда…
Остриё ножа торчит со столешницы над ними, и Цин, ни на что не надеясь, бьёт по ножке стола — «ну же!.. ну! Ещё чуть-чуть… пожалуйста…»
— А ты типа уже ничего, — Ян привстаёт на локте, глядя в раскрасневшееся лицо сестры. — И если так подумать, то мы даже не родственники… Это если вдруг тебя религиозность мучает… Ну, молчание — знак согласия! — И Ян накрывает губы Цин своими, она дёргается, сильнее ударяя по ножке стола.
Глаза распахиваются, когда лезвие перевешивает лёгкую пластиковую ручку и нож пикирует остриём вниз. Звякает об пол у лица. Цин тянется, но Ян перехватывает её руки в замок, прижимает к полу, нависая над ней, свободной рукой поднимает нож.
— Так на чём мы остановились? Кажется, это должен быть несчастный случай и он должен был упасть вот так?
Ян заносит нож над Цин, она чётко видит приближающееся лезвие: сначала он её изуродует, потом убьёт. У соседей гремит музыка. Вряд ли кто-то услышит её вопли. А может, он одумается, вставит ей кляп. Так она выиграет немного времени. Цин зажмуривается, готовая к удару и боли. Она ненавидит боль. Но вместо чувствует странное шевеление, как будто ветер разметал волосы и щекочет лицо. Открывает глаза, хмурится, потому что щекотка мешается со странной тенью. Нет, это не волосы, это чьи-то маленькие лапки ползают по ней. Переползают с брови и носа — и Цин видит застывшее, обезображенное отвращением лицо Яна. Как воин, что узрел лик Медузы горгоны: трясётся, глаза на пол-лица, рот раззявил — вот-вот слюни потекут. Лапки продолжают исследовать лицо: насекомое. С крыльями. Огромное. Оно перемещается на приоткрытые, ещё липкие от сладкой газировки губы. Бражник! Осмелев, тот перебирается с верхней на нижнюю, свалившись плотным брюшком между губ, и Цин захватывает его в рот: мохнатый, как молодой листок, чуть хрустящий, как орешек или чипсинка, — Цин не собирается пробовать его на вкус. Рывком приподнимается и присасывается к губам остолбеневшего Яна, запихивает языком мотыля ему в глотку. Нож выпадет из рук на пол, никого не задев, Ян воет ей в рот, ослабляя хватку, а Цин, высвободив руку, прижимает голову брата сильнее, проталкивая насекомое, пока у Яна не начинается судорога и он, вырвавшись от неё, как бешеный зверь мечется по кухне, убегает в полуприседе, натыкаясь на горшок с цветами, сбивая книги, подготовленную к новогоднему столу посуду, раненой зверюгой влетает в уборную, захлопывается. Оттуда доносится утробный стон со рвотой, и снова, и снова. Бесконечное полоскание перемежается рвотой.
Цин лежит на полу кухни, прижимает обеими руками нож к животу, и ей кажется, что это начало конца.
***
«Детская» — единственная комната, до которой не доносится дым. Или ей кажется? Цин закрывает глаза, свернувшись калачиком в кресле доктора Сяо, которое он принёс им из гостиной. Слёзы обжигают лицо. Даже если дымит утка — всё равно здорово! Это значит, что у них была новогодняя утка. Гирлянды утешительно подмигивают — она всё подготовила, всё украсила. Это должен был быть особенный, незабываемый праздник. Голова кружится. Хочется спать. Цин закрывает глаза… Треск огня, взволнованные крики доктора Сяо: — А-Цин! А-Ян! В комнату врывается насыщенный аромат кисло-сладкой свежести, яркий свет, ночная прохлада и недотёпа Сяо — перемазанный сажей, с ожогами на руках и сеткой мандаринов у распахнутого окна — А-Цин! А-Цин, ты в порядке? Я так испугался за тебя, — доктор Сяо садится перед ней на колени, встревоженно гладит по плечам. — Боги, спасибо, вовремя успел! — её прижимают к груди, гладят через фатин, согревают. — А где Ян? Отошёл к мальчишкам? Как он мог оставить тебя одну! Ну ладно… Я с ним потом поговорю. Мы с тобой в больницу сейчас… — Доктор Сяо… — голос а-Цин слабее, чем ей хочется. — Надо, а-Цин, к врачу. Даже не спорь! Сейчас уточню, где наш оболтус… — Утка, доктор Сяо… — Закажем из ресторана, — отмахивается док. — Из меня кулинар никудышный. Видимо, ты моя духовная дочь. Так, Ян не отвечает. А-Цин, что случилось? Я успел… — Ян… — Цин разглаживает фатиновые складки. — Он ушёл.***
Док, как и говорил Ян, оказывается непробиваемым ослом. Сначала «его девочку» осматривает по знакомству судмед в участке. Тот заваливает Цин вопросами, откуда царапины на лице и ссадины на запястьях. Катает длинный рапорт и на попытки доктора Сяо заполучить документ отсылает того к коллегам: раз уж они явились по форме, то и доложить о случившемся он обязан по форме. Цин понимает, что до дока не сразу доходит, что имеет в виду его коллега, а когда доходит, тот бледнеет от злости и… Она никогда не видела, чтобы док так пинал мусорный бак. — Я сказала ему, что упала, — пытается поддержать будущего опекуна Цин. — Но ты… — док оборачивается, и глаза блестят странным хищным блеском. Цин впервые рядом с ним становится не по себе. — Не падала. Цин молчит. — Так? — не затыкается упрямец Сяо. Цин закатывает глаза, оставляя на обозрение лишь белки: та её особенность, которой док уже перестал удивляться. — Вы же сами сказали, что зашлифуете углы. Док растерянно на неё смотрит несколько секунд, кивает: — Я зашлифую. До утра они зависают в участке. — Мы направили фотороботы во все районы и области. На деле он не должен ещё далеко уйти. А также по больницам, моргам, торговым центрам. Куда смогли дотянуться. Стараемся максимально быстро, но праздники, сам понимаешь… — тот чувак, которого Цин видела из окна накануне, протягивает доку стаканчик с кофе, едва соприкасаясь с ним пальцами. — Может, это поможет? — док выкладывает на столешницу пакет для вещдоков, и сердце Цин пропускает удар — это телефон Яна. — Ушёл без телефона? Странно! В любом случае, это должно помочь! Цин облизывает губы: снова сохнут. А этот легавый продолжает добивать: — Может, удастся выйти на мальчика через контакты его контактов… В конце концов, дети в его возрасте часто убегают из дома. А ты а-Цин? — мужчина обращает на неё внимание. — Меня Сун Лань зовут, — протягивает руку, и она несмело вкладывает свою крошечную ладонь в его лапищу. — Не боись, найдём мы твоего брата.***
Ян не находится ни на первый, ни на второй, ни на третий, ни на четырнадцатый день Нового года. Молчат сводки моргов, экстренных служб. Цин тенью следует за доком, который и сам напоминает тень. После отчёта судмеда Цин замечает, как странно смотрят, когда они появляются в участке. Как недосказанностью висит её извечное «я упала» на все вопросы, когда её в очередной раз приглашают на беседу о происхождении ссадин и синяков, которые по всем правилам запротоколированы и задокументированы фотоснимками. Док считает, что её одержимая привязанность, следование по пятам связаны с желанием найти единственно близкого человека. И отчасти он прав. Цин хочет быть первой, кто найдёт Яна. Но у неё — ни сил, ни связей, ни ресурсов. А ещё она хочет, чтобы док наконец сделал ей то самое предложение, ради которого после каждого инцидента снова и снова брал их с Яном на поруки, не боясь сложностей, отстаивал их права и невиновность. По одному из дел они умудрились даже пройти подозреваемыми, но Ян красиво всё обставил, запутал, запудрил, подсказал Цин, как себя вести, что говорить, куда смотреть, а где… плакать. В то время как док покупал им подарки, следил за обучением, социализацией, уточнял, как идут дела в приёмных семьях, и, раскрыв в Яне талант к подражательству, устроил того в одну из ведущих юношеских театральных студий. Цин хочет, чтобы доктор Сяо Синчэнь наконец стал её опекуном. На пятнадцатый день Цин просит дока сходить с ней на фестиваль фонарей — последний день празднования Нового года. То, что они планировали сделать втроём. К её удивлению, док не отказывается. Но сначала надо заехать в участок: — Лучше пробивать информацию лично и напрямую, — док сражается с галстуком у зеркала. — Вдруг им удалось что-то узнать о Яне? Цин кивает и, беря его портфель, выходит следом, проверяет замки — однажды док умудрился забыть закрыть дверь. Хорошо, что у него тут есть репутация, иначе обчистили бы! Наверное. В участке господин Сун внезапно приглашает дока к себе в кабинет для допросов, впервые оставляя Цин по ту сторону двери. Проходит минута, вторая, пятая, пятнадцатая… Док не выходит. И если это касается Яна, значит — Цин грызёт ноготь, расхаживая из стороны в сторону, — он мёртв. И сейчас офицер Сун сообщает доку прискорбную новость, и они вместе сочиняют, как сообщить это малышке Цин. Как вариант. Но есть и ещё один вариант. Цин срывает заусенец, и палец начинает кровоточить. Они раскрыли её сопричастность! Цин слизывает кровь, посасывая палец. Бежать глупо. Но она их не убивала. Ни единого, она… Дверь распахивается, и в проёме появляется офицер Сун. — А-Цин, можно тебя на несколько слов? Цин кивает и сперва заглядывает в кабинет: кроме бледного как полотно дока там никого нет. — Док… Доктор Сяо, всё в порядке? — Цин пытается заглянуть ему в глаза, но свет ламп бликует от очков. — А-Цин, сядь, пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить. Цин чувствует, как холодеют руки, ноги перестают слушаться, поднимаются с трудом. Заплетаясь, переступает порог кабинета, слыша, с каким грохотом, не соизмерив силищу, захлопывает за ней дверь офицер Сун. — Я бы и хотел вас оставить, но это против правил, Синчэнь. Док смиренно кивает. — Спасибо, что позволил сопровождать во время… разговора. — Ты её опекун. Цин слишком много времени провела рядом с доком, чтобы понять, что разговор равно допрос. Сердце, кажется, выпрыгнет из груди. Значит, они всё раскопали? И что… И как… Смертная казнь?.. «Сестрёнка, таким, как мы с тобой, путь один! Вдова или виселица! Кого выбираешь?» — Можно воды? — Конечно, — офицер Сун подаёт неизвестно откуда взявшийся стакан с водой: точно, готовились. Цин жадно пьёт воду: потом можно будет попроситься пописать, если что. А там и время для раздумий. — А-Цин, я бы хотел показать тебе один материал, а ты… — офицер Сун тоже наливает себе воды, доктор Сяо прикрывает рот, будто его сейчас стошнит. Цин выпаливает: — Я готова к сотрудничеству! — Это… очень хорошо. Итак… Доктор Сяо, я могу начинать? Док кивает, и офицер Сун придвигает ноутбук к Цин. — Если тебе вдруг станет некомфортно, скажи, мы прекратим просмотр. Хорошо? — док словно хочет её приобнять, но при этом уходит на всё большее расстояние, и Цин хмурится. — Меня в чём-то обвиняют? — Что? Нет, а-Цин… Ни в коем случае! Гора с плеч. — Тогда не вижу никаких проблем, док! Я окажу офицеру Суну всяческое содействие, — Цин сияет искренней улыбкой. — Что ж… Давай посмотрим на экран, — офицер Сун выводит ноутбук из спящего режима. Цин всегда казалось, что это её не касается, это не она. Но почему так странно дёргает внутри, когда она смотрит на калейдоскоп из фотоснимков голого ребёнка в волосатых руках мужиков. Ребёнка в гротескных театральных нарядах, с макияжем под взрослого. С постановками, что поспорят с фильмами для взрослых. — Это всего лишь фото, — Цин пожимает плечами. — То есть… кхм… — никакого акта насилия ни разу не было? — равнодушно уточняет офицер Сун. И это равнодушие успокаивает, — судя по всему, действительно ничего страшного не произошло. — Так меня же Ян защищал, — улыбается Цин и вздрагивает: Сяо Синчэнь ломает карандаш в руках. — А как вы это нашли? — Цин искренне интересуется, ведь Ян говорил, что никто никогда и это будет их с ним секрет. — А-Цин, ты понимаешь, что с тобой произошло, — начинает офицер Сун, и док поднимает руку в протестующем жесте. — Офицер Сун, как вы это нашли, — повторяет её вопрос док. Офицер Сун приподнимает бровь, и док кивает. Всё равно что припечатывает. А дальше как плотину прорывает: офицер Сун рассказывает о команде, специальной программе, людях, которые годами выслеживают подобный материал, вовлекая Цин всё сильнее, как смерч Элли в Страну чудес. — А можно посмотреть? Офицер Сун осекается, но перехватывает пронизывающий взгляд дока и кивает.***
Увиденное впечатляет. Серверы, сотрудники с грустными глазами, которые через одного предлагают ей то чай, то какао, то какую-нить фигню — «выдали в торговом центре на бонусы, а детей у меня нет», — и Цин понимает, что те фото, которые они смотрели наедине, прошли через их глаза, отпечатались на подкорке мозга. И ей теперь не отмыться? Ян говорил, что без него все узнают, что она никчёмная. Шваль. И некому её будет защитить. И не будет человека, который бы не захотел воспользоваться её доверчивостью. Цин ловит и другие взгляды — дикие, похотливые. Они не заговаривают, держатся в тени, выжидая момента, когда она останется одна. А потом док ведёт её в кафе, и они вместе — совсем как мечталось — смотрят фестиваль фонарей на реке. С палубы кораблика запускают свои — один от Яна. Три фонарика, подогретые тёплым воздухом, взмывают в небо и… расходятся в разные стороны. Цин оборачивается на дока, посмотреть, не заметил ли он то же, но понимает, что всё это время он смотрел на неё. — А-Цин, ситуация такова, что до выяснения деталей по этим делам я не смогу быть твоим опекуном, — механически, как заученно, отпечатывает док. И глаза Цин расширяются. — Делам? — Твои синяки… — Они решили, что это ты? У вас что, на месте нормальных сотрудников озабоченные ублюдки?! — А-Цин, это — система. И ей нужны ответы. И, возможно, произошло недоразумение, из-за которого мне необходимо воздерживаться от близкого контакта с тобой. — Недоразумение? Ты серьёзно, док? — Цин толкает его в грудь, потом ещё и ещё, пока не начинает бить со всей силы: за мать, которая никогда ей не была, за отчима, который лез в кровать, за огромные лапы разной степени волосатости, которые щипали за щеки, живот, бёдра, пятки; за Яна, который обещал защищать… — Ты… Ты как он… Ненавижу… Не… на… — Цин выдыхается… — Это был Ян? Цин может только кивнуть. — Те семьи? Цин захлёбывается, булькает соплями и слезами в свитер. Кивает. — В Новогоднюю ночь ты заступилась за меня перед Яном? — шепчет док, и у Цин срывает плотину — она ревёт, и то ли это «да», то ли спазмы тела. Док больше вопросов не задаёт, прижимает её сильнее, и она задыхается в его запахе, зарывается сильнее, ища спасения и прощения, не видя, как слёзы окропляют её макушку.
