Наследники теней

      К третьему дню все отоспались — и Пристань ходит ходуном. Верный себе Сычжуй, весь в чёрном — пиджак, водолазка и брюки, — тихо переговаривается с Ванцзи о планах на будущее; Лин, собирая провиант в дорогу, чем-то гремит на кухне.       — Может, ему помочь? — тревожится Сычжуй.       Ванцзи мотает головой. Вэй Ин кривится:       — Чэн запретил. Сказал, пусть забирает всё, что сможет унести, но собраться должен сам. У экономки заслуженный выходной.       Внезапный звон битого стекла перекрывает ор Лина:       — Твою ж мать! Может, кто-нибудь подскажет, где здесь лотки для еды?       — Сверху, в правом шкафчике, — отзывается Ванцзи.       — Как быстро люди отвыкают делать что-то по дому, — подначивает Вэй Ин.       — Просто тарелка скользкая! И чужая территория!       — Хотя бы не вражеская!       — Ну как? — в гостиной появляется Сит’аль в белой блузке с длинным рукавом и чёрной юбке ниже колена.       Мужчины не сразу понимают, о чём она, как в дверном проёме возникает голова Лина:       — По-моему, простовато!       — Аха… Ясно… Спасибо… — Сит’аль разворачивается на каблуках и выходит из комнаты. Сычжуй переводит взгляд на Лина.       — Она же выглядит как школьница. Или училка! Нет, учитель конечно почётная профессия, но… — Лин скрывается.       Сычжуй продолжает разговор с Ванцзи, Усянь листает ленту новостей в телефоне.       — А теперь? — Сит’аль влетает в гостиную: на ней чёрное атласное платье с вырезом и короткими рукавами.       — Ты же идёшь встречаться с его матерью, — подаёт голос Лин.       — Понятно… Спасибо! — Сит’аль снова исчезает, не дав остальным и слова сказать, и Лин возвращается к грабежу холодильников.       — Он мне кого-то напоминает, — бурчит Вэй Ин себе под нос.       — Мгм.       — Так что не так с платьем? — кричит Вэй Ин племяннику.       — Ты разве не находишь его слишком… откровенным? — громыхает Лин из кухни.       — Точно Цзян Чэн.       — А так? — Сит’аль врывается в третий раз, и трое мужчин застывают: чёрное платье ниже колена, с длинным рукавом и прорезями для пальцев, высоким воротником гармонирует с костюмом Сычжуя, выделяет и обручальное кольцо, и ожерелье золотой россыпи, что Сычжуй подарил Сит’аль на Новый год.       Лин появляется в дверях, дожёвывая печенье вместе с предсказанием.       — Цзинь Лин! — одновременно рычат Сычжуй с Вэй Ином.       — А… — Лин показывает Сит’аль два больших пальца, поднятых вверх. — Супер! Идеально! Белиссимо! Вот теперь я верю, что ты наречённая Сычжуя! — и, хрустнув печенькой, уходит.       — Тебе очень идёт, — говорит Сычжуй, и Вэй Ин с Ванцзи единодушно кивают.       — Здорово! Я… Боже, я так волнуюсь… — Сит’аль обмахивает себя руками, и Вэй Ин боится, что она сейчас действительно или расплачется, или рухнет в обморок. — Так… Извините! Кажется, я забыла выпить лекарства. Сейчас… Сейчас я вернусь и поедем… — Сит’аль снова уходит из гостиной, Вэй Ин переводит встревоженный взгляд на Сычжуя.       — Всё хорошо. Сит’аль порой очень эмоциональна. И это не то, что она может контролировать. Поэтому, когда она сильно переживает, или нервничает…       — Я готова!       — Отлично, — Сычжуй с облегчением поднимается с дивана. — Мы поедем.       — Удачи! — громко напутствует с кухни Лин.       Ванцзи прожигает Вэй Ина взглядом, и тот кивает:       — Сычжуй, пусть госпожа Вэнь будет снисходительна к Сит’аль. Кроме того, что она твоя невеста, она наша гостья и чужестранка.       — И женщины… — вступает Лань Чжань, — особенно матери, могут быть очень странными по отношению к избранницам своих сыновей. Нам с Вэй Ином в какой-то степени повезло.       Вэй Ин и Сычжуй замирают. Это что, шутка? Сит’аль хмурится, чуть наклонив голову набок, будто не разобрала ни слова из сказанного, хотя у Лань Чжаня отличный английский.       — Если понадобится, сможешь её защитить? — не унимается Лань Чжань, глядя на Сычжуя, и тот кивает.       — Хорошо, — Лань Чжань взмахивает руками, будто хочет то ли обнять, то ли благословить, но тушуется и делает шаг назад, освобождая Сычжую и Сит’аль дорогу.       Вэй Ин и Лань Чжань так и стоят в гостиной на расстоянии вытянутой руки друг от друга, наблюдая, как машина с парой выезжает из Пристани. Вэй Ин поворачивается в сторону Лань Чжаня, изучает его, словно первый раз увидел.       — М?       — Я тебя обожаю! — Вэй Ин силится удержаться, но не получается, и он начинает ржать в голос, заваливаясь на своего несокрушимого Ланя, сграбастывает его в объятия.       — Вэй Ин?..       — Зато какой у тебя дядя, Лань Чжань!

***

      — Как я переживала, когда он умчался в свою Америку! — сокрушается госпожа Вэнь так громко, что официант, стоящий чуть поодаль от столика, прикрывает глаза.       Юань переводит на чужеземный язык своей спутнице.       Это что, нормальное общение будущей невестки со свекровью? Как они будут домашнее хозяйство вести? Деток его воспитывать, если она и двух слов по-китайски связать не может?       Ресторан хороший, достойный, с панорамными окнами, большой стол уставлен напитками, морепродуктами, закусками и фруктами — пусть видят сыновью заботу и почтительность! Госпожа Вэнь хотела бы, чтоб Юань сел подле неё, и сердце дрогнуло, когда её Юань, её мальчик посадил ЕЁ, свою мать, отдельно, а сам направился к этой… чужеземке! Жёлтая, как чернорабочий! Только что волосы, ногти да фигура статная. Но мать-то знает: красота не вечна! А вот поистине ценны кротость и добродушие, как у Янь-Янь, дочки вдовца Бо, что захаживает к ней уже полгода и время от времени посылает дочь с подарками.       Легче становится, когда, усадив эту лаовай, Сычжуй уходит на равноудалённое от всех место. И как с ним общаться? Вот вам пожалуйста — мать не может докричаться до сына!       — Будто дома нет ни работы, ни почёта! Но ведь это не так. Он же ещё будучи ребёнком получил золотой диск!       — Вау, — Сит’аль переводит восхищённый взгляд на Юаня, но материнское сердце всё равно болит: нет в этой девке того, что действительно надо её сыну — смирения, почтения. Как она будет обращаться с его матушкой?       Вон не доверяет ей! Не рассказал же про золотой диск!       — Он просто такой скромный, такой скромный у меня. Вот наверняка твоей добротой там пользуются.       Юань снисходительно улыбается, накладывая себе салат и морские гребешки со спаржей, вращает стеклянный центр стола с выставленными блюдами.       — Спаржа в этом году великолепная, мама. Попробуйте.       — И попробую, — госпожа Вэнь от души накладывает спаржу с гребешками. — Он всегда так заботится обо мне… Хоть и знает, что я была плохой матерью. Это так сложно, наверстать упущенное, — госпожа Вэнь прикладывает салфетку к уголкам глаз: тушь поистине водостойкая.       Эта дура кивает будто что-то понимает!       Только благодаря переводу сына, конечно.       — Теперь я вижу, в кого Сычжуй такой красивый, — девка нагло и откровенно стреляет тёмными глазами (наверняка подведённые, не может быть у людей таких густых ресниц!) в сторону сына.       Ну точно, ведьма! Чистотой и невинностью тут и не пахнет. Перед сколькими ноги-то раздвигала, прежде чем на сына моего позариться. Брак — это же навсегда…       Юань переводит фразу, и госпожа Вэнь невольно расплывается в благостной улыбке:       — Он красив. Весь в деда. Мы же не из простых крестьян. Мы учёные, мыслители. Моего отца, студента, репрессировали ссылкой. Он в своё время научил меня грамоте, у матери обучиться не получилось — сельская жизнь сложная. Когда папа умер, мы очень нуждались, и я… — госпожа Вэнь опускает глаза в тарелку, не желая пересекаться взглядом с Юанем (почему этот добрый ребёнок порой так странно смотрит на неё?), — поехала в город на заработки. В городе много искушений, а юную девушку так легко обмануть. Но зато у меня есть мой мальчик, — госпожа Вэнь поднимает слезящиеся глаза на сына, но тот, отвернувшись, спокойно и безэмоционально переводит её исповедь этой девице.       Велика честь! Будто тут для неё распинаются.       А верно ли он переводит? Или, может…       Но лицо девицы искажается пониманием и болью. Она тянется, накрывает своей ладонь Юаня, лопочет что-то.       — Сит’аль очень жаль, что вам пришлось это всё пережить, мама. Она говорит: «Но Юань стоит того, чтобы за него побороться. Вы очень смелая женщина, раз позволили ему родиться на свет в такое сложное время», — произносит Юань, склоняя голову. И добавляет от себя: — Спасибо, мама.       — Сыночек, что она имеет в виду? — хмурится госпожа Вэнь. — Что значит позволила родиться? А для чего ещё существует женщина? Просто если вышло, то и вышло.       Вот с Янь-Янь у них бы было много деток. Она тоже белокожая, как Юань. Как они смотрелись бы вместе!       — А вы деточек планируете? Переведи мой вопрос.       — Мама, пока не стоит забегать так далеко вперёд, — отвечает Юань, нежно улыбаясь Сит’аль: мол, ничего интересного, просто проходящая фраза.       Аха — значит, это всё или несерьёзно, или она какая-то чахлая! Но госпожа Вэнь заботливая мать.       — У меня есть хорошая знакомая в женской консультации! На её счету просто рекордное количество деток! Тем более твоя… твоя невеста, в будущем жена, не чужая. А женские дела лучше оставить женщинам. Да?       — Конечно, мама, — улыбка Юаня мягкая и доброжелательная. Какой же у неё славный сын!       Госпожа Вэнь в порыве поднимается с места, идёт к Юаню, обнимает его, оплетает своими руками, и золотые браслеты позвякивают на тонких запястьях. Прижимает к материнской груди, зарывается губами в макушку.       — Совсем взрослым мужчиной стал. Как быстро летит время!       Эта чужеземка рассеянно улыбается, Юань ласково похлопывает мать по руке, не отстраняется! Вот что значит сыновья почтительность.       — Он такой заботливый у меня! Не знаю, как я буду без него. И зачем тебе эта Америка? На кого ты меня оставишь? Не надо ей переводить мои тревоги, ещё тоже тревожиться начнёт!       Но Сычжуй переводит, и девица кивает, соглашается: и почтительный, и заботливый.       — А на прошлый Новый год знаешь что он мне подарил? Машину! — продолжает мать. — Переведи ей, я хочу, чтобы она знала, какой ты у меня щедрый!       Невестка восхищённо — но отчего-то кажется, что наигранно! — прижимает руки к груди.       — А чем мой сын порадовал свою будущую жену?       Девица касается когтистой лапой россыпи золотых искр на шее, что образуют паутину ожерелья — лёгкого, почти невесомого, но удивительно красивого, почти гипнотизирующего.       — Как красиво. А что любящий сын подарит любящей матери? — госпожа Вэнь отстраняется, заглядывая в глаза Юаню. — Только ты же помнишь, что я не люблю перелёты!       — Конечно, мама, — Юань достаёт из внутреннего кармана пиджака аккуратную коробочку, перевязанную лентой, и глаза госпожи Вэнь загораются блеском предвкушения.       — Я могу?       Юань кивает, и госпожа Вэнь в нетерпении снимает крышку и замирает, вытягивая полоску алых бус.       — С Новым годом, мама, — улыбается Юань, а госпожа Вэнь крутит бусы: ни бирки ювелирного магазина, ни клейма мастера, это даже, судя по всему, не искусственные бриллианты и даже не гранат самый простенький. А просто… пластик? Такие продают на ярмарочных развалах, родители покупают детям, и те обвешиваются ими, а когда нервничают, тянут их в рот.       — Это… это очень странный подарок, Юань, — госпожа Вэнь переводит взгляд на ожерелье девицы. — Выходит, невеста тебе дороже матери…       Девица что-то говорит, жестикулируя. Выглядит встревоженной, даже напуганной.       — Сит’аль просит разрешения посмотреть твой подарок.       — Чтобы насмехаться надо мной? Хотя куда уж больше! Пусть смотрит! — госпожа Вэнь кладёт открытую коробку с бусами на крутящуюся столешницу.       Чужеземка берёт бусы в руки, вертит, рассматривает, касается, словно перед ней какая-то драгоценность, а не дешёвый пластик. Показывает на своё украшение, что-то говорит Юаню, тот равнодушно пожимает плечами.       — Сит’аль спрашивает, может ли обменяться с тобой подарками?       — Она хочет поменять вот ЭТО на своё ожерелье? Ей не жалко? Это же твой подарок, ты вложил в него своё время, деньги? Выбирал…       — Она говорит, что вам оно подойдёт больше, — Юань касается золотых браслетов. — Если матушка позволит.       — Конечно, о чём ты говоришь! Как я могу отказать в благосклонности своей невестке.       Юань кивает девице, и та заводит руки за шею, расстёгивает ожерелье, и водопад золотых капель плавно перетекает с ладони на столешницу, с которой она забирает пластиковое уродство, и, легко крутанув столешницу, направляет свой подарок обратно Юаню.       — Поухаживаешь? — госпожа Вэнь склоняет голову, подставляя сыну шею, и Юань защёлкивает украшение.       Приятная тяжесть воодушевляет. От такого подарка все умрут от зависти, а детали недоразумения можно и опустить. Госпожа Вэнь зыркает в сторону невестки: та застегнула бусы, и вот если издалека смотреть, не держать их в руках, то выглядит как будто и драгоценность какая. Ох уж этот обман зрения! Вот так любую девушку можно принять за истинное золото.       — Благословите, матушка, — Юань берет её руки, унизанные кольцами, в свои.       — Сейчас? Здесь?       Да она совсем рехнётся, если даст благословение этой. То ли дело Янь-Янь, она давно благословила эту славную девушку. Стоит Юаню увидеть её, и он многое поймёт, а там разве стоит хорошему сыну спорить с матерью?       — Разве для материнского благословения есть преграды? — улыбается Юань.       — Конечно, конечно нет, — госпожа Вэнь убирает пряди и целует сына в лоб. — Просто я узнавала у оракула, в храм ходила, готовилась к нашей встрече, спрашивала. По звёздам сегодня хоть и день родственников, но не день для молодых. Понимаешь? Я же счастья тебе хочу!       — Оракул сказал, когда день для молодых?       — Сказал, конечно сказал. На пятнадцатый день будет хорошо.       — От имени хозяина дома, матушка, приглашаю тебя на пятнадцатый день в Пристань лотоса — поместье, в котором мы с Сит’аль остановились. Мои опекуны, братья Лань, будут рады присоединиться к твоему благословению.       — Конечно. Они столько сделали для тебя! Как я могу им отказать.       — Я пришлю машину, матушка.       — Ты у меня такой заботливый, — госпожа Вэнь поглаживает сына по щеке, стараясь продлить этот момент, чтобы её мальчик пробыл подле матери ещё подольше. Ещё чуть-чуть.

***

      — Она благословит нас в день Фейерверков, — Сычжуй смотрит вслед удаляющейся машине, что уносит госпожу Вэнь.       — Похоже, она не очень рада твоему выбору.       Ужин дался Сит’аль сложнее, чем она предполагала: словно откатала произвольную программу.       — Поверь, она не в том положении, чтобы чего-то требовать, — усмехается Сычжуй.       Сит’аль осторожно берёт его за руку, кладёт голову на плечо:       — Как насчёт прогуляться пешком?       — Куда глаза глядят, — Сычжуй сплетает их пальцы и засовывает их руки в карман своего пальто.       Они медленно бредут по улице, и город зажигает фонари.       Рука Сит’аль согревается в ладони, каждый раз наполняя его всего редким необычным теплом — от искорки, когда он видит её, до бушующего пламени.       Порой Сычжую кажется, что он сгорит в этом пламени. Он пошёл за ней и согласно христианским традициям должен гореть в вечном огне. Но ни в её, ни в его мировоззрении и религии нет ни ада ни рая, только две родственные души.       То, что должно было стать насмешкой, превратилось в судьбу. Одержимость. Неотвратимость? Сит’аль никогда не держала, не манипулировала, а скорее напротив — из них двоих она всегда была тем, кто бежал прочь. На упреждение. Она стала его пламенем и снова подарила это волшебное чувство ожидания, радости встреч, веры — внутреннее тепло человека, который даже на расстоянии в километры способен расколоть лёд и обогреть.       Страшно.