Глава IX. Незваные гости. Часть вторая
15 июля 2025 г., 08:31
Цин всё равно пытается, оттягивает агонию. Как будто это может что-то изменить, хотя док ясно дал понять, что в ближайшее время передаст её в распределитель на удочерение. Определённо, у дока странное видение лучшего для неё.
— Правда думаешь, что кто-то захочет меня удочерить? — Цин крутится вокруг дока, наблюдая его бессильные попытки завязать галстук.
— Конечно, а-Цин.
— Так может, меня удочеришь ты? А что? Мы и так почти семья! Я знаю о тебе больше, чем твоя мать! А может и больше, чем твой любовник!
— А-Цин!
— Твоя мать не знает о твоём любовнике?
— У меня нет матери. И любовника… Сейчас…
— Извини. Мир?
— Иди сюда.
— Уволь меня от сопливых объятий! — Цин демонстративно уклоняется.
— Мартышка, — поддразнивает док, и Цин показывает язык.
Видите ли, с точки зрения какой-то там этики это нельзя и неправильно. Видала она такую этику!
В распределитель док отвозит её лично, много говорит с педагогами, проверяет её место, удостоверяется, хорошо ли она устроилась, и чем больше он суетится, тем больше Цин хочется наговорить гадостей, плюнуть ему в лицо.
Несмотря на красочные стены и новую мебель — тошно. Всё застыло в ожидании и слепой вере, что вот-вот за ними придут, найдут. Цин знает: за ней приходить некому. Потому скорее всего отправится по прошествии трёх месяцев в детский рабочий дом, где из пропащей неё будут выковывать добропорядочного гражданина. И хочется верить, что это совсем не днище. Как это ни парадоксально, но она не скучает по Яну, не верит в его спасительный приход. Но док… Неужели он не мог? И вся его доброта — это просто… потому что не она, а работа такая?..
Распорядок — день сурка. Одичавшие дети развлекают себя в силу своего видения и опыта. Семнадцатилетки, которые уже не надеются ни на семью, ни на лучшую жизнь, отпускают себя, не стесняясь новеньких. Невольные свидетели жестоких игр изображают глухую стену. Одним из кирпичей такой стены становится Цин: она прекрасно умеет смотреть перед собой невидящим взглядом слепой, отпугивая жутким видом и отбивая малейшее желание повеселиться за её счет. Так что к ней все теряют интерес: ведь дурочек тут достаточно. Одну малолетку разводят на цацку. Когда до мелкой, что ещё днём виляла задом со спущенными труселями перед камерой телефона, — раритет здесь! — доходит, во что она вляпалась, она жалко скулит после отбоя. Всё бы ничего, да кровати их стоят впритык.
— Да заткнёшься ты, наконец! — Цин подрывается с места, нависая над девчонкой с ангельским личиком и золотыми кудрями: лет десять-одиннадцать. Опухшее и порозовевшее личико теперь похоже на поросячье.
— Если они это покажу-у-у-у-ут… меня никто-о-о… никто-о-о не… — поросёнок заикается, хлюпает, булькает. Противно.
— Ты можешь реветь тихо?
Девчонка смотрит во все блестящие глазюки, то открывая, то закрывая рот.
— Хэй, — Цин опускается рядом, глаза в глаза. — Если будешь реветь, я тебя задушу. Подушкой. Поняла?
Так странно произносить слова Яна, но они оказываются удивительно действенными. Девочка кивает, зарывается лицом в подушку, затихает.
— Вот и славненько, — Цин хлопает сжавшийся под одеялом комок по плечу и переворачивается на спину.
В ночи потолки отливают синевой. Хорошие, навесные потолки. Определённо, док выбрал для неё самое лучшее место. Слеза скатывается с уголка глаза, скользит по щеке и холодит шею.
***
Самую старшую козищу Цин ловит в уборной. Сначала притапливает, снимая на камеру, — всë, как она любит! лучший перформанс! — А теперь смотри и запоминай… Цин держит козищу за роскошные длинные волосы, тыкая мокрым лицом в экран телефона. Вбивает адрес электронной почты и жмёт «отправить». Прогресс-бар медленно ползёт к 100%, передавая прикреплённые файлы. — Если узнаю, что рыпнулась в сторону этой пигги или ещё какой — станешь звездой Интернета. Есть ценители не только порно-картинок! А если так хочется в порнушку, так не стесняйся. Расскажи мне о своих желаниях, — шепчет Цин, наматывая волосы козищи на кулак. — У меня и связи есть. Жаль, ты не целка, — кидает телефон в унитаз, смывает и, отпустив козищу, переступает через ошарашенную деваху. С остальными выходит проще — главное играть на опережение, разделять и властвовать. Цин не питает иллюзий, что ей всё сойдёт с рук. Отсчёт пошёл с того момента, как док открыл файл и уронил палочки, забрызгав монитор и пиджак соусом и растеряв весь аппетит, а козища выползла с рёвом из толчка — мокрая как крыса, с потëкшей тушью и воняющая за версту. Переполох поднимается и из-за приезда к козище какого-то далёкого родственника на смотрины, а деточка совсем не в презентабельном виде! Так Цин и оказывается перед директрисой на одной скамейке с козищей и её будущим опекуном. При виде дальнего родственника у козищи даже краски с лица сходят. Таращит глаза, повторяя, что и знать не знает этого двоюродного дядюшку, а тот забивает все её возражения слащаво-нарочитым беспокойством: по какому праву кто-то так поступил с его «драгоценной племянницей»! Директриса обещает разобраться с Цин и назидательно вещает о большой удаче козище: не всем так везёт в семнадцать лет! А эта мокрая туалетная крыса жмётся к Цин, которая равнодушно раскачивается на скамейке, отсчитывая время до начала конца, когда дверь в кабинет распахивается и на пороге появляется встревоженный док. — Я по поводу своей подопечной. — Вы очень вовремя, господин Сяо. Без преувеличения скажу, мы такого скандала не видели с открытия нашего заведения. Чтобы девочка так себя вела! Ещё у двоих — побои и ссадины! Цин закатывает глаза, демонстрируя сушёной вобле белки. — Она опасна для общества! — подаёт голос новоявленный опекун козищи. — Об этом я и говорю. Мы передаëм её в приют без рассмотрения кандидатуры на опекунство, — отчеканивает вобла. — Вы не можете так поступить. Она же… ребёнок. Она тоже достойна получить шанс на хорошую жизнь. — Я готова поменяться с ней! — пищит козища. — Золото, не выдумывай, — голос воблы журчит ручейком. — Ты просто в стрессе. Иди приведи себя в порядок, и вы можете прогуляться по территории с ТВОИМ дядей. — Он мне не дядя. — Понимаю, у тебя всё ещё шок. Но моя троюродная сестра… — начинает толстяк. — Нет-нет-нет, я не хочу слушать! Я никуда не пойду! — козища срывается с места. — Милая, мы всё равно не сможем держать тебя здесь. И ты… не можешь отказаться, — говорит вобла в захлопнувшуюся дверь. — Не могли бы вы… оставить нас на несколько минут? — просит док. — Конечно. Но вряд ли это что-то изменит, господин Сяо. Господин опекун, пройдёмте, начнём оформлять бумаги. Это не такой быстрый процесс. — Когда я смогу забрать её? — Не раньше вторника следующей недели. — А нельзя ли как-то ускорить процесс? У меня запланирована командировка, и я хотел бы решить все вопросы до, — нудит опекун, и директриса щебечет что-то в ответ, оставляя дока и Цин наедине. — Надо же, какая честь, доктор Сяо Синчэнь примчался лично, — Цин поднимает взгляд на дока. — Понравилось видео? — А-Цин, это было слишком… Если ты совершила это, чтобы я приехал, то могла просто позвонить. — Пф! Вы слишком высокого о себе мнения, док. Я сделала именно то, что хотела сделать! — Но так… неправильно, — Синчэнь садится на скамейку рядом с Цин, отчаянно жестикулируя. Эта его ужасная привычка, когда мысли бегут впереди слов, а в голове полный кавардак. — Почему? — Ты должна подумать о своëм будущем, а-Цин. Я не всегда смогу быть рядом. Я… — Вы уже давно не рядом, док… — Извини, — док сжимает кулаки. — Но как твой опекун… — Вы ссыте против ветра. — А-Цин… Послушай меня не как педагога… — Ой, вот не надо. Нахера вы припёрлись? Тут таких умных десяток наберëтся. Тоже морализаторствуют. Если они не справляются, то почему вы решили, что можете? — Цин криво хмыкает, совсем как Ян. — Я просто хочу разобраться, а-Цин. Позволь мне… Одна девочка… Она подошла ко мне, сказала, что ты угрожала задушить её подушкой… Это же… неправда? — Почему вы так решили? Думаете, не смогла бы? — А-Цин… Ты злишься на меня, я понимаю. — Не понимаете. Идите играйте в доброго доктора, в семью, что там ещё позволяют ваши принципы и этика? Может, ещё женитесь? Детишек своих заведëте — вот где раздолье для экспериментов, а? — Это не этично. — А кого это волнует, док? Цин закатывает глаза и начинает раскачиваться из стороны в сторону под слышную только ей музыку. Хочется и плакать, и крушить. И лучше бы ему сейчас уйти. Она может почувствовать, как гнев выливается из её носа, рта, глазниц, ушей, чёрная жижа заполняет собой всё, сковывает воздух. — Мне очень жаль, а-Цин, — слышит она от двери, когда полностью остаётся одна. И ей жаль. Жаль, что она так зависит от этого человека. Хочет, чтобы он обнял её, укачал — и расцарапать с криком его благочестивую рожу. Жаль, что она такая неподходящая, грязная, ничтожная. Жаль, что никогда не будет другой. Даже пытаться не будет.***
Ночью Цин считает панели навесного потолка, умирая от боли. Она могла бы назвать её душевной, но это что-то другое — низ живота вспарывает огненным ножом, пальцы на руках и ногах скрючиваются и всю Цин разматывает болью по кровати, как марионетку. Между ног горячо и влажно. Она скользит рукой, поднимает к лицу, принюхиваясь, и откидывается на подушку. «Вот бля…» Лоб покрыт испариной. В голове ни одной мысли, кроме боли. И надо где-то найти затычку. У неё никогда их не было. Поздравляю, ты стала женщиной! — ехидничает голос в голове. Цин приподнимается на локтях, осматривая спальню, спящих девушек и девочек. В гробу она видала их медпункт! Взгляд останавливается на тумбочке козищи. Цин соскальзывает с кровати и, стараясь не шуметь, подходит к тумбочке, открывает, шуршит обëртками в поисках косметички. «Нашла!» — берёт несколько и готова уже всё вернуть как было — «Ну что? компенсация за моральный ущерб!» — как её хватают за руку. Если сейчас вспыхнет свет, она будет драться не на жизнь, а на смерть. Больнее, чем сейчас, ей эти дуры уже вряд ли сделают. — Я не хочу с ним! Я не знаю его! — шепчет козища, пялясь на Цин во все глаза. — Да-да, мы что-нибудь придумаем, — Цин отцепляет холодные пальцы от предплечья: так вцепилась, что аж царапает ногтями кожу. — Обещаешь? — шепчет козища, приподнимаясь на локте. — Нивапрос, — Цин взмахивает конвертиком и уходит из комнаты, в уборную. Там, замерев, сидит согнувшись в позе эмбриона на унитазе. Кафель под ногами и фаянсовый ободок приятно холодят. Продрогнув, возвращается в комнату. За окном сереют предрассветные сумерки. Цин кутается в одеяло, сворачивается калачиком и растворяется в боли, она её уносит, убаюкивая. Вдруг кто-то боязливо похлопывает по плечу. — Ты даже завтрак пропустила. Мы бы не будили, — лепечет розовощëкая свинка. — Но тебя директриса вызывает! Сказала, если не придёшь в течение пяти минут, то она приволочëт лично… Цин проклинает всё, наспех влезая в светлые джинсы, накидывает футболку и так, немытая-нечëсаная, появляется на пороге директорского кабинета. Прислушивается. Готова поспорить на почку: мокрая крыса донесла, что Цин спёрла у неё прокладки. Может уже перестанут играть в добродетель и попросят собрать вещи? Цин шмыгает носом, улавливая высокие ноты взволнованного голоса директрисы, хотя сегодня точно не приëмный день: — Это только из уважения к вам. И всë-таки мы настоятельно рекомендуем рассмотреть другого ребенка. Эта девочка… Мне кажется, ваша жизнь и так состоит из проблем, офицер… Цин хмурится и толкает дверь кабинета. Офицер Сун Лань, тот самый, что привозил подарки доку на Новый год, что проводил дознание с Цин, почтительно поднимается из кресла. — Извини, что так долго, а-Цин. Цин прикусывает предательскую губу — так тянет разреветься — и равнодушно поводит плечами, а вокруг неё уже вовсю снуёт с документами директриса, подавая на подпись ходатайство и личное дело подопечной. — Поздравляю, а-Цин, — директриса даже не скрывает своей радости. — Или, вернее, Сун Цин.***
Эти бюрократические проволочки, как оказалось, не коснулись офицера Сун Цзычэня — они с Цин уехали сразу же, как вышли из кабинета директрисы. Цин всё ждала, искала глазами дока, но того не оказалось ни на улице, ни в машине, ни даже в новой квартире, куда привёз свою подопечную офицер. — Извини, что заставил ждать. Риэлтор всё никак не мог подобрать подходящее жильё. Вот твоя комната. Цин кивает. Она не будет спрашивать про дока, не будет. Тело словно прокручивают через мясорубку. Она опускает взгляд — промежность светлых джинсов окрасилась ржавым пятном. Цин поздно понимает, что пауза затянулась и офицер Сун тоже пялится на пятно. — Не могли бы вы… того… Оставить меня… Ненадолго… — Да. Конечно. Душ прямо по коридору. — Спасибо, — Цин идёт на заплетающихся ногах, придерживаясь стены. — Может, тебе что-нибудь нужно? Может, скорую? — спрашивает испуганно офицер Сун. — Если бы от месячных умирали, офицер Сун. Цин заходит в ванную и с облегчением стягивает с себя джинсы и футболку, залезает под душ. Легче. Вот так легче… Она теряет ход времени, когда в ванную стучат. Цин открывает, и в дверь просовывается рука с пакетом: — Там обезболивающее и разные… Не знаю, какие надо. У соседки дочь чуть старше. Хорошая женщина. Отзывчивая. Есть хочешь? — Не думаю, — Цин берëт пакет, а живот предательски урчит. — Понятно. Скоро буду. Всё, что найдëшь в комнате — всё твоё. Офицер Сун исчезает. К сожалению, нижнего белья офицер Сун не принëс, зато на прищепке сушилки Цин обнаруживает мужские боксеры и без зазрения совести влезает в них. В комнате компьютер, кровать, шкаф. На кровати фланелевая пижама: ни девочковая, ни мальчиковая — нейтральная, в бежевую клетку. Цин надевает пижаму, обезболивающее начинает действовать. Чтобы хоть как-то занять себя, включает телевизор, забирается с ногами на диван, вперившись в какое-то шоу. В прихожей хлопает дверь. Офицер Сун одобрительно хмыкает и проходит с пакетами на кухню. Должна ли она ему помочь? Доку бы она помогла. Будь она девочкой, что жаждала бы быть удочерëнной, она бы помогла. А так этот непонятный мужчина непонятно зачем её забрал. Это странно. Чего он попросит взамен? Не были ли те снимки из дела причиной такого «везения»? Цин замирает, вслушиваясь в звуки на кухне. — Держи, — офицер Сун подаёт ей коробку с лапшой, что пахнет умопомрачительно. Тут она не в силах отказаться. Руки сами тянутся к коробке и палочкам. Офицер удовлетворённо кивает, садится на диван с другой стороны, ставит свою коробку, к ней две кружки и бутылку вина. Цин хмурится, пока мужчина открывает вино, разливает по чашкам и одну протягивает ей. — Ты сейчас кровь теряешь, и вообще это, должно быть, не очень приятные ощущения. — Это Синчэнь попросил? — Цин кивает на себя. — Нет. Я сам. — Не стоило, — Цин делает глоток: вино подогретое, приятное. — Время покажет, — офицер Сун салютует ей чашкой и тоже делает глоток, отставляет чашку, берётся за свою коробочку лапши и с удовольствием тяжело работающего человека, откидывается на диване. Вечер они проводят смеясь над какой-то комедией. Цин расслабляется. Вино действует, и она засыпает. Впервые она чувствует себя в безопасности.
