Глава IX. Незваные гости. Часть третья
21 июля 2025 г., 18:18
Звонок вырывает из морока на грани сна и воспоминаний, и Цин ворочается, внезапно обнаруживает себя на диване в гостиной перед работающим телевизором.
Можно притвориться мёртвой, залечь на дно… Пока незваному гостю не надоест. Но у него явно другие планы. За окном уже стемнело, на часах половина восьмого: кто-то или наглый, или бессмертный. Если только её не стали приглашать на дежурства лично — Цин хмыкает, скроля сообщения на телефоне: отказ. Звонок не затыкается.
Заспанная, укутанная во флисовый плед, Цин открывает дверь и закрывает глаза:
— И как я не догадалась, — делает шаг назад, и гость бесцеремонно вваливается в прихожую.
Цзинь Лина так и распирает от какой-то ведомой только ему радости — сейчас он очень похож на довольную большую глупую собаку. Цин усмехается.
— Я был у дока, но там его не оказалось. Взял тебе еды из дома, но поскольку сначала заехал в центр…
— Они как саранча. И это не зависит ни от возраста, ни от времени, — Цин скидывает плед на диван, предстаёт перед гостем в домашних спортивках с заниженной талией, так что можно разглядеть сползающую с поясницы на таз тату. — Чай будешь? — взмахивает рукой, плечо с предплечьем которой украшает замысловатый рукав татуировки, и скрывается на кухне.
Лин подвисает.
— Не. Чай закончился. Могу побаловать кипятком, — хрипло смеётся Цин из кухни, рассматривая пустые полки.
— Ох, нихера ж себе! — раздаётся над головой, и Цин дёргается, упираясь спиной в грудь Лина. — Ты воздухом питаешься?
— Я должна была быть на дежурстве.
— Может, заказать доставку?
— Не утруждайся, — Цин почему-то чувствует себя неловко, а Лин и не думает отодвигаться.
— Я вообще-то голоден. Слу-у-ушай, а поехали в Пристань? Там и еды завались. И дядя тебе порадуется.
— Это… Это… — у Цин жужжит мобильный.
Спасительное одобрение дежурства! Цин ухмыляется, предвкушая.
«Нам сообщили, что на эти праздники у тебя нет дежурства! Мы с Сяо хотим тебя навестить! Планируем быть часа через два. Что подхватить?»
Цин обречëнно обводит взглядом запущенную квартиру, ни разу не праздничную, не нарядную. Как будто человек не живёт здесь и сейчас, а существует. И радости это доку с офицером явно не прибавит.
— Цин, ты меня слушаешь? — окликает Лин.
— А? Да, конечно! Отличная идея! — Цин резко поворачивается к Лину. — Буду готова через пятнадцать минут. Припудрю носик.
— О… Ну… Отлично! Здорово! — кажется, Лин удивлён, что она так быстро согласилась.
Цин строчит ответ, что, увы, не в этот раз. Этот Новый год она празднует с друзьями за городом! Фото пришлёт позже!
— Погнали! — Цин тащит Лина за собой. — Надеюсь, твоего старика кондрашка не хватит!
Когда офицер Сун озвучил запрет видеться с юным Цзинь Лином, тот был ещё неразумным мальчишкой, на которого, по мнению опекуна, она могла как-то не так повлиять. К тому же и наследником великого дома. Теперь — Цзинь Лин по-прежнему самоуверенный, но уже глава великого дома, взрослый женатый мужчина. А они оба слишком заняты своими жизнями и проблемами в своих мирах, чтобы хоть кто-то мог на кого-то повлиять. Да и инициатор тут не она.
***
Они всë дальше отъезжают от района Цин, выезжают за город — и настроение Лина разгоняется, как скорость машины. Цин закладывает руки за голову и блаженно откидывается под музыку из колонок. Впервые Лин видит её такой доверившейся, и это наполняет внутренней силой, пьянит похлеще, чем самый забористый дядин алкоголь. Не сравнивать не получается. Инъюэ в разы изящнее, красивее, кожа у неё как фарфор, движения плавные, выверенные и просчитанные. Цин же похожа на бро с детства: загорелая, резкая на движения и язык, расслабленная и собранная одновременно, как ленивая кошка, таящая в себе угрозу. Лин хочет, чтобы дорога до Пристани длилась и длилась, и вместе с тем его разрывает от желания показать ей всю эту красоту! Посмеивается про себя, предвкушая лица дяди и Сичэня — вот кто будет приятно удивлён. А что, он тоже умеет преподносить сюрпризы! Припарковавшись, порывается выйти открыть дверцу Цин, но та уже выбралась и присвистнула, подзывая к себе Леди. Та, мотнув головой, побежала по ступеням, боднула ноги. — Какая ты выросла! — Цин садится на колени рядом с довольной собакой, почëсывая расплывшуюся в улыбке морду за ушами. — Так ты… бываешь здесь? — у Лина не получается скрыть мальчишескую обиду. — Когда они только-только отстроились, пригласили нас с опекуном и доком. — М… Ясно. — А потом у меня своих дел по горло было. Что навязываться. Не боись, думаю, тут ещё есть много, чем меня можно удивить! — Тут и одного дня мало! — оживляется Лин, забирая у Цин спортивную сумку с вещами.***
Лин входит в дом первым, по-хозяйски перекинув сумку через плечо, Цин чуть поодаль, за ним, рассматривая дом, одной рукой по макушке поглаживая Леди, которая сопровождает важную гостью. В гостиной горит свет: отлично, что они все здесь! — Вот мой плюс один! — выдаëт Лин, указывая на Цин. Никакой бурной радости — даже ради приличия. Сидят с какими-то сложными минами напротив кресла с высокой спинкой. Ладно, Сичэнь кивает с улыбкой, а дядя Чэн загадочно двигает глазами, а потом и вовсе закатывает их. — Что за шарады! — Добрый вечер, глава Цзян, господин Лань, — улыбается Цин ситуации и веселясь с Лина. — Мне кажется, Лин, господин Цзян хочет тебе что-то сказать. Цин переводит взгляд на кресло, на подлокотнике которого Лин наконец замечает изящную кисть, и в наступившей тишине осознания чашечка со звоном опускается на блюдце. — А я полагала, что твой плюс один — я, — Инъюэ поднимается из кресла, блюдце дрожит в руках. Жена смотрит на Лина, потом оценивающе на Цин, и тот невольно заслоняет её собой. — Милая, что ты здесь делаешь? — Приехала к родственникам мужа. К мужу и за мужем, — Инъюэ делает шаг навстречу Лину. — Вот уж точно — сюрприз! — Я ясно дал понять, что подаю на развод. Какая часть моего предложения тебе была непонятна, моя госпожа? — Не глумись, Цзинь Лин. Мы семья. Оскорбляя свою жену, ты оскорбляешь и себя. — Эти уловки уже пятьдесят лет как не работают, а-Юэ. Я закажу тебе такси. — Я никуда без тебя не уеду. Ты мой муж. Я твоя жена. Всякое бывает. Но оно между нами и останется. Полагаю, этой… леди несколько раз объяснять не надо? — Полагаю, тебе надо объяснить мою позицию ещё раз, а-Юэ. Я звоню адвокату! — Лин достаёт мобильный, Цин и Цзян закатывают глаза, как Лань Сичэнь повышает голос. — Сбрось звонок и сядь, Лин! Лин дёргается, Инъюэ ошарашенно поворачивается. — Это не дело жизни и смерти. Если ты не можешь разобраться со своей семьёй, то это не повод отрывать людей от их близких в семейные праздники. Госпожа Цзинь, добро пожаловать в Пристань. Надеюсь, вам здесь понравится. Лин, проводи госпожу Цзинь в ваши покои… — Я не буду спать с ней! — Тогда ты будешь спать в гостиной. — И закажи такси этой… леди, — вклинивается Инъюэ, указывая на Цин, у той на лице улыбка и приподнятая бровь. Нашла над чем ржать! — Госпожа Сун Цин также остаëтся. Спасибо, что навестили нас, а-Цин. Мы соскучились. Глава Цзян покажет ваши комнаты. Ещë вопросы? — Сичэнь обводит взглядом присутствующих. — Кажется, я понимаю, почему вас все так любят, господин Лань, — говорит Инъюэ. — Потому что я красивый? — улыбается Сичэнь.***
— Как он? — Сит’аль поднимается на локте и включает ночник. Они приехали за полночь и обнаружили совершенно разбитого Лина на диване в гостиной. Сит’аль поднялась в спальню, оставив мужчин наедине. — Цзинъи справился бы лучше, — Сычжуй садится на кровать, беспомощно прикрывая лицо руками. — Понятия не имею, что надо говорить, делать в такие моменты. Наверное, я ужасный друг… — А может, ничего и не надо ни говорить, ни делать. Сит’аль скользит к нему, прижимается к спине, обвивает руками, щекочет тёплым дыханием ушную раковину. Сычжуй перехватывает её кисть, целует в центр ладони, легонько прикусывает выступающие косточки запястья. Сит’аль тихо стонет, и Сычжуй уже не в силах остановиться. Поворачивается к Сит’аль, но она плавно уклоняется, откидывается на подушки, слегка прижав простыню к подбородку. С тихим вопросом «я могу?» и ответным кивком-согласием с её стороны Сычжуй осторожно тянет за простыню. Сит’аль отпускает, позволяя своему мужчине распаковать этот подарок. Каждый раз его глаза блестят, как у мальчишки, который получает самый заветный подарок. Даже с упаковкой Сычжуй всегда обходится, на её взгляд слишком бережно. До сих пор хранит ту странную крафтовую бумагу с нелепыми гномами и закорючками её пожеланий, в которую Сит’аль завернула его первый рождественский подарок. Сычжуй медленно стягивает простыню — на обнажённой, золотистой в свете ночника коже блестят алые бусины. Губы Сычжуя подрагивают в полуулыбке. Ткань скользит ниже, и Сычжуй следует за ней восхищëнным взглядом, словно перед ним не человек из плоти и крови, а произведение искусства великого мастера. Сычжуй любуется ключицами, небольшой грудью с тëмными ареолами сосков, плоским животом с глубоким пупком, аккуратным, чисто выбритым лобком, мягкими половыми губами и слегка выпирающим над ними клитором, сухими длинными бёдрами, коленями, гладкими голенями, аккуратными ступнями, ноготками, окрашенными в чёрный. Сит’аль не спешит, позволяет хорошенько рассмотреть, и её саму накрывает кокетством и нежностью. Взгляд на Сычжуя из-под опущенных ресниц, слегка откинув голову; как одалиска с картины, поигрывает алыми бусинами. Сычжуй не касается руками. Склоняется, скользит языком и поцелуями от кончиков пальцев к коленям. Сит’аль разводит бёдра, и он чуть прикусывает внутреннюю часть, зализывает, щекочет дыханием половые губы, целует лобок, живот, ведёт носом по животу, поднимается, пряча между грудей лицо, и Сит’аль позволяет себе коснуться его, зарыться руками в жёсткие волосы, обвить талию ногами и увлечь в длинный поцелуй. Сычжуй отдаётся ей, доверяется. Сит’аль чувствует горячий член под слоями ткани брюк и нижнего белья. Не разрывая поцелуя, помогает освободиться Сычжую от пиджака, скидывает его на пол, постанывая от того, как он прихватывает, играется с её губами, как ласкает язык. Рот всегда был одной из самых чувствительных точек. Однажды она кончила от поцелуя. Отстраняется, когда воздуха обоим не хватает, голова кружится, дыхание сбитое. Сычжуй снова тянется за поцелуем: совсем одурманенный — взгляд поплыл, шальной, губы раскраснелись, и Сит’аль толкает его спиной на кровать. Он с тихим смехом позволяет, растягивается с блаженством, с обожанием глядя, как она седлает его бëдра, легонько скользя, дразнится. Сычжуй шипит, но не спешит, гладит её бëдра. Жмурится, когда Сит’аль запускает ладонь под водолазку, задирает её, проходится коготками по соскам, рёбрам, гибко двигая тазом, перекидывает волосы на одну сторону, наклоняется за поцелуем, с удовольствием отмечая, что всё… Сычжуй резко притягивает её рукой за основание шеи, не давая разорвать поцелуй, второй — прижимает за талию к себе, надавливая сильнее, и Сит’аль начинает движение — ближе, резче, болезненнее, — ткань брюк, ремень натирают, но вместе они дают какое-то противоестественное удовольствие. Эйфория поднимается в ней от бескомпромиссной жёсткой хватки Сычжуя, резкие движения, сдавленный стон, что походит на рык, когда он дёргается как выстрелившая пружина, а руки конвульсивно сжимают её ягодицы, не давая отстраниться. Жар спермы через брюки обжигает лоно Сит’аль, когда она ложится на Сычжуя. Оба дышат сорванно, глядя друг на друга. — Ты… как? — сглатывает Сычжуй, убирая прядь волос с лица Сит’аль. — Заметил, что здесь не скрипит кровать? Удивительно. — На это есть причины, — Сычжуй явно думает вовсе не о кровати, гладит её по лицу, проводит пальцем по губам, и Сит’аль облизывает его. — Ты… словно создана для меня. Совершенство. — Пигмалион сошёл с ума, — качает головой Сит’аль и стонет на лёгкий поцелуй в губы. — Если ты так продолжишь, то не избежишь второго раунда. — Прости… Я… — Не хотел? — Сит’аль обожает наблюдать, как Сычжуй смущается. — В семье Лань запрещено лгать. О чём ты думаешь? — О, раз уж я стану частью семьи Лань, полагаю, мне стоит говорить правду и только правду? — Полагаю, — Сычжуй собирает волосы Сит’аль в кисточку и гладит её лицо, словно рисует. — Ты слишком… ммм… нежен со мной. — Мне… страшно? — Ну… мы можем бояться вместе? Я всегда скажу, если что пойдёт не так. Обещаю. Пожалуйста. Пожалуйста, Сычжуй. Я хочу. Хочу быть твоей до конца. Настоящей, — Сит’аль утыкается в грудь своего упрямца, чувствуя, как запас красноречия иссяк, а к горлу подступают глупые слёзы. Вот так всегда! Сычжуй обнимает, гладит по спине, он не думает, о своём дискомфорте, о всей ситуации, насколько она дурацкая — одетый здоровый мужчина и голая женщина в одной кровати. И они даже — чёрт возьми! — потрахаться нормально не могут. Да что не так! Сит’аль злобно мнëт водолазку Сычжуя, пока послеоргазменная нега и эмоциональные качели не отступают перед сном.
