Наследники теней

      Сит’аль просыпается под утро, и заснуть и не выходит. Дождавшись рассвета и первых шагов во дворе, — кажется, братья Лань, вернулись с утренней пробежки, — осторожно, стараясь не разбудить Сычжуя, выпутывается из его объятий, облачается в домашнюю блузку с юбкой и спускается вниз. Хочет пройтись вдоль озера, как её окликает заспанный голос из гостиной.       — Эй… Можешь того… воды принести? — глава дома Цзинь вещает из-под подушки: возможно, его раздражают звуки шагов, или излишняя утренняя активность братьев Лань, или жизнь в целом.       — Конечно, — улыбается Сит’аль.       Когда она возвращается в гостиную, Лин в исподнем уже сидит на диване по-турецки. Кивая с благодарностью, берёт стакан из её рук. Пьёт жадно. Будто с похмелья, а может, от мыслей?       — Случайно нет таблетки от головы? — хмурится глава Цзинь.       Сит’аль разводит руками.       — У-у-у… понятно-о-о, — Лин почëсывает за ухом.       Глава Цзинь разительно отличается от Сычжуя: пусть и вымахал, но всё ещё угловат, как будто неуверенный. Словно ребёнка запихнули в тело мужчины.       — Чего смотришь? — Лин замечает пристальный взгляд Сит’аль.       — А что, на тебя никогда так не смотрели?       — Так?       — Как на мужчину.       — У тебя Сычжуй есть, — Лин краснеет, но глаза по привычке закатывает. — Иди и любуйся.       — Каждый день, — Сит’аль, улыбнувшись, отходит к окну: во дворе глава Цзян и братья Лань собираются покинуть Пристань.       — Тебе просто нравится меня доставать, признайся. Как и всем вокруг, — говорит Лин.       Между тем Вэй Усянь порывисто обнимает мужа, что-то шепчет, и спокойный младший Лань едва кивает, а уголки губ дëргаются в полуулыбке.       — Госпожа Цзинь своим приходом выщемила хозяев из дома. Никто не ожидал, и вот опять, — бурчит Лин, потом ловит взгляд Сит’аль, которая смотрит, как глава Цзян едва ли обменивается взглядами с Лань Сичэнем и, кивнув на прощанье, садится в свою машину и отъезжает первым, в то время как старший Лань терпеливо ожидает, пока брат попрощается с супругом.        — А… в отличие от дяди Усяня дядя Чэн с господином Лань Сичэнем никогда не афишируют свои отношения за пределами дома или — как сейчас — комнаты. Старая школа. Усянь говорит, что ба, госпожа Юй, была такой же.       — Кстати, о госпоже Цзинь, — Сит’аль наигранно хмурится, — может быть, если бы кто-то с кем-то поговорил по-человечески, то и дядям бы не пришлось сбегать?       — Вот! Расскажи, как мне стоит поговорить? Что вообще надо говорить женщине, чтобы подготовить её к разводу?       Сит’аль удивлëнно приподнимает бровь, сверкая американской улыбкой.       — Ну, Цзинъи говорил вроде как, что ты в разводе…       — Я никогда не была замужем, господин Цзинь. Соответственно, и в разводе побывать не успела, — улыбается Сит’аль, веселясь от того, как глава Цзинь превращается в рака.       — Аха… Сейчас должен выскочить дядя Цзян, огреть меня поводком и сказать: Лин! какого хуя ты не проверяешь информацию! — чешет за ухом. — Понял-принял. Короче… мне надо… — Лин кутается в простыню как в римскую тогу, — в душ, уборную, и то и другое, — и спешно ретируется.       — Господин Цзинь! Спасибо! Что доверяете! — нагоняет его словами Сит’аль и сама не понимает, чего в них больше: насмешки или материнской ласки.

***

      Инъюэ спала отвратительно — кто-то беззастенчиво трахался за стенкой. И они думали, что их не слышно! Даже Лин не издаëт таких похабных звуков! Правда, однажды она чуть не заснула во время предварительных ласк. Вот уж неловкая ситуация! Но она тогда просто устала, набегалась по магазинам.       Мысли о Лине вызывают то улыбку, то досаду, в то время как мысли о господине Су… Инъюэ прикусывает губу, пытаясь понять, что с ней происходит, что с ней произошло там, в машине? Нет, конечно, это не может быть изменой. Измена — это когда… ну там кто-то из супругов постоянно утоляет свою похоть на стороне, притом что у него есть жена в разы симпатичнее этой дуры с наколками! На какой помойке он её нашёл? Определённо, мысли о муже вызывают ещë и праведный гнев! Чувства, связанные с ним, понятны Инъюэ и честны, в отличие от господина Су. Лучше думать о Цзинь Лине.       Но ещё остаются свидетели вчерашнего скандала. Как она посмотрит им в глаза? Позор-то какой!       Инъюэ прячет пылающее лицо в коленях.       С облегчением выдыхает, поняв, что хозяева дома его покидают. Остаётся этот Усянь — с виду безобидный, хотя и странный какой-то. Эта помоечная. И Лин.       Время близится к полудню, Инъюэ всё держит на коленях коллекционный томик «Сказок тысячи и одной ночи» из библиотеки. У Лина всегда был странный вкус, что в музыке, что в книгах, в девицах… вот…       Боги-боги, что я несу! Я же тоже в его вкусе. Была. Разве можно вот так, одной глупой ссорой, перечеркнуть пять лет брака! Нет, конечно же. Он просто злится. Им надо время. Остыть.       Инъюэ с облегчением видит, что друг Лина (хоть кто-то адекватный!) — Сычжуй — машет в окно соседней комнаты, садится в машину и уезжает.       Соседней? Ладно, она берёт свои слова обратно. Ну хотя бы у них есть секс и он не бегает от своей невесты. Вон Усянь с этой мелкой — у неё росточка как у ребёнка! если бы не татухи эти! — направляются в сторону леса. Значит, в доме остались они с Лином? А вот и он!       Лин выходит в сопровождении какой-то высокой девушки — она с ним почти одного роста. Одета скромно — юбка ниже колена, аккуратная блуза.       Почему я постоянно вижу тебя в окружении каких-то девиц? Неужели раньше этого не замечала?       Пара прогуливается вдоль озера, Лин что-то рассказывает, жестикулируя, кидает камушки в воду, и те скачут по глади озера.       Вот что мешает ему гулять точно так же с ней, Инъюэ? Действительно.       Мимо этой парочки с улюлюканьем пробегает Усянь с девчонкой, перекидывая друг другу пуллер, а за ними с лаем припускает похожий на пивной бочонок на ножках Финик.       Тут всем весело, кроме неё!       Но… она же сама себя тут заперла, едва ли не забаррикадировалась — вон Лин даже вещи не успел разобрать, небольшой командировочный золотистый чемодан на колëсиках так и стоит у шкафа.       Нет, так не пойдёт!       Инъюэ всматривается в своё отражение в зеркале — она хороша собой! В несколько раз лучше этой дылды и пигалицы! И она — его законная жена. В конце концов, он её всё ещё любит. И она ему это докажет!       Финальные штрихи тушью — тот самый взгляд с поволокой, перед которым Лин никогда не мог устоять: жаль, тушь не водостойкая. Так что — Инъюэ покусывает губы, чтобы придать им естественный алый цвет — постарайся без слёз!

***

      Лин о чëм-то болтает с дылдой и пигалицей на небольшой открытой пристани, указывая вдаль, когда Инъюэ появляется на озере. Двое на одного — неплохо!       — С Сун Цин ты вчера познакомилась, — кивает ей Лин, и Инъюэ воодушевляется: это же первый шаг к примирению!       — Сит’аль — невеста Сычжуя. Она американка, они нечасто бывают в Китае, поэтому я очень благодарен, что этот Новый год они согласились встретить вместе с нами.       Инъюэ смиренно кивает.       — Очень приятно. Я Инъюэ — супруга Цзинь Лина, — Инъюэ берёт Лина за руку, сплетая их пальцы вместе. — Не могли бы вы оставить нас на несколько минут наедине? Я бы хотела сказать ему что-то важное.       — Конечно, — кивает Сит’аль. — Ты приятный собеседник, Лин.       — Ха! Передам твои слова Сычжую! Представляешь, — Лин поворачивается к Инъюэ с улыбкой. — Она на меня утром ТАК пялилась!       — Это потому, что ночевать надо сам знаешь где, — улыбается Инъюэ.       Лин точно оттаял. Когда Сит’аль оставляет их и скрывается из виду, Инъюэ чуть тянет Лина за руку, чтобы сказать на ухо какую-нибудь приятную дерзость, как под вопль «Поберегись!» мимо головы пролетает пуллер, а за ним, бросаясь под ноги, в воду прыгает мелкая вертлявая мохнатая тушка.       Инъюэ пошатывается, но законы физики беспощадны: инерцию не остановить. Ладонь выскальзывает из руки остолбеневшего Лина, и Инъюэ с громким шлепком падает вслед за Фиником в изумрудную прохладу. Фигуры над головой расходятся рябью, а потом шлепок рядом, и вот её выталкивают на поверхность.       — Давай, — Вэй Усянь тянет левую руку к Инъюэ.       — Я с берега зайду, нам на мостки не выбраться, — доносится сзади женский голос.       — Только осторожно…       Инъюэ толкают, а она не может обернуться, нелепо барахтается, когда её швыряют вперёд, и — о чудо! — воды по колено, ноги утопают в песчаном дне, и Инъюэ ползёт к берегу, падает в траву, стуча зубами на ветру.       — Ты как? Что… что мне сделать? — рядом суетится Лин, но слова его направлены не к Инъюэ.       Из воды тяжёлым шагом выходит пигалица, белая футболка мокрая, просвечивает, и Инъюэ замирает от такой откровенной полунаготы. Сквозь прилипшую ткань можно рассмотреть какой-то витиеватый рисунок, что тянется с линии джинсов к грудям. Пигалица же словно не замечает ничего необычного, хватает Инъюэ, не церемонясь, за локоть и тащит в сторону дома.       — Полотенец, одеял и горячего чая побольше. Ко мне или к тебе?       — Ко… м… мне, — трясëтся Инъюэ.       — В еë комнату. Пойдём, надо согреться.       В доме пигалица заталкивает Инъюэ в душ в конце коридора на втором этаже. Горячая вода помогает, но не до конца. Внутренний холод ещё пробирает Инъюэ, когда она выходит из душевой. Пигалица кивает и заходит следом — ей что, серьёзно не холодно?       На кровати в комнате лежат несколько шерстяных одеял, нагретые полотенца, но чая ещё нет. Инъюэ обессиленно падает на кровать, так и обëрнутая в полотенце. Надо бы переодеться. Слышится скрип открывающейся двери, и кто-то ласково укрывает её шерстяным одеялом. Инъюэ оборачивается, хочет сказать Лину, что она на него не сердится, всё понимает, но встречается с встревоженным взглядом пигалицы. На ней банный халат, в который её ещё раза два завернуть можно — явно с мужского плеча. По расцветке очень напоминает халат главы Цзян. Инъюэ никогда не признается, но когда этот смурной мудак так тепло поприветствовал… эту, ей стало… обидно. Но кое-что она ей сказать может.       — Хорошо плаваешь.       — Просто знаю это озеро. Когда-то мы тут часто… бывали. Я посижу с тобой какое-то время. Извини, но тебя нельзя оставлять одну, — пигалица садится в кресло у окна. Она совсем некрасивая: угловатая, глаза слишком раскосые, волосы — жёсткие, лицо плоское. То ли мальчик, то ли девочка.       — И Лин с вами?       — Нет. У меня был старый друг, с которым мы часто сюда приезжали. А потом он умер.       — Мне жаль, — Инъюэ кутается в одеяло: она никогда не сталкивалась со смертью — все её близкие живы и здоровы, никогда не была на похоронах, не теряла друзей-подруг. Да и как можно потерять то, чего у тебя нет? Хотя, впрочем, сëстры и есть её подруги. Но эта пигалица совсем другая.       — Вам он нравится? Лин? — неожиданно начинает Инъюэ.       — Мне больше нравится его дядя, — Цин задумчиво косится на потолок.       — А… да… есть в нём некоторый магнетизм. Стоп! Вы надо мной издеваетесь?       — Цзян? В этом плане интересен? Нисколько, — подначивает Цин. — Понимаете, слоты моей памяти заняты другими проблемами, нежели красивые — и не очень — мужчины. Да и женщины.       — Так чем же забита ваша головушка, кроме как затащить Лина в постель? Не рассчитывайте на феерию. Он весьма посредственный.       — У вас есть с чем сравнивать? — Цин щурится, всматриваясь в Инъюэ.       — Я… нет. Конечно нет. Так чем занята ваша голова?       — Уж точно не тем, чтобы заменить одну головную боль на другую в виде не выросшего мужчины.       — Ха-ха, как точно подмечено. А может, тем, чтобы удачно выйти замуж, например. Это нормальные вопросы для девушки.       — И её семьи?       — Конечно. Но тогда о чём думаете вы? Ваша семья?       — Я из не совсем полной семьи полицейских, если можно это так назвать. Мелкие и крупные кражи, насилие, бытовуха с мокрухой и инвалидизацией, наркотрафик, работорговля, педофилия… И, наверное, это здорово, когда в таком мире остаются мысли о семье, Инъюэ. Не в плане вернётся ли твой близкий после дежурства, а просто… ну там, не знаю… — Цин беспомощно крутит кистью в воздухе.       — Подавать ли брокколи или пекинскую капусту? — подсказывает Инъюэ и прыскает от смеха и неуместности сравнения.       — Именно, — Цин улыбается спокойно и серьёзно одновременно, в ней нет лжи, второго-третьего дна — и от этого становится ещё тошнее.

***

      Лин с грохотом плюхает поднос с чайником и чашками на кухонный стол, и они жалобно звякают, едва-едва не разбившись.       — Мощно, — Сит’аль, что листает книгу рецептов, хмурится.       Но Лин пропускает её замечание мимо ушей, он начинает метаться из стороны в сторону, как тигр в клетке, кусая губы от невысказанных слов. И чего он этим добивается? Ну подслушал случайно, ну с кем не бывает. Поначалу он и не думал слушать всё их шушуканье, но Инъюэ заговорила о нём с Цин. Он же так и не знает, что Цин думает на самом деле! А вот оно что… И в постели он неудачник. И это за пять лет брака, и это…       — Да блядь! — Лин бьёт кулаком по столешнице рядом с Сит’аль.       — Эй, ты в порядке? — Сит’аль встревоженно закрывает и отодвигает книгу.       Нихера он не в порядке! Теперь ещё мало того что неудачник, неспособный удовлетворить свою жену, так ещё и рукожоп, который не может просто принести чай. Можно было театрально ввалиться в комнату — ваш чай! Можно было, в конце концов, оставить под дверью.       — Лин! Цзинь Лин! — Сит’аль перехватывает его за плечо, довольно сильно и резко разворачивает к себе и щёлкает пальцами перед лицом.       — Ты в порядке?       — Я?..       — Дальше будет пощëчина. Рука у меня тяжёлая, — голос Сит’аль, несмотря на угрозу, очень спокойный. Лин кивает:       — Да… Инъюэ утонула. Можешь ей чай отнести? Они там, у меня. С Цин, — Лин порывисто взмахивает рукой в сторону лестницы.       — Не вопрос. Господин Вэй Усянь что-то прокричал об этом, когда пробегал, ловя Финика, чтобы помыть эту мохнатую жопку. Только один вопрос?       — М?       — У вас есть коньяк?

***

      — Я всë равно тебя поймаю, мелкая жопа! — Усянь поднимается на второй этаж с другой стороны, глядя, как Финик резво галопирует по коридору от одной двери к другой, скользит на паркете, когда его заносит на повороте, и самой притягательной частью тела вваливается в дверь, которая то ли была неплотно закрыта, то ли сквозняк — окно в комнате распахнуто, — и эта чумазея просачивается в гостевую спальню.       Когда Финик заводится, он начинает дебоширить — весело скакать по всем поверхностям: с кресла на кровать, с кровати на туалетный столик, победоносно лая и не больно и любя прихватывая клыками неудачников то за руку, то за ягодицу, то таская за полы рубашки. И как у такого правильного невротика, как Цзян Чэн, могла появиться ТАКАЯ собака! Собака для любви. Сичэнь говорил, что это была чистая случайность и они не смогли оставить уже полугодовалого отказника в вольере. Зато благодарность Финика, как и его любовь к своим хозяевам, не имела границ. Но были, конечно, некоторые нюансы, с которыми даже Леди на правах старшей и главной в доме устала бороться. И вот это был один из них.       — Я ж тебя… — Усянь осторожно проникает на незнакомую территорию: кажется, это комната Сычжуя и Сит’аль. А Чэн тот ещё параноик — в комнатных дверях в Пристани замков нет.       Усянь наклоняется, чтобы словить пушистого двадцатикилограммового монстра, (теперь он это запросто, слава богам и иммунотерапии!), но тот с удивительной ловкостью проскакивает мимо в коридор и смотрит оттуда на Усяня, лыбясь от уха до уха, свесив язык: типа ай-яй-яй, как нехорошо в чужие комнаты заходить!       Ну не засранец ли! Усянь мотает головой, как на трюмо видит ряд баночек. Много и все разные. Что-то кажется ему знакомым. Усянь хочет взять одну из них, — что-то связано с гормонами? — но отдëргивает руку. Фотографирует эту выставку фармакологических достижений на телефон. Обычно женщины заполняют туалетные столики косметикой… Косметика тут тоже есть, и духи, но… Усянь делает ещё несколько снимков.       Сычжуй слишком скрытен, чтобы признаться, что ему или его близким нужна помощь. Главное, чтобы не было слишком поздно. На лестнице Усянь пересекается с Сит’аль, которая несёт поднос с чаем, но особенно гордо среди чашек выделяются — початая бутылка виски Цзян Чэна и новенький запечатанный коньяк. Что ж, вечер обещает быть томным.       Перед Фиником Усянь капитулирует и выпускает на улицу — ещё большей свиньёй, чем сейчас, тот вряд ли будет. Так пусть резвится в своё удовольствие. Сам идёт к озеру, садится на пирсе и загружает снимки в поисковик, чтобы открыть портал в ад.

***

      Коньяк оказался верным решением. И вот они уже болтают как лучшие подружки — и как они дошли до обсуждения мужчин? Цин сидит в кресле с ногами, Инъюэ по-царски расположилась в подушках и одеялах на кровати, Сит’аль пристроилась на подоконнике, поигрывая книгой «Тысяча и одна ночь». Она пьёт чай, лишь смачивая губы виски, делая вид, что не отстаёт, подливает Цин и Инъюэ. Девочки уже перешли на коньяк. У Цин оказывается стойкость к алкоголю, а вот Инъюэ плывёт раньше всех:       — Я же почти никогда… Ни-ни… мама-папа бы очень огорчились… Я вот не понимаю, что не так? — Инъюэ смотрит на Сит’аль. — Он же был моим первым мужчиной, я его жена, мы даже по любви женились… И разве не стерпится-слюбится? Мои родители вообще, мама рассказывала, в глаза друг друга до свадьбы не видели… И всё ведь хорошо. Девять дочек! Я вторая. Ну, может, не совсем всё, но ведь они ни разу, ни разу не ставили нас в такое положение. Как можно развестись со своей женой?       — Может, вам это пойдёт на пользу? — подаёт голос Сит’аль, в то время как Цин благоразумно рассматривает коньяк в чайной пиале.       — На пользу это может пойти только одному человеку! — Инъюэ кидает обиженный взгляд в сторону Цин и сильнее закутывается в одеяла. — Ты была замужем, Сит’аль?       — Нет.       — И Цин не была. Я из вас тут одна, выходит, самая опытная. Так что откуда вы можете знать, что пойдёт моему браку на пользу?       — В этом ты права, — Цин делает глоток и закрывает глаза: эта молодая женщина умеет пить с удовольствием.       — Да. Я знаю, — Инъюэ смешно морщится. Она хорошенькая, женственная, игривая, местами капризная. Сит’аль не может налюбоваться ей.       — Но… ещë я знаю, что не так! — оживляется Инъюэ, переходя на шёпот, и ползёт к краю кровати, чтобы стать ближе к Сит’аль и Цин. — Рыбой пахнет.       — Что? — Цин нюхает халат, Сит’аль поводит носом; Инъюэ мотает головой.       — Лин, — выдыхает Инъюэ и откидывается спиной на подушки, раскинув руки, Сит’аль вовремя забирает у неё пустую пиалу. — Я не знаю, кто захочет заниматься любовью с сырой рыбой, если только вы не рыболов-любитель.       Цин хмурится и поднимает взгляд на Сит’аль.       — Ты говорила с ним об этом? — не выдерживает Сит’аль.       — Зачем? — бурчит Инъюэ, гнездясь среди одеял. — Что это изменит? Он не хочет меняться… Духи ему мои, видите ли, не нравятся, — Инъюэ прячет лицо в одеялах.       — Инъюэ, это важно, — Сит’аль пересаживается к Инъюэ на кровать, гладит по волосам. — Раньше… Ну, когда вы только познакомились, он пах точно так же?       — Не знаю, не помню… Я думала, это кажется, временно. И потом, кто откажет главе дома Цзинь? Точно не мама-папа.       — Ты должна поговорить с ним, — Сит’аль гладит Инъюэ по лопаткам. — Так может выражаться скрытая болезнь. Понимаешь? Ещё есть вариант, что вы можете оказаться родственниками.       — Наши ветви нигде не пересекались.       Цин закатывает глаза:       — Аха, а дети в нашем мире все рождаются только в законных браках и по любви.       — Ты злая, — шипит Инъюэ.       — Так природа оберегает пару, чтобы не было нежизнеспособного потомства.       — За пять лет я так и не забеременела! — Инъюэ вскидывается.       — Поговори с ним, хорошо? Может, именно это спасёт ваш брак.       — Но есть и третий вариант, — подаёт голос Цин.       — М? — Инъюэ приподнимается.       — Ну… он просто пахнет рыбой, — говорит Цин, уворачиваясь от подушки и визга Инъюэ. Сит’аль качает головой, как Цин снова говорит, и зависают обе:       — А у русалов же два члена?       — Два — это у змей, — говорит Сит’аль.       — Тогда меня больше интересуют змеи. Кому подлить?       — Мне, пожалуйста, — Инъюэ первая подставляет свою пиалу.

***

      — Дядя, есть вопрос, — Лин возникает так резко и неожиданно, из-за спины, что телефон выскальзывает из рук погружëнного в свои изыскания Усяня. — О, не хотел тебя напугать, — Лин подхватывает с дощатого пола телефон и передаёт дяде. — Вот, держи.       — Аха, спасибо, — Усянь сворачивает окно со статьёй, выключает телефон и прячет в карман.       Лин бухается на скамейку рядом.       — Или я мешаю?       — Нет, не мешаешь, не отвлекает, — Усянь поглаживает подбородок, совсем как старик Цижэнь.       — Так вот, вопрос! — Лин поворачивается к нему всем корпусом. — Почему Цин ничего мне о себе не рассказывает?       — А… должна? — Усянь взмахивает рукой, Лин моргает, потом качает головой.       — Нет, ты не понял. Вон они сейчас сидят с моей женой, пьют чай и там обсуждают всякое…       — Тебя, что ли? — щурится Усянь.       — И меня тоже. Но. Но вот Цин потом рассказывает ей о себе. А мы вроде как и больше знаем друг друга, и общаемся, и привёз её сюда я — мне не-а, ничего.       — А ты спрашивал?       — Что?       — Как у неё дела? Чем она занимается? Что делает? Может, женщины и не жалуют болтливых мужчин, но точно не любят равнодушных.       — И как это понимать?       — А как ты сблизился с Инъюэ?       — Просто… Просто она понравилась мне, я понравился ей.       — А в процессе-то что было?       — Ну, я показывал, что мне интересно. Что нравится мне. Ей нравилось, — пожимает плечами Лин.       — А потом оказалось, что она ненавидит острое и эксперименты, — хмыкает Усянь.       — Откуда ты знаешь? — Лин становится красным как рак.       — Оу… Ну… я не эти эксперименты имел в виду. Но, видимо, это как часть личности. Как в пазле.       — Так как мне собрать пазл Цин?       — А она согласна?       — А это обязательно?       — Поверь, Сичэнь до сих пор злится на Чэна, что он дал тебе её адрес и номер телефона.       — Я всем доставил хлопот, когда привёз её с собой?       — Нет. Мы всегда рады а-Цин. Тут дело в другом. Но раз уж случилось, так случилось.       — Она меня пригласила на чай. И даже согласилась приехать в Пристань.       — В Пристань она могла согласиться приехать потому, что у неё тут друзья и близкие. А вот чай — это уже что-то. Но… ты серьёзно настроен на развод?       — Где я дал повод усомниться в своëм решении?       — Знаешь… Все проходят через непростые времена.       — У вас с господином Лань Ванцзи не было таких времён!       — Ну… у нас был период, когда мы не очень друг друга понимали. Поверь, это зачлось в браке. А вот у Чэна с Сичэнем был разлад на год. И кто знает, чем всё закончилось бы… Это тоже был… своего рода развод для них. Я просто не хочу, чтобы ты принимал поспешных решений из-за того, что где-то промелькнула какая-то новая заманчивая перспектива, Лин. Да и а-Цин отличается от большинства женщин, которые тебя окружают. Вот что ты можешь ей дать?       — Я… — Лин открывает рот и закрывает, как рыба. — Я… Я… не знаю… А что ей надо? У неё вон полки пустые! Даже чая нет дома.       — И ты думаешь, её это беспокоит? — смеётся Усянь. — Кажется, это беспокоит только тебя.       — Окей, для начала я куплю ей продуктов!       — Для начала звучит уже неплохо. Только и сам попробуй довериться, когда просишь о доверии. А если что-то пойдёт не так, или как-то иначе… — Усянь поглаживает Лина по лопаткам, — ты всегда можешь поделиться со мной. Или Чэном. Кто окажется поблизости. Просто не держи всё в себе, потому что ты никогда не один, Лин.       Лин молча кивает, и Усянь видит, как в глазах у него блестит, отражаясь, гладь озера.