Глава XII. Назови своё имя. Часть первая
6 августа 2025 г., 00:22
Несколько лет тому назад, США
Сычжуй не помнит, сколько времени проходит после фееричной работы на Олимпийских играх — полгода? год? — когда получает приглашение на вечеринку по случаю юбилея знакомого. Вечеринка на сотню гостей! Не его формат. Когда Сычжуй подбирает уважительную причину и звонит, чтобы информировать о своём отказе, пусть благодаря этому человеку он и получил знаковый опыт, юбиляр делает шах и мат:
— Там будет Сиэтл Браун! Кстати, он согласился, только когда узнал, что ты тоже будешь! Какой же он скрытный стал!
— Но я не… — Сычжуй хочет сказать, что не давал своего согласия, но капитулирует.
Про Брауна он ничего не слышал и не видел по окончании олимпийской шумихи. Тот исчез. А Сычжуй так до сих пор и не засвидетельствовал своё восхищение этому молодому человеку: чтобы изменить композицию за день до выступления и довериться незнакомцу, надо обладать редким мужеством.
На вечеринке всё с самого начала идёт не так: людей слишком много, они шумные, в масках и всё норовят коснуться тебя, поделиться своими нелепыми соображениями, перекрикивая музыку. И когда Сычжуй очередной раз уворачивается от внезапной оголтелой поклонницы, он буквально влетает в незнакомку, и содержимое её бокала расходится мокрой кляксой по его белоснежной рубашке. Сычжуй бы поверил в случайность, если бы эти скулы и лицо не показались знакомыми, словно взгляд уже выхватывал её на вечеринке сегодня не один раз, как будто… она следила за ним? Воспоминания о похищении Лань Сичэня накатывают неконтролируемой злостью:
— Определённо, девушки в США весьма раскованны, — Сычжуй достаёт платок из кармана брюк, прижимает к пятну.
— А что ещё остаётся, когда нас окружают такие зажатые индивиды, — вскидывает подбородок незнакомка: да они с ней одного роста! Глаза тёмные, раскосые, скулы скульптурные — ещё немножко и будет обрубовка; волосы жёсткие, кожа оливковая — дикарка какая-то!
— Если вы думали со мной так познакомиться, то зря.
— И не думала, но, так и быть, помогу, — девушка достаёт свой платок и промакивает пятно.
Сычжуй залипает на её руках: ногти алые, длинные, но аккуратные. Наряд в сравнении с другими гостями неброский: чёрное платье ниже колена с высоким горлом до подбородка, плечи обрисовываются под лёгким полупрозрачным шифоном длинных рукавов, и макияж — сдержанный, словно и нет его. На фоне обнажённых телес она смотрится как человек, который явно ошибся дверью. И её лицо, склонившееся над ним, кажется призрачно знакомым, как будто… Словно знал её всю жизнь.
— Что? — девушка поднимает голову, заглядывая в глаза Сычжую, и ему становится стыдно: и за выходку, и за то, что позволил себе так нелепо рассматривать постороннего, тем более женщину.
— Вы случайно не родственница Сиэтла Брауна?
— А кто это? — хмурится девушка, но Сычжуй готов поклясться, что она сейчас над ним насмехается. Становится вдвойне неловко.
— Не важно… Я просто… Я могу вас угостить?
Они проговорили до рассвета. Сычжуй не видит ничего вокруг, кроме её восхищëнного взгляда, когда рассказывает об особенностях аранжировки. Никогда не замечал за собой такого потока красноречия, но его не покидает ощущение, что стоит умолкнуть — и она исчезнет. Так и случилось. Она внезапно спохватилась, попрощалась. И только после её ухода Сычжуй понял, что они так и не представились друг другу.
Следующий рабочий день проходит отвратительно и непродуктивно. Из головы всё никак не выходит незнакомка с вечеринки. Можно, конечно, спросить у юбиляра её имя и телефон. Хотя бы электронную почту, но от одной мысли о смехе этого человека, его сальных шуточках Сычжую становится дурно, и он отметает этот вариант, чтобы погрузиться в бездну самобичевания. К вечеру его отчаяние достигает апогея — Сычжуй готов обратиться за советом к Цзинъи, как секретарь говорит, что в приёмной его ожидает посетитель. Какая-то женщина. Не представилась.
Глупое сердце готово остановиться, когда Сычжуй выходит в приёмную и видит её. Лучи вечернего света оттеняют её распущенные волосы красным, и весь её силуэт кажется вылитым из меди — единая, целая, совершенная.
— Извините за внезапный визит, господин Лань. Но я бы хотела продолжить наш разговор. Не хотите ли поужинать?
Она снова не называет имени, превращая всё в шутку, но даёт номер телефона и даже соглашается на следующую встречу. Сычжуй предлагает выбрать место. И ему безумно жаль, что завтра он улетает на неделю в командировку в Китай — необходимо презентовать студии и аккуратно принять клиентов мастера Вэя. Сычжуй волнуется, что когда приедет, всё окажется сном, она забудет о договорённости — с красивыми женщинами такое часто случается. Поэтому, проявляя невиданную для себя настойчивость — будь что будет! — он первым начинает переписку, вовлекая их в бесконечный диалог вне времени и пространства, состоящий из отрывков музыкальных композиций, произведений искусства и странных цитат. Они спорят смайликами, борясь за то, кто выберет место первой встречи. Их рассуживает игра в шахматы. Она выигрывает.
Сычжуй вдвойне удивлён её выбором: небольшой музей, чья-то частная коллекция, посвящённая трансформации. Какая-то сборная солянка культур и редкостей: тут и алхимические элементы, и мифические драконы, что становятся людьми. Но внимание притягивает холодная мраморная скульптура, так похожая на чувственные работы Родена: дева, выходящая из грудины грубого каменного изваяния мужской фигуры. Галатея.
— Этот Пигмалион плохо кончил, — говорит спутница, любуясь лобком, мягким животиком, округлыми бёдрами и грудями статуи.
— Тут написано, что скульптор умер молодым.
— Он сошёл с ума, когда завершил её.
— Потому что… она не ожила? — Сычжуй переводит взгляд на свою спутницу.
— А может, потому что она и есть Пигмалион?..
Сычжуй задумчиво разглядывает поверженного мужчину, из плоти которого выходит женщина. Если присмотреться, то у девы и этого неотëсанного камня можно уловить схожие черты, но это может быть и иллюзия. Ему порой кажется, что она тоже иллюзия. Но он проверял: её видят прохожие, она прекрасно взаимодействует с окружающими, беря на себя порой некоторые социальные контакты и обязательства, когда замечает, что они вызывают у него дискомфорт. Это в Китае Сычжуй считается очень добрым и улыбчивым, здесь же, среди американских улыбок, когда все всегда в полном порядке и ты должен быть окей, он порой так путается, что улыбка всё реже появляется на его лице. Но не в случае с ней. Ей хочется улыбаться. Даже не так. Он улыбается непроизвольно.
В следующий раз его очередь! И они идут в консерваторию, на его любимый концерт! И если Сычжуй должен волноваться о том, понравится ли ей его любимая музыка, то все мысли затуманивает одна: они почти два часа будут сидеть бок о бок. Это пьянит, делает рассеянным. Уже в зале Сычжуй чувствует себя последним извращенцем, когда её колено в закрытом струящемся вечернем платье слегка касается его бедра, когда он склоняется к ней, чтобы пояснить некоторые партии в программе, нашëптывая на ухо, чувствуя, как кружит голову запах её волос, кожи. Он пытается сфоркусировать взгляд на ожерелье-ошейнике из жемчуга, что облегает стоячий воротник чёрного платья. Когда зал погружается во тьму, он понимает, что совершенно не слышит музыки, только стук собственного сердца, когда его рука накрывает её ладонь, что лежит на подлокотнике. Так они и замирают на весь концерт, потому что — Сычжуй уверен, готов поклясться! — его спутница, его знакомая незнакомка, чувствует то же самое: страх, перемешанный со жгучим, испепеляющим желанием обладания именно этим человеком.
Но концерт заканчивается, и она снова как будто держит дистанцию, и если и возникают прикосновения, то они внезапные, случайные, как украденные. В один момент Сычжуй думает, что она тяготится его вниманием. Накануне очередной встречи не находит себе места. Конечно, мессенджеры значительно упростили как приход людей в нашу жизнь, так и исчезновение из неё. И не будет ли проще спросить о таком в сообщении, но страшит ответ: если это так, то, скорее всего, они больше не увидятся. Поэтому Сычжуй решает спросить лично. Ещё раз заглянуть в эти глаза.
Погода над городом душная, горячая, небо всё никак не разродится дождëм — сегодня она выбирала маршрут, и Сычжуй узнаёт с ней что-то новое. Они гуляют среди старых домов, которые видели ещё колониальную Америку. Она чертит что-то на запылившихся окнах, а потом отходит и продолжает хаотичное движение, ведомая от одной архитектурной старины к другой. Она уже далеко впереди, когда Сычжуй подходит к пыльному стеклу, чтобы рассмотреть две буквы «С», заключëнные в кривое сердечко. Разве человек, который бы им тяготился, оставил такую надпись? На сердце приятно теплеет, когда под раскаты грома над крышами первые тяжёлые, тёплые капли бьют по лицу.
— Идите сюда! — раздаётся её голос.
Стоит Сычжую нырнуть к ней под козырёк старого здания — этой дверью, видимо, никто уже не пользуется, — начинает лить в полную силу. Она восхищëнно наблюдает за небом, дождём, мимо с грохотом проезжает старый трамвай на один вагон. Всё смешалось в этом месте — времена и эпохи, чувства. Сычжуй ощущает её тепло и запах. Но спросить должен.
— Я боялся, что наши встречи тяготят вас.
— Напротив, — она даже не поворачивается в его сторону. — Они как глоток свежего воздуха в комнате, полной назойливой толпы.
И всё-таки… Сычжуй кивает, как будто понимает, о чём она.
— Как и думала, дождь скоротечный, — она наклоняется и снимает босоножки на каблуке, выдыхает с наслаждением, поигрывая пальцами на ногах.
Сычжуй невольно любуется босой ногой — это кажется ему очень интимным жестом. Ногти тоже накрашены, как и на руках. Ей идёт. Хотя алый в другой раз мог бы показаться неуместным, вульгарным, но не с этой женщиной.
— М? — она перехватывает его взгляд, и он чувствует, как полыхает ушами.
— У вас… красивые ноги. Вы вся…
— Подержите? — она протягивает ему босоножки, и Сычжуй на автомате берётся за шлейки.
Она выпархивает наружу. Дождь действительно прекратился. Ноги утопают в летних прозрачных лужах. Сычжуй боится, что она может пораниться, держится рядом. И покоя не даëт загадочное «С + С», заключённое в сердце, и его сердце бьётся сильнее.
— Я вот подумал, можем ли познакомиться… поближе?
— Это как? — она смотрит на него с хитринкой, водя босой ногой по воде. И Сычжуй понимает, почему она сняла обувь, — дальше дорога проваливается, и он так и так промочит обувь.
— Подождите, — Сычжуй наклоняется и делает неслыханное и постыдное: снимает туфли и носки, закатывает брючины — всё это при её молчаливой поддержке. И это так комфортно и естественно.
— Вау, — она забирает у него туфли. — А вы умеете удивлять, господин Лань. Так что там по поводу познакомиться поближе? Как вы это видите?
— Для начала познакомиться, — говорит внезапно серьёзно Сычжуй. — Мы с вами не Монтекки и Капулетти, поэтому, если я узнаю ваше имя, вряд ли произойдёт что-то непоправимое?.. — он смотрит в её глаза, на мгновение она тоже делается такой серьёзной, что Сычжую становится страшно, и он уже готов пойти на попятную, как она кивает.
— Хорошо. Но сначала вы поцелуете меня, — она вскидывает голову, смотря прямо в глаза.
Сычжуй внезапно понимает, какой он, наверное, дурак в её глазах — он же мог сделать это тысячу раз! И она не была бы против. Но спешить не хочется, хочется разглядывать, ощущать, как она кладёт руку ему на грудь и наверняка чувствует, как под сорочкой бешено бьётся его сердце.
Он наклоняется к ней как к самому нежному цветку, слышит её дыхание на своих губах, легонько проводит своими по её губам, едва-едва касаясь. Упругие, манящие, без жирного привкуса помады — он дразнит себя, распаляясь ещё больше, и когда накрывает окончательно, она тихо стонет в ответ. Сычжуй невольно обхватывает рукой её затылок, прижимая сильнее, не давая отстраниться, чтобы это длилось и длилось, и нет в этом жесте ни нежности, ни неловкости, просто неконтролируемая жадность. Она не отстраняется, копирует его движения, зарываясь пальцами в волосы, царапая коготками кожу головы, и они растворяются в этом поцелуе, пока хватает воздуха. Отстраняются, шумно дыша, и Сычжуй подаётся вперёд, продолжить, но она кладёт большой палец ему на губы, проводит, обрисовывает, качает головой. Не понравилось? У Сычжуя же всё плывёт перед глазами, у неё губы раскраснелись, глаза грустные, взгляд бегает по его лицу, в то время как рука ласкает брови, скулы подбородок, не давая возобновить поцелуй.
— Моё имя по рождению… — глаза в глаза, — Сиэтл Браун.
Имя кажется знакомым, но таким неуместным сейчас. Сычжуй хмурится, пытаясь сопоставить эту информацию с ней. Имя как из другой жизни, имя человека, которого он видел лишь единожды. Сычжуй мотает головой, улыбаясь, как шутке, которую он до конца так и не понял.
— Сиэтл Браун, — кивает она и делает шаг назад.
А дальше его накрывает громыхающими звуками; люди, хлынувшие из трамвая, как течение, окружают, едва не сносят. Сычжуй стоит и не может понять: что это было? При чём тут фигурист? Встряхивает головой, как от морока, оборачивается, хочет её позвать, но не знает как.
Трамвай двигается с остановки, люди расходятся, оставив его одного, в замешательстве, босого, с её босоножками в руках. На той стороне, куда она ушла, — никого. Только его туфли заботливо стоят на лавке.
_____
Титры:
Plazma - Brilliant Water
https://youtu.be/L7RylbcXFP4
