Глава XIII. Плюс один. Часть первая
8 августа 2025 г., 21:55
Внезапный звонок поднимает Су Шэ до рассвета. Близких родственников и друзей, которые могли бы себе позволить подобное, у него так и не завелось, поэтому первое, что он чувствует, — замешательство. Инъюэ просит забрать еë с адреса, где он её оставил.
— Сюда такси не вызвать. Да и видеть никого… не хочется.
Про такси, конечно, звучит сомнительно. Но теперь, когда она садится на пассажирское сиденье рядом с водительским, Су Шэ может понять: лицо опухшее от слёз, руки, что сжимают дорожную сумку, дрожат. Губы кривятся в подобии улыбки.
— Спасибо, что согласились, господин Су, — Инъюэ поворачивается в его сторону как кукла — всем корпусом.
Су Шэ кивает и заводит машину; Инъюэ кивает, отзеркаливая его.
Они плавно выезжают на дорогу. Чем дальше от злосчастного поместья, тем сильнее расслабляется Инъюэ: плечи начинают дрожать, а потом она утыкается лицом в руки и ревëт не сдерживаясь, взахлёб, что-то кричит сквозь слёзы, но Су Шэ не может разобрать, да и смысла особого не видит.
Он до сих пор не понимает, что здесь делает. Почему согласился в очередной раз? Обычно ему всё равно, и после смерти Цзинь Гуанъяо он старается обходить привязанности и травмирующие эмоции, которые ничего кроме глупых обещалок-дразнилок тебе не дадут. Как же получилось, что он не может отказать своей госпоже? Она же даже ни разу не привлекательная сейчас… Но уйти, оставить её одну — сама мысль об этом кажется дикой. Нет, её нельзя оставлять одну. Да и почему-то не хочется.
Су Шэ, делая вид, что полностью поглощён дорогой, осторожно рассматривает Инъюэ, как она выпрямляется, вытирает ладонью слёзы со щёк, по-детски шмыгает носом, кусает дрожащую губу, словно вот-вот снова готова разреветься. И Су Шэ до сих пор непонятно, как вести себя. Что говорить? Как утешать?
Господин Цзинь Гуанъяо умел утешать.
***
Сит’аль дожидается позволения у восхода вылезти из кровати: за ночь она так и не сомкнула глаз, вслушиваясь в дыхание Сычжуя. Она накидывает поверх домашней юбки с блузой кардиган и хочет максимально незаметной проскочить через гостиную на озеро, как её внимание привлекает запах свежего кофе и тихий разговор на кухне. С одной стороны — она меньше всего хотела бы сейчас кого-то видеть, с другой — не поздороваться невежливо по отношению к хозяевам. Да и невозможно бегать и прятаться всю жизнь. Убрав прядь волос за ухо, Сит’аль входит на кухню и невольно улыбается: господин Лань Сичэнь колдует над туркой на огне, засыпая в кофе каких-то специй, а мастер Вэй выносит из холодильника уже далеко не свежие блюда и скидывает их в чёрный плотный пакет для мусора. — Запах меня привёл, доброе утро. Господин Лань и мастер Вэй улыбаются в ответ, приглашая к столу. — Вам сварить? — Лань Сичэнь наливает ароматный напиток в чашку и ставит на стол. — Но только после мастера Вэя. Эта порция… — С перчинкой, — подмигивает мастер Вэй, завязывая пакет, как в кухню врывается всклокоченный Лин, тут же хватает со стола чашку и выдувает горячий кофе залпом. — О, Сит’аль, спасибо, что поехала с Цзинъи. Он?.. — Будет жить. — А?.. — Сун Цин вызвала мне такси и уехала на дежурство на срочную замену. — Сутки? — Половина. — А вы, это, Инъюэ не видели? Мы вроде как должны поехать к её родителям. В комнате её нет. — Сит’аль, не поможешь мне в гостиной, — мастер Вэй даёт Сит’аль один из пакетов, и они вместе выходят из кухни. — Кстати, шестой день же ж! — лыбится вдогонку Лин. — Ты как раз хотела как по традициям. — О чём он? — спрашивает Сит’аль, когда они с мастером Вэем начинают выуживать из углов осколки, одноразовые стаканчики и примятые тарелки. — На шестой день наконец можно прибрать весь бардак и вывезти из дома мусор, чтобы очистить энергетические потоки. Потому что всё самое хорошее, считается, уже закрепилось за время празднования, и пришло время избавиться от лишнего. Сит’аль за дело берётся с энтузиазмом, они вычищают весь первый этаж, кроме кухни, где Лин засел с Лань Сичэнем. Проходятся по двору, площадке у озера, откуда планировалось любоваться фейерверком и где так и остался нетронутым фуршет из закусок и мини-салатов, изысканных десертов. Мастер Вэй смахивает всё в пакет, и Сит’аль становится горько. — Мне очень жаль, что так всё вышло, мастер Вэй. — В том, что случилось, твоей вины нет. Насколько я понял, Сычжуй прекрасно знает тебя… О том… кто ты. Сит’аль кивает, придерживая пакет. — Вот ты и прояснила. Мне тоже жаль, что мы оказались не совсем… понимающими. А Лань Чжань… Не забивай голову, я с ним поговорил. И ещë поговорю, если понадобится. Просто тут как с родителями. Для детей хочется лучшего… — Мне очень жаль, — повторяет Сит’аль. — Но мы смотрим со своей картины мира. Да и Сычжуй не самый простой человек, скажу тебе. Он, с одной стороны, как Лань Чжань, с другой — для него важны чувства окружающих, с третьей — он не всегда откровенен со своими чувствами. И в таком случае желание защитить того, кто нам небезразличен, может принимать искажëнные формы, — мастер Вэй завязывает пакет. — Спасибо! — Теперь это куда? — Отвезëм на местную помойку, оттуда раз в неделю машина забирает мусор на свалку. — Может… я могу сама отвезти? На свалку. Где она находится? — Странные у тебя желания… Ну, можешь отвезти, но не на свалку, это далеко, а в мусоросборный пункт: туда свозят всякое те, кто за городом живут. Всё равно лучше, чем оставлять его гнить здесь до конца праздников или отправлять тебя на свалку. Есть международные права? Сит’аль кивает с улыбкой: куда бы ни было, но ей физически надо сейчас развеяться, прийти в себя и привести мысли в порядок. А что может быть лучше дороги за рулëм наедине с собой? — Возьмёшь хозджип из Пристани, пойдём упакуем его. Навигатор я тебе настрою. И это… телефон при себе, запиши контакты: мои, Сичэня, Лань Чжаня… На всякий случай. И Лина! Он единственный из нас, кто, если что, сможет вызвать за тобой вертолёт. И да, ты в этом собираешься ехать? У тебе есть там… одежда попроще? Джинсы? Кеды? А… ну ладно. Когда Сит’аль садится за руль хозяйственного джипа с отрытым кузовом, в который они с мастером Вэем аккуратно сложили пакеты с мусором, и выезжает, ориентируясь по навигатору, её накрывает ощущение лёгкости и свободы. Наконец можно вырваться из удушающего коктейля эмоций: чувства вины и чужих ожиданий.***
Лин ненавидит чувствовать себя пустым местом. Разговор с Инъюэ превратился в перформанс с показательной ультимативной истерикой и выкатыванием его вещей в коридор. Сегодня же её кровать идеально заправлена и комната пуста, только расшатанная нервная система Лина и сладкий аромат духов напомнили о её присутствии. — Вы хотите мне что-то сказать? — Лин оборачивается к Лань Сичэню, когда за дядей Вэем и Сит’аль закрывается дверь. Сичэнь подвигает к нему запечатанный конверт. Лин узнаёт и конверт, и бумагу, и даже знает, какой ручкой это написано, — всё из письменного набора в его комнате. Накатывает нехорошее предчувствие, но он и так уже трус, слабак, скрытый гей, импотент, инфантил… кто ещё он, по мнению дорогой супруги? Лин вскрывает конверт и читает записку. Брови взлетают вверх. Лин несколько раз пробегается по посланию, потом хватается за мобильный. На том конце трубку брать не спешат, а когда Инъюэ отвечает, Лину становится и легче и труднее одновременно. — Ты даëшь согласие на развод? — Господиин Лань же передал тебе его? Да, я даю согласие. Я всю ночь думала… — со стороны Инъюэ раздаётся шум и детский смех, какие-то переговоры, и Лин понимает, что она сейчас у родителей. Вдруг связь восстанавливается, видимо, Инъюэ нашла место тишины. — Так будет лучше для нас обоих. Но могу ли я попросить тебя не афишировать наше решение до конца праздников? Надеюсь, ты меня понимаешь. Я сказала своим, что твой лучший друг попал в больницу, поэтому ты поехал его навещать. — Хорошо… Спасибо. И… извини за вчерашнее. И за то, что оказался недостаточно хорош для тебя, а-Юэ… — Лин… — Где братик Лин! Братик Лин! — трубку выхватывает самая младшая сестра Инъюэ. — С Новым годом тебя! Пусть в новом году исполнятся самые сокровенные желания! Вжу-у-ух! И спасибо за подарок! Девочка чмокает в трубку и убегает. Лин не может понять, о каком подарке идёт речь, а потом вспоминает и кабинет, и ворох коробок и мешков, и их ссору. Переводит взгляд на записку: — Спасибо за подарок, а-Юэ, — говорит вместо прощания Лин и переводит шокированный взгляд на спину Сичэня. Тот весь отдался приготовлению следующей партии кофе. — Мне надо проветриться, — тихо говорит Лин. — Конечно. Только предупреди дядю, если планы на вечер изменятся, — отзывается Сичэнь, и Лин, кивнув, уходит.***
— Господин Лань угостит меня кофе? — на кухню заглядывает Чэн, держа в руке новенький ежедневник. — Господин Лань с удовольствием разделит его с вами, — Сичэнь разливает напиток по чашкам, садится рядом с Чэном и пододвигает к себе свой тонкий вертикальный ежедневник, который похож больше на записную книжку. Чэн кивает и открывает свой ежедневник на странице с календарём: — Что у вас с гастролями в этом году? Хотя бы приблизительное расписание? Я перенёс, что знал, но может, что-то новое появилось? — А что у вас с командировками? — улыбается Сичэнь, и Чэн кривится, как будто ему предложили съесть лимон. — Эту миссию уже давно взял на себя наш дорогой сват. — Я бы не забегал так далеко вперёд. Учитывая обстоятельства… — Доброе утро, господин Лань, господин Цзян, — в проёме появляется взбудораженный Сычжуй. Выглядит он лучше Лина, но лишь потому, что делать всё качественно, хорошо и правильно — его вторая натура. Внутри же у него наверняка такой же кавардак, как и у Лина. А может, и помощнее. — Ну, раз ты так считаешь, — цедит Чэн, утыкаясь в новостную ленту на мобильном, и Сычжуй заливается краской. — Какие у тебя на сегодня планы? — интересуется Сичэнь, вызывая у Сычжуя второй приступ красноты. Глядишь, и воспламенится! — Навещу Цзинъи, — Сычжуй отводит взгляд и низко кланяется Сичэню с Чэном. — Прошу прощения за вчерашнее. А… — Сит’аль проводит традиционную уборку с мастером Вэем. Полагаю, они где-то на территории, — Сичэнь неопределённо пожимает плечами. — Сит’аль будет спрашивать, передайте ей, где я. И… господин Лань Ванцзи что-нибудь говорил? — Пока ничего, но я планировал с ним поговорить. Если мастер Вэй не справился. Оставь это нам, Сычжуй. — А… — Иногда лучше довериться старшим, да, Сычжуй? — Чэн смотрит на Сычжуя поверх телефона, и тому ничего не остаётся, как кивнуть, поблагодарить и ретироваться. Когда шаги Сычжуя затихают, Чэн выдыхает, уткнувшись лбом в экран мобильного: — Наш дом стал проходным двором. Кстати, о Ванцзи. Удивительно, что само-совершенство ещё не появилось. — Видимо, на это у него есть причина, — улыбается Сичэнь. — М-м-м-м… — Чэн многозначительно кивает, оглядываясь и прислушиваясь к дому, а потом не выдерживает: — Так как ты решил вопрос Лина? Ты же сам сказал мне не лезть в это дело. — Просто наш господин хороший оказался не таким уж и хорошим, — пожимает плечами Сичэнь. — Хищения? Злоупотребление властью? — Увы, чтобы раскрыть такие дела, у меня нет полномочий, а вот Лин вполне сможет, если задастся целью. Нужно обратить внимание на, полагаю… как это у вас называется? Представительские расходы? — Он подкупал органы власти от имени компании? — Чэн бледнеет. — Всего лишь оплачивал свои… потребности? — И что это за потребности? — Чэн приподнимает бровь. — Тайваньские фембои, которые выглядят значительно младше своего возраста. Такие лоли-парни. Ноздри у Чэна начинают раздуваться. Если бы у него был бумажный стаканчик, то давно был бы раздавлен. — Что, блядь? Да это ж старый моралфаг с достопочтенной супружницей и девятью дочерями! Какого хуя? И… как давно?.. — Вот как давно, для меня всё ещё под вопросом, но это, скорее всего, не моё тлетворное влияние, — Сичэнь усмехается и делает глоток кофе, наслаждаясь вкусом. — Точно! Вот поэтому он всячески тебя избегал! Он тебя попросту боялся. — И по-своему не без причины: порой круг очень узок. И надо отдать ему должное, он старался соблюдать шифрование по максимуму. — Как ты вычислил? — Твои отчёты о командировках сотрудников. Просто стало любопытно. Просто… А дальше поспрашивал знакомых, подключил неравнодушных. И… злоупотребил доверием поклонников, — Сичэнь грустно смотрит на Чэна. — Я же тоже личность весьма скандальная в узких кругах. В любом случае, хорошо, что всё разрешилось. Чэн опускает ресницы в знак согласия. Хотя бы временная передышка. А потом снова подтягивает к себе ежедневник. — Так на когда мы планируем отпуск? Куда бы хотел мой сиятельный господин Лань? Сичэнь накрывает его руку с помолвочным кольцом своей, и Чэн подносит его ладонь к губам. — Я не самый лучший партнëр. И несправедлив к вам, — Чэн касается губами костяшек Сичэня. — Одной глупостью больше, другой меньше. Лин — здоровый неблагодарный лоб. Весь в меня. Уже может постоять за себя. А я… готов… — Брат… Лань Ванцзи стоит, раскачиваясь, в дверях кухни, не решаясь, то ли выйти и зайти заново, то ли вообще уйти. Всё это, а ещё сто пятьсот выборов словно мелькают на его растерянном лице, когда Чэн переводит на него угрожающий взгляд. Но, видимо, это и придаёт Лань Ванцзи смелости остаться. А вот Чэн вздыхает, закрывает ежедневник и уходит.***
— А вот это он совсем маленький! Женщины сидят в просторной гостиной видовой квартиры на десятом этаже модного района. Госпожа Вэнь в чёрном строгом платье — про себя она поджимает губы, что с Сит’аль их вкусы похожи: на яркие детали — ей бы пошла алая помада! — и слабых доверчивых мужчин. Её слушательница, невысокая девушка в свитере из масс-маркета, волосами, собранными в пучок, и очками с большими диоптриями — ну, всё можно решить деньгами! — в этой комнате среди мрамора, хрусталя и позолоты смотрится инородно. — Даже не верится, что пройдёт несколько лет, и мы так нелепо потеряем друг друга! Госпожа Вэнь гладит новогоднее фото с ребёнком соседки по общежитию, где она совсем юная, свежая, поддерживает с выражением то ли ужаса, то ли брезгливости едва стоящего большеголового младенца. До рождения Юаня там ещё три года, но откуда об этом знать этой милой девочке?Внимательная, почтительная, навестила тëтушку, что так заботится о её отце и решила взять под опеку эту тихую сироту, — Фэн Ян работает в детской библиотеке, любит готовить, почитает старших, тихого нрава и обожает детишек: ну какая славная партия! И так благодарна тëтушке Вэнь за доверие! Сначала девушка с опаской отнеслась к инициативе госпожи Вэнь, но как только женщина показала фото сына из новостной ленты, опасливость сменилась любопытством и нетерпением. И теперь дева внимала каждому слову будущей свекрови. — А вот он на заключительном концерте музыкальной школы дома Лань! Это и другие фото госпожа Вэнь выпросила у Юаня после его совершеннолетия с причитаниями о тоске матери и о том, что была лишена видеть, как растёт её ребёнок. Конечно, ей негоже роптать на опекунов Юаня, но сердце матери… — Юань оказался самым одарённым из всех выпускников школы. Он даже затмил детей её создателей — композиторов братьев Лань. Конечно, они не могли этого так оставить и приняли его в семью. Теперь он Лань, — госпожа Вэнь перелистывает страницу, и на развороте красуется золотой диск с композицией, а рядом — фото подростка в торжественном костюме на вручении этого самого диска. — Самый юный из номинантов и победителей за всю историю премии. — Он… вундеркинд? — Фэн Ян рассматривает фото с ужасом и трепетом. В этой девочке столько восхищения и неуверенности, что госпожа Вэнь чувствует неимоверное удовольствие. — Он безусловно одарëн, но вам ли не знать, что такие люди очень ранимы. Они больше руководствуются чувствами, к ним легко втереться в доверие и нанести им травмы. — Но я самая обыкновенная, госпожа Вэнь. Судя по тому, что я вижу, Юань… он необыкновенный, — Фэн Ян переводит взгляд на телефон, где в новостном репортаже об Олимпийских играх Юань запечатлён со своей командой. — Что я могу дать ему? — Свою доброту. Искренность. Детей. Буду с вами откровенна, Фэн Ян. Сейчас он переживает сложный разрыв. Он расстроен, потерян, разочарован. Его предала девушка, которую он считал своей невестой. И такое… не прощается, — красивые ноздри госпожи Вэнь трепещут от гнева при воспоминании о вчерашнем. Фэн Ян, милая светлая душа, почувствовав её смятение, осторожно касается её руки в попытке утешить госпожу Вэнь. Та всхлипывает и накрывает ладонь девушки своей. — Он слишком рано остался один, уехал в чужую страну для поддержания амбиций опекунов. Чтобы им соответствовать. Хотя я и говорила, что это не нужно. Такая ответственность… — Но без этого опыта ваш сын не стал бы таким достойным человеком. — Ты права. Но теперь его сердце разбито. И если такая девушка, как ты, сможет встать рядом с ним… — Это будет честью для меня, госпожа Вэнь, — говорит скромная Фэн Ян, опуская полыхающее лицо. «Ещё бы это не было честью: статус, уважение и в придачу муж — видный красавец с фамилией Лань!» Госпожа Вэнь как раз переводит дух, подбирая нужные слова, как звучит рингтон Юаня. — А вот и он! Как он чувствует свою мать. Всегда такой был, — госпожа Вэнь утирает так и не выступившие слёзы и отвечает на звонок. — А-Юань, спасибо, что позвонил. А то мне так неспокойно после вчерашнего. Можешь приехать, навестить меня сегодня? В больницу? Зачем тебе туда? Навестить Цзинъи? Но разве это не он… Прости, прости, а-Юань, твоя мать совсем ничего не понимает… Заскочишь после? Это во сколько? Планы? Какие у меня могут быть планы? Я буду ждать тебя в любое время, ты же мой единственный, любимый сыночек. Хорошо. Хорошо… Приезжай после. Обязательно. Звонок прерывается слишком быстро, оставляя госпожу Вэнь в смешанных чувствах. — Всё хорошо, матушка? — Да… Конечно, он сегодня приедет. После того, как навестит своего друга в больнице. С ним, с его другом, произошёл вчера несчастный случай. А-Юань так обо всех заботится. А ты? У тебя же нет никаких планов, Фэн Ян? Проведёшь этот день со мной? — Конечно, матушка, — улыбается Фэн Ян, заливаясь румянцем, опуская взгляд на фото юного Вэнь Юаня.***
— Господин Лань, к вам посетитель, — в палату заглядывает встревоженная молоденькая медсестричка. Будь Цзинъи в лучшей форме… — Но вы можете отказаться. Я скажу, что вы не в состоянии, — сестричка сочувственно мнëт подушку, отчего Цзинъи штормит ещё больше. В смысле он не в состоянии? Да он ещё в каком состоянии! Цзинъи булькает в ответ, что он вполне даже свеж и бодр, но сестричка лишь сочувственно мотает головой: — У вас сотрясение, перелом ребра и болевой шок: то, как вам вправляли вчера плечо ночью, знает всё отделение. Цзинъи мученически смотрит на девушку. — Не в смысле мы сплетники. В смысле… вы кричали. Не помните? Наверное, хорошо, что он конкретно этого не помнит. Жаль, всë, что было ДО падения в хрустальную башню, он помнит слишком хорошо. — Ретроградная амнезия, — выдыхает девушка, останавливаясь взглядом на лице в пластырях, что скрывают многочисленные раны и ссадины от осколков, в которых, похоже, Цзинъи вывалялся. Нет, он что-то смутно припоминал. — Жаль, если останутся шрамы. — Посетитель, — напоминает Цзинъи. — Пусть… войдёт. Сестричка смиренно кивает и, выйдя в коридор за матовую полупрозрачную дверь палаты, задирает голову, чтобы сказать что-то высокому силуэту. Тот кивает и медленно отворяет дверь. — Привет, — осторожно начинает Сычжуй, облачëнный в белый халат поверх чёрной излюбленной водолазки. Уголок рта Цзинъи нервно дёргается вверх, отзывается болью, в то время как он взглядом изучает пути бегства, а Сычжуй бесшумно приближается к кровати. Сестричка благоговейно затворяет за ним дверь, чтобы никто не помешал благородным господам. — А знаешь, ретроградная амнезия могла бы стать выходом. — Я бы тебе напомнил, — движения Сычжуя хищные и плавные, когда он кладёт аккуратные руки на спинку кровати. — Как ты? — Я не буду подавать заявление. — Считаешь это достаточной компенсацией? — Признаюсь, ты последний человек, которого я ожидал увидеть. Думал, ты не захочешь меня видеть. Больше никогда. — Поначалу я тоже так думал, — Сычжуй сжимает спинку кровати. — Но знаешь, в том, что вчера произошло, моей вины не меньше, чем твоей. Даже не так: в случившемся слишком много моей вины. — Что? О чём ты! — Цзинъи хмурится, и ранки на лице щиплют, а голова начинает гудеть. Но когда ещё будет шанс разобраться. — Кстати, это Сит’аль привезла тебя в больницу, — добивает Сычжуй. Уже не только ранки, но и всё лицо щиплет и горит. Цзинъи готов провалиться сквозь землю. — Слушай, — начинает он. — На твоём месте я бы поступил так же. Так что сам подонок, заслужил. Просто… когда я смотрю на неё, не пойми меня неправильно, но ты, думаю, поймёшь. Наверное. Надеюсь. Так вот, когда я смотрю на неё, то ни на секунду, ни на грамм не сомневаюсь, что она — женщина. Хоть и какая-то инфернальная. Роковая? Или… идеальная? И единственный, кто порой сомневается, это ты! Просто так случилось, что ты всего лишь знаешь чуть больше, но знаешь ли ты до конца всё? Знаешь ли ты её? Я видел многих женщин, и Сит’аль одна из тех, о которых говорят — совершенство. Не знаю, как это у вас работает. Наверняка много всякой стрёмной херни, о которой и не расскажешь… Но тут — вам решать. А таких дебилов как я будет огромное множество. И да, чёрт, мне стыдно! И КАПЕЦ КАК БОЛЬНО… — хрипит Цзинъи, откидываясь на влажную подушку. У губ очень вовремя оказывается стакан с водой, и Цзинъи приникает, пьёт жадными глотками, в то время как Сычжуй осторожно придерживает его голову. Так когда-то, будучи ребëнком, он ухаживал за слепым господином Лань Ванцзи? — Я позову медсестру. Ты устал, — Сычжуй отставляет стакан на тумбочку и протирает губы Цзинъи салфеткой. Сейчас или никогда? Кажется, мозг Цзинъи окончательно расплавился от температуры и помутился — знатно Сычжуй его приложил! Только вот всю ли дурь выбил? — Я не закончил, — Цзинъи перехватывает Сычжуя за запястье. — Вам же всегда было тяжелее всего. Тебе и Лину. Но у вас была та самая, не родительская, нет. Но по-своему безусловная любовь и понимание Ланей, Цзяна. Я для своих стал просто сыном, который их разочаровал. Только женщины — они почему-то любят меня. Терпят. Принимают. Почему-то плачут. И мне это нравится. Им я небезразличен. Я знаю, как сделать, чтобы обеим сторонам было хорошо. Но я никого не могу сделать счастливым. Ха! На этом мои компетенции заканчиваются. Знаешь, почему я развёлся? — Цзинъи смотрит из-под полуопущенных ресниц на Сычжуя, чувствуя его замешательство. — Ты не хотел говорить, мы не спрашивали. — Удобная позиция Лань. Поддерживаю, — выдаёт Цзинъи. — Когда я женился, казалось, что это любовь. Это навсегда. — Ты был ещё молод. — Двадцать три для наших предков вполне сознательный возраст. — Ты не учитываешь раннюю смертность и разницу в социальных классах. — Не поспоришь. Но вот её беременность я учёл. Лани всегда берут на себя ответственность. Несколько лет было даже неплохо: ничего не замечал кроме неë, малышки. Мне в кайф было заменять её ночами, менять моей мандаринке подгузники… А потом появился сын. И мне казалось, что вот оно — то самое море безусловной любви. Идеальная семья с красивыми родителями и детьми как с обложки. — Вы были красивой парой, — кивает Сычжуй. — А потом случился анимационный проект сериала от американской компании в Шанхае. И Мэй. — Мэй? — Малышка Мэй. Она отвечала за музыку. Как она писала, как чувствовала. Она только заканчивала университет. А я к тому моменту уже как старший руководил группой актёров озвучки. Мы часто пересекались. — Ты изменил жене? — Сычжуй чуть наклоняет голову, всматриваясь в Цзинъи, и с этим взглядом так становится похож на Лань Ванцзи, что Цзинъи пробирает холодком. — Это было другое. Я готов был ради неё на всё. Какое-то помешательство. Понимаешь? Единственный человек, кому я смог открыться, поделиться своими намерениями, попросить совета, была Ло Цинъян. Помню, она обозвала меня непроходимым дураком, а решение жить честно, уведомить жену о разводе и начать новую жизнь — тупостью тысячелетия. И когда я, будучи полностью раздавлен последствиями своего выбора, прыгну с шанхайской телебашни, она занесëт мой суицид в её личный список смерти Дарвина. Мол, если бы каждый мужик после адюльтера заявлял о намерении развестись, то в мире бы почти не осталось семей. Ха! — И? — Я подал на развод. Мэй знала, что у меня семья, дети. Она тяготилась этим. Мы поняли, что не можем двигаться дальше, пока не решим это. Внезапно жена отказалась решать всё мирным путём. Даже дом, переписанный на её имя, мало на что повлиял. Это был судебный ад с угрозами лишить меня детей, но спасибо господину Лань Сичэню, тот смог поговорить с женой. Когда моё терпение почти иссякло, я получил права не только видеться, но и принимать активное участие в их воспитании. Этот ад длился почти год! И когда он завершился, мы подписали бумаги о разводе, а я, окрылëнный, прилетел в нашу с Мэй квартирку в Шанхае — там не было и половины тех удобств, которыми мы с тобой были окружены с детства, но как же мне было хорошо, Сычжуй. Рядом с ней. Полный планов, я переступил порог нашего убежища и понял — она ушла. Просто собрала вещи и исчезла в неизвестном направлении. Там, конечно, было прощальное письмо, что это испытание оказалось слишком сложным для неё и что она не может доверить свою судьбу человеку, который оставил своих детей. Но я не оставлял их, Сычжуй! Что это, блядь, было?! Потом мы несколько раз созванивались по вичату: Мэй уехала в Нью-Йорк, у неё отличная карьера в киноиндустрии, возможно, вы даже пересекались. Но это неважно. Детей она не планирует. Замуж тоже. И нет, — Цзинъи поднимает руку в предупреждающем жесте, — я не думаю, что меня использовали. Просто… сложилось как сложилось. — А твоя супруга и дети? Ты не пытался… — Ло Цинъян была права: я лично сжёг все мосты. И кому теперь нужна эта честность, а? Из Цзинъи словно выбили весь воздух разом, голову прошивает болью, когда он перегибается вниз с кровати, подхваченный Сычжуем, и блюëт в тазик. — Я позову сестру, — волнуется Сычжуй, поддерживая Цзинъи за плечи. Как у него жужжит телефон. Долго и настойчиво, но отпускать Цзинъи Сычжуй не намерен. Будто тот рассыплется. — Ответь. Это, видимо, важно, — Цзинъи откидывается на подушки, тяжело дыша. — Это… — Сычжуй кивает и жмёт ответ. Выходит неловко, так, что телефон попадает на громкую связь. — Сит’аль, ты как? Что-то случилось? — Сычжуй, Сычжуй, пожалуйста, — всхлипывает на том конце Сит’аль, и Цзинъи встревоженно приподнимается на локте. — Это я. Что-то случилось? Где ты? — Да… Случилось. Можешь приехать? Пожалуйста, Сычжуй. Только ты сможешь помочь. Я не знаю. Ничего не понимаю. Я… Пожалуйста… — Конечно. Сейчас выезжаю. Куда? Где ты? Можешь сказать? — Центральный госпиталь, второй корпус, седьмой этаж. Я сказала, что я твоя жена. Пожалуйста… — Хорошо. Ты моя жена. Центральный корпус, седьмая больница, второй этаж! Уже еду, Сит’аль… Ты можешь сказать… Звонок обрывается, когда Сычжуй оказывается у входной двери, а позади с лязгом грохается утка: это Цзинъи ухватился за рукав халата Сычжуя и едва не свалился на пол. — Надо ехать! — Да, да, надо! Только не ехать! Ты УЖЕ в Центральном госпитале, только в первом корпусе. Второй через аллею, соединены стеклянным переходом. — Седьмой этаж это? — Сычжуй с Цзинъи смотрят в окна корпуса напротив. — Отделение патологии новорождённых и недоношенных, — говорит Цзинъи и, перехватив изумлëнный взгляд Сычжуя, подбоченивается: — Что? У меня, между прочим, трое детей! ________ тема Цзинъи: Би 2 — Безвоздушная тревога https://youtu.be/2l71AfLuNYw?si=Uwh9vJk2Uc6w6zKN
Примечания:
Спасибо за ваши комментарии!))
