Наследники теней

      Несмотря на навигатор, мысли таки сбили Сит’аль с пути, введëнные мастером Вэем координаты аннулировались, и пришлось покружить, сделав не один крюк и час, пока Сит’аль не договорилась с ИИ-переводчиком и не выстроила маршрут заново.       Только вот возвышающаяся зловонная куча едва ли походила на «небольшую» свалку. Но тревожить мастера Вэя стыдно, и Сит’аль прикусывает губу, закрывает окна машины, включает кондиционирование и старается дышать ртом. Дорога тут проторëнная, гладкая, утрамбованная спецмашинами. Сит’аль словно въезжает в царство человеческой жизнедеятельности, как загипнотизированная, влекомая то ли ужасом, то ли любопытством. Вон стоит гостиный гарнитур с диваном, креслами, кофейным столиком, а к одному из кресел притулился торшер, как будто сейчас соберутся люди и будут играть в карты и предаваться увеселению (кстати, в одном из кресел склад пустых стеклянных бутылок); с другой стороны — кладбище холодильников, микроволновок и прочей кухонной утвари. Сит’аль катится дальше, углубляясь, глазея по сторонам, чувствуя себя иноземным туристом. Приходится напомнить себе о пакетах в багажнике, и остановиться. Она вполне может приткнуть их к одной из устрашающих гор прокисшего тряпья.       Стоит открыть машину, как её накрывает зловонием помойки.       «Зато отлично выбивает всё дерьмо из головы», — Сит’аль тыльной стороной ладони утирает слезящиеся глаза и, балансируя на каблуках, что увязают в мягкой дороге, идёт к багажнику.       Выволакивает первый пакет и, как порядочная гражданка, хочет отнести его поближе к куче, но туфли тяжело увязают в на первый взгляд хорошо укатанной дороге. И обратный путь до машины налегке занимает почти столько же времени. Сит’аль жмурится, пытаясь ускориться, проскочить эту мерзость и быстрее оказаться в машине: у неё точно были антибактериальные салфетки! Но у неё ещё пять пакетов мусора в багажнике.       — А, к чёрту!       Сит’аль выволакивает следующий пакет и со всех сил, как можно дальше бросает его в сторону кучи. Так себе результат, но тоже сойдёт: хотя бы не кинула на дорогу.       Следующий!       Сит’аль готовится к броску, когда до неё доносится тихий скрип. Она была уверена, что находится на свалке одна. Оборачивается на звук и выдыхает с облегчением: это всего лишь дверца старого, увязшего в мусоре, покосившегося серванта отзывается на дуновение ветра.       Сит’аль швыряет пакет, и этот бросок достоин игрока бейсбольной лиги. Мешок мягко плюхается на кучу коробок — идеально! Сит’аль довольно хлопает в ладоши, как воздух разрывает надрывный детский ор, переходящий в захлëбывающийся плач. Сит’аль замирает: звук идëт ровно оттуда, где приземлился её пакет.       «Господи, я его убила!.. Я убила ребëнка?..»       Ноги подкашиваются, когда она делает шаг в сторону пакета, и вокруг внезапно становится тихо.       — О нет… Только не это, — с каждым шагом туфли вязнут в помойной жиже, и Сит’аль, зло стаскивая их, откидывает в сторону. — Не молчи! Только не молчи…       Но голос пропал.       Воистину — это место играет с тобой!       — НЕ МОЛЧИ!       Ноги увязли по щиколотки: да ей никаких антибактериальных салфеток не хватит.       Мама! Мамочка, пожалуйста!       Сит’аль приподнимает брошенный ею мешок, но под ним — лишь какие-то тряпицы. Прислушивается. Голос точно шёл отсюда. Как вдруг снова слышится тихий всхлип, а затем плач. Сит’аль оборачивается, прислушиваясь к месту. Наверное, так делали её предки во время охоты, превращаясь в слух. Сливаясь с местом. Становясь с ним единым целым. На этот раз крик глухой. Как будто… Он под чем-то? в чëм-то?       — Кричи! Кричи! — Сит’аль отходит чуть в сторону, опускается на колени и начинает копать, разбирая завалы.       Это должно быть неглубоко. Не здесь. Дальше? Ниже? Мешок что-то сдвинул? Поэтому звук стал тише?       Она раскидывает пакеты, тряпьë, разбитые пары обуви, склизкие отходы еды, когда ноготь ломается о преграду и в подтверждение ей раздаётся звонкий детский крик.       Коробка международной доставки так надёжно замотана скотчем, что Сит’аль не может открыть. Подхватив её, Сит’аль вскакивает на ноги, мчит к машине: ключами она сможет вспороть ленту скотча. Чавкающая жижа уходит из-под ног, и Сит’аль растягивается на помоях, прижимая к себе коробку с орущим существом. А над головой — такое ясное чистое голубое небо.       — Всё, всё будет хорошо!       Сит’аль осторожно встаёт со своей ношей, спускается с выступа едва ли не на коленях, чтобы не подвергать малыша ещё большей опасности из-за своей поспешности и глупости. Распахивает машину, ключами вскрывает коробку — и ор становится звонче, а она застывает: из свёртка ткани торчит сморщенное иссиня-бордовое личико, вспученные надбровные дуги, сухие потрескавшиеся губы…       — Надо в больницу… Надо… скорую…       Сит’аль осторожно кладёт коробку с младенцем на пассажирское сиденье рядом. Крик разрывает ей сердце. На том конце отвечают на китайской тарабарщине, и Сит’аль отключается.       — Так, Сун Цин установила на телефон аудиопереводчик! Она использует для допросов. Видишь? — показывает экран малышу, как будто такая кроха может что-то разглядеть! Сит'аль надеется, что со зрением у него всё в порядке. Но если что, она попросит мастера Вэя и господина Лань Ванцзи… Она…       — Слушаю, — приложение перекладывает голос диспетчера, и Сит’аль включается:       — Ребёнок. Я нашла ребёнка. На свалке. Ему нужна помощь. Он был в коробке. Я не знаю, сколько времени он так провёл. Пожалуйста.       — Вы его мать?       — Я? Да… Нет! Я нашла его в коробке. Коробке, — Сит’аль повторяет приложению, надеясь, что переводчик доносит её слова верно и она понимает диспетчера. — Я говорю по-английски, — на всякий случай делает попытку Сит’аль.       — Мальчик? Девочка? — оператор переключается на английский, и Сит’аль благодарит своих духов-защитников.       — Я… — Сит’аль раскрывает ткань, аккуратно высвобождая тельце, — девочка! Это девочка!       Сит’аль затапливает теплом и нежностью. Малышка. Моя малышка…       — Младенец?       — Да.       — Сколько ей? Можете определить? Что с пуповиной?       — Тут торчит сухой хвостик.       — Ясно. Пуповину пережали, но не перерезали. Ей до десяти дней. Вы видели её мать?       — Нет. Мы тут одни. Я говорю, что нашла её. У неё очень сухие губы… Я не знаю, сколько она была в коробке…       — Обезвоживание. У вас есть вода?       — Нет, у меня ничего нет такого. Ни подгузников. Ни смесей, ни молока… — перечисляет Сит’аль, начиная впадать в панику, и малышка вторит ей ором.       — Вызываю за вами бригаду. Говорите координаты. Оставайтесь на месте и никуда не уходите. Скорая и полиция будут в ближайшее время. Вам помогут. Всё будет хорошо. Вашей малышке помогут.       Диспетчер завершает их разговор так уверенно — будто она каждый день находит детей на помойке, — что Сит’аль заряжается её спокойствием. Она достаёт девочку из коробки, берëт в руки, и та затихает, тычась лицом в разрез блузки, слюнявя холмы грудей. В этом крошечном комочке столько тепла, что Сит’аль словно накрывает одеялом, и она наклоняется к малышке ещё ближе, раскачиваясь вместе с ней, входя в первобытный транс. Слёзы текут по щекам — никогда прежде Сит’аль не чувствовала себя так близко и так далеко от сущности быть женщиной. Малышка сопит, посасывая блузку и алые бусины.

***

      Сычжуй идёт в сопровождении медсестры, которая вызвалась помочь на просьбу Цзинъи проводить «папашу» в отделение новорождённых. Отказаться не было возможности, иначе Цзинъи сам подорвался бы с койки, а выглядит он… паршиво.       — По коридору направо, господин Лань, — сияет девушка, и Сычжуй растерянно кивает. — Вы, главное, не переживайте. И… поздравляю!       Девушка разворачивается и легко убегает в сторону своего корпуса, в травматологию. Сычжуй неловко передëргивает плечами.       В общем холле отделения немноголюдно, поэтому он сразу выделяет Сит’аль: высокая, она стоит спиной к нему у окна, а когда подходит, то ли услышав, то ли почувствовав, оборачивается. Брови изогнуты, губы подрагивают, на щеках высохли слёзы. Видимо, их было много, потому что даже водостойкая тушь не справилась, или Сит’аль тëрла глаза. Скулы перепачканы, на правой вызывающе прилеплен пластырь. Одна рука прижата к воротнику грязной блузки, пальцы сжимают его бусы. На чëрной юбке не видно разводов, но от исходящего от Сит’аль запаха разложения, химической гари и антисептика Сычжую становится дурно: словно время откатывается назад. Словно он снова маленький ребёнок: ведь он уже встречал такое отчаяние в глазах. С ужасом Сычжуй видит, что ноги Сит’аль, обутые в больничные тапочки, тоже в пластырях, а одна забинтована.       Сычжуй осторожно касается пластыря на скуле, проверить, не сон, не кошмар ли наяву: в голову лезут самые страшные истории, те самые ветки событий, о которых рассказывал в свое время Виспер: трансгендерные женщины более уязвимы в нашем обществе, чем цисгендерные. Никогда не знаешь, какой подонок встретится им на пути. Сычжуй обнимает Сит’аль за затылок, тянет на себя, и она с всхлипом утыкается ему в плечо. Но так и не может отпустить эти чёртовы бусы, обнять его.       — Где твоя обувь?       — Это неважно, — всхлипывает Сит’аль. — Ты пришёл.       — С тобой не всё хорошо, — Сычжуй закрывает глаза, готовясь к самому худшему.       — Я в порядке, а она — нет, — Сит’аль дрожит в руках, и плечо становится мокрым.       — Она?       — Это девочка, Сычжуй.       — А это, полагаю, ваш муж? — звучит за спиной Сычжуя голос на ломаном английском, и Сит’аль сильнее вжимается в него, шепчет:       — Прости.       — Да, — говорит Сычжуй на китайском, ободряюще сжимая плечи Сит’аль, и оборачивается к врачу. — Спасибо, что позаботились о моей супруге.       — Она у вас женщина года! Откопать ребёнка посреди свалки — это надо быть и неравнодушным, и мужественным человеком. Не беспокойтесь, мы продезинфицировали её раны. Хотите взглянуть на ребёнка?       — Это девочка, — шепчет Сит’аль, прикусывая губу, и у Сычжуя словно камень с души падает.       — Да. Если можно.       Врач проводит их в комнату, что отделяет стеклом зал с младенцами, и показывает на самый близкий к ним прозрачный бокс: ребëнок совсем крошечный, розовый, в больничной пижамке, мирно сопит в стеклянной колыбели, опутанный проводами. Сит’аль вся растворяется в девочке, невольно берёт его за руку, и Сычжуй сплетает их пальцы. Странная: как можно любоваться вот этим? Но она действительно ей любуется.       — Как она?       — Для её возраста, если можно так сказать, малышке не больше десяти дней, и того, что с ней сотворили, она оказалась весьма живучей. По анализам выходит, чтобы её усыпить и запихнуть в коробку, малышку напоили маковой водой. Обычно при таких дозах дети не просыпаются.       Сычжуй переводит Сит’аль, и она переспрашивает у врача на английском:       — Что с ней будет?       — Полиция пытается установить личность её матери и было ли это её действие против ребенка или замешаны третьи лица. У неё пережата пуповина, а это значит, что тот, кто принимал роды, явно не желал ребёнку смерти, — продолжает врач на китайском, и Сычжуй переводит Сит’аль.       — А дальше?       — Если мать найдут и она непричастна, девочку вернут матери. Если мать найдут и она причастна, будут искать других родственников ребёнка или направят её в дом малютки.       — Сколько времени это займёт?       Врач неопределённо пожимает плечами:       — Иногда на это уходят дни, месяцы, но чаще — годы.       — Ясно. Куда её отправят после этой «палаты»?       — Обычно из реанимации детей переводят в палаты с матерями. Но поскольку у малышки нет матери…       — Мы хотели бы взять опеку над ребёнком.       — Мне кажется, это очень поспешное решение, вызванное эмоциями. Такое бывает, — врач пожимает плечами. — Но ребёнок это не котёнок и не щенок. Дом малютки пусть и не самое распиаренное место, но поверьте, там знают, что надо делать и как обращаться с детьми.       — Я не могу иметь детей, — Сит’аль прожигает врача взглядом.       — Вы ещё молоды. И медицина сейчас творит чудеса. Не стоит принимать решения под воздействием импульсивных эмоций. Вы сейчас в шоке от происходящего, к тому же наверняка гормоны зашкаливают. И такие решения должны принимать двое, госпожа Лань. Эко, суррогатное материнство, сейчас наука шагнула далеко вперёд, и это уникальная возможность вам иметь именно вашего ребёнка. Не стоит забегать вперёд. Думаете, мне не хочется, чтобы у таких малышей, как наша находка, была хорошая семья? Но обычно в таких импульсивных решениях нет ни логики, ни здравого смысла, а когда со временем у подобных вам пар появляются свои дети, страдают все.       — Сит’аль, позволь мне, — улыбается Сычжуй, поглаживая невесту по плечу, и переходит на китайский. — Я поддерживаю ваши взгляды, доктор. Но с этой малышкой у меня самого внезапно случилось много общего, — Сычжуй улыбается спящему комочку, невольно подмечая, что тоже начинает любоваться её уязвимостью.       — Вас тоже нашли на помойке? — приподнимает бровь врач.       — Слава богам, моей матери такая мысль в голову не пришла. Сейчас я благодарен ей за это. Но были дни, когда я жалел о том, что она великодушно подарила мне жизнь. Она меня бросила. Избавилась, как от ненужного котёнка. Словно засунула в коробку и подставила под дверь. Мне повезло, что эту дверь открыли мои опекуны. Так что да, я хочу взять опеку над малышкой. И даже если в нашей с супругой жизни случится второй, наш ребёнок, чудо его рождения не затмит сегодняшнее.       — Отдаёте кармические долги? — усмехается врач.       — Вы поручитесь за нас? Я хочу, чтобы жена была с ней после выписки из реанимации. Нам понадобится индивидуальная палата, чтобы им обеим было комфортно.       — Хорошо.       — Спасибо, — Сычжуй кивает доктору и переходит на английский, ободряюще сжимая плечо Сит'аль. — Если хочешь, побудь с ней ещё, а мне надо позвонить господину Лань Ванцзи.