Третья Астрея

      

             «Non sine sole iris».

— Исаак Оливер.

             — Мэри!              — Оставьте меня в покое, идиоты!              Мэри, резво поднявшись с заснеженной земли, судорожно выдохнула, поднимая обиженный, полный недоумения взгляд на каких-то мальчиков и брата, которые весело смеялись, держась за животы. Ведь её «случайное» падение с горки прямо в рыхлый снег всем показалось до ужаса забавным; настолько, что у мальчишек из глаз пошли слезы, пока Мэри стыдливо отряхивала пальтишко от снега, окидывая их взглядом полного детского презрения. Для семилетней девочки этот случай казался крушением всего мира, ведь она, смелая Мэри, которую все всегда уважают и лелеют, так глупо споткнулась о подножку мальчишки и кубарем полетела вниз…              — Да ладно тебе, Мэри… Поппинс! Без зонтика тяжело летать? — не выдержал один из мальчишек с темными волосами в котором Мэри, словно только сейчас, признала Гилберта Макмиллана, внука маминого брата. Которые приехали в гости к Поттерам, по случаю какого-то праздника.              Какого?              Мэри не знала.              Да и вроде Макмилланы никогда не приезжали зимой…              Новая волна ребяческого смеха — от сравнения Мэри с героиней книжки, которая летает с помощью зонта, мальчики готовы были попáдать сами на землю, настолько сильно им казалось это смешным. А вот самой Мэри, у которой от такого стыда защипало в носу, забавным это не казалось. Почему они издеваются? Ведь мальчики должны защищать девочек. Зачем они так делают!? Глядя на мальчишек, ее ровесников, которые сейчас продолжали как не в себе хохотать из-за такой глупой вещи, Мэри заметила, что их образы стали мутными. Видимо, в глазах встали слезы. От обиды, обиды на своих «кузенов» и брата, который едва ли сказал слово, чтобы ее защитить!.. почувствовала, как слезы предательски покатились по румяным и мокрым от снега щекам, которые она поспешила вытереть заснеженным рукавом пальто. Стыд и дикая обида, будто бы ее детское сердечко предали, застилала всю душу.              — Вы идиоты! — в слезах воскликнула Мэри, начиная судорожно, против воли всхлипывать. Сжимая кулаки, кожа на которых покраснела от холода — перчатки слетели, когда она пыталась стряхнуть снег. — Так нельзя делать!.. Джеймс, почему ты смеешься!?              — Мэри-и, да ладно тебе! — еле как утолив чуть ли не истерический смех, просипел брат, начиная вытирать слёзы «радости». Очков на нем не было — его зрение испортилось позже. Впрочем, если бы они были, прямо сейчас Мэри бы обязательно их сорвала с него и разбила о горку, чтобы брат больше никогда не вздумал над ней смеяться. Своим смехом он вынуждал сестру чуть ли не затрястись от эмоций, бушующих в ней. — Ты бы видела, как ты полетела с горки! Вот умора!              — Это Лоуренс поставил мне подножку! Мне было больно!              Кто такой Лоуренс?.. видимо, младший брат Гилберта, очень любящий повеселиться и не знающий меры. В любом случае Мэри затаила обиду больше всех не на него, а на всех, потому что они смеются! Больно?.. физическая боль не ощущалась, словно притупилась на фоне болезни сердечной, которая как пищалка визжала внутри. Едва ли Мэри чувствовала, что ушибла коленку.              — Ну-ну, иди возьми у тети Эффи зонтик, — едко прыснул Гилберт, поправляя темные кудрявые волосы на голове, на которых стали скапливаться снежинки. — В следующий раз обязательно не упадешь!..               Смех…              Мэри всхлипнула сильнее, слезящимися глазами пытаясь найти поддержку хоть в ком-то, хоть где-то, но нет — на детской площадке не было ни единой души, словно в миг весь город опустел, и их компания осталась в нем единственными. Качели не были никем не тронуты, слабо покачиваясь из-за ветра, карусель одиноко стояла, ожидая тех, кто ею воспользуется и заставит чувствовать себя нужной… фигурки животных напоминали мрачные трупы, настолько сильно краска с них слезла и выцвела, а горка стояла так, словно кто-то в ней да поджидает, обещая напугать и съесть любого. Ни одного луча от солнца, которое скрылось за серыми тучами, выпускавших из себя маленькие снежинки. Ветер — холодный, колкий, обжигающий влажные от слез и снега щеки. Никого. Тишина. Только противный мальчишеский смех, раздающийся на всю округу.              Кто поможет?              Почему не никто не защищает?              Дядя ведь говорил, что поттеровскую принцессу все должны любить, ее нельзя обижать!.. она на то и принцесса, что ее нужно защищать от всего плохо, от тех, кто ей делает больно.              Обида душила горло, тельце пробил жаркий озноб. Одежда неприятно липла к телу, холод обжигал кожу, а нижняя губа дрожала от всхлипываний. Кулачки сжимались до сих пор, так и хотелось замахнуться, чтобы показать глупым мальчикам, что она сильная и все может. Но их было больше, а ей страшно. Если они смеются над ней, мало ли, и ударят в ответ!.. почему? Почему они такие, она же им ничего не сделала!.. сердце стучало слишком быстро, уши заложило, из-за чего она слышала смех как эхо. Девчачья детская душа была задета всем происходящим, оставляя маленький шрам, один из первых, которые ей еще предстоит получить. А сейчас этот шрам кровоточил, отдавал больной пульсацией, сбивая дыхание. Выпускало наружу что-то такое, чего Мэри впредь не знала.              «Ненавижу… — в один миг подумалось ей, как только она присмотрелась повнимательнее в лица мальчишек, которые в моменте показались ей мерзкими до жути. Может, так и возникает ненависть?»              «Как они посмели тебя так оскорбить?.. они не любят тебя, милая, беги к тому, кто тебя любит, и всегда это помни».              Мэри, слыша свои мысли, всхлипнула, окидывая всех презрительным, обиженным и стыдливым взглядом…              — Ненавижу вас! Я все папе и дяде расскажу! — громко воскликнула Мэри и, обиженно всхлипывая, побежала в сторону дома. Начиная плакать ещё сильнее, когда позади она услышала не извинения, а новую порцию смеха, потому что она — ябеда.              Бежала быстро, как только мог маленький ребенок, хрустя сапожками по снегу, пока снежинки медленно ложились ей на волосы и алые от холода и плача щёки. Утирала красный нос каждые несколько секунд, пытаясь перестать всхлипывать от обиды, которая так резко накатила на друзей из-за того, какие те придурки. Шептала себе под нос, что папа и дядя с ними обязательно разберутся, потому что дядя Чарльз обещал, что они всегда будут рядом, всегда Поттеры будут друг другу помогать. Пыталась унять дрожь в голосе и нервную икоту, которая так некстати появилась из-за непривычного детскому телу перенапряжения. Лишь бежала быстрее, не замечая, не обращая внимания на то, как с неё слетел красный шарф и упал, оставшись лежать на заснеженном тротуаре никому не нужный. Может, найдут, а может и нет — она не вспоминала, что это подарок бабушки Роксаны на Рождество. Куда обиднее ей было, что те, кого она любит, так ее обижают.              «Ненавижу их всех, все они за это ответят, — Мэри побежала быстрее, желая добраться до тех, кто ее обязательно защитит, кто ее невероятно любит и кого она любит в ответ. — Если они отказываются от моей любви, если обманывают, делают больно, то я найду ее у других!».              Забежала домой, продолжая, впрочем, всхлипывать, и начиная быстро стягивать сапоги дрожащими руками, чтобы поскорее добраться до кабинета папы. Он ведь всегда там был и пустовала эта комната лишь тогда, когда он ужинал, спал или уезжал по делам. Но сейчас папа должен быть там, вместе с дядей Чарльзом, а они то ее обязательно защитят!.. они ведь так ее любят, они всегда обещали быть рядом.              Откинув сапожки в сторону и даже не надев тапочки, Мэри побежала через коридор к лестнице, продолжая утирать слезы и задыхаться от рыданий. Кто-то звал ее. Вроде мама, которая заметила ее состояние и поспешила спросить, что случилось, и куда подевался ее брат с кузенами. Мэри же, словно ведомая, настолько обида и злость застилала глаза, поднимаясь по лестнице лишь крикнула ей в ответ, что ненавидит и брата, и кузенов, и пусть они вообще на этой горке помрут, она плакать не будет!.. или не это сказала. Мэри, почему-то, забыла об этом сразу же, как только оказалась на втором этаже и даже не слыша, что ее продолжают звать, кинулась вперед. Добежала до двери в кабинет папочки, чувствуя, как слезы все сильнее начинают душить ее, и резво открыла его, сразу забегая в комнату и игнорируя удивлённые взгляды отца и дяди, которые недоуменно на нее уставились, потушив сигареты.              — Мэри!.. что случилось, милая моя? — воскликнул папа, когда дочь в слезах замерла по середине комнаты, вся в снегу, со спутанными волосами, с красными глазами и дрожью, которая бросалась в глаза.              — Они… они… я их ненавижу, пап! — еле ответила Мэри, начиная рыдать от обиды сильнее, потому что ощутила, что она там, где ее никто не обидит, где никто ее верность не предаст и будет ее любить всегда. Она ощутила чувство безопасности и позволила себе плакать в голос, поднимая зарёванный, зашуганный взгляд на отца и дядю. — Они столкнули… с-столкнули м-меня с горки, и… и.. и.. смеялись! Я их терпеть не могу!              — Ох, милая… — папа вздохнул, жалостливо сведя брови к переносице, а затем быстро подошел к ней и ласково поднял на руки, разглядывая ее зарёванное личико. — Бедняжка моя, тебе больно?              — Д-да.. да, пап, — Мэри снова всхлипнула, замечая, как дядя Чарльз подошел ближе и принялся утирать платочком ей слезы, поглаживая по голове. — Мне очень… мне очень больно, папочка.              — Ну, принцесса, тш-ш… никто тебя не обидит, только не рядом с нами, — ласково, словно родной дочери, промолвил дядя Чарльз, мягко ей улыбаясь и начиная поглаживать по волосам, аккуратно убирая прилипшие к лицу прядки волос. — Кто посмел такую принцессу обидеть, м? Из-за кого, луна ты наша, удумала слезки лить?              — Из-за н-них.. — Мэри медленно закивала головой, чувствуя, как потихоньку начинает успокаиваться. Посмотрела на папу и дядю, которые, жмурясь, переглянулись, видимо понимая, что сегодня им предстоит очень умело объяснить мальчикам, что так себя вести, особенно с сестрой, нельзя.              Засмотрелась, тихонько шмыгая носом и обнимая папу за шею крепче. Такой молодой, красивый… мама говорила, что им всего сорок восемь лет. Мэри не понимала, что это значит и как это связано с тем, что папа так выглядит. На его лице были только слабые морщинки да и те сейчас были заметно видны лишь потому, что он хмурился. Ни единой седины, только красивые коричневые и кудрявые волосы, которые точь в точь были у нее и Джеймса… папа так спокойно, даже не напрягаясь, держал ее на руках, что Мэри невольно улыбнулась, понимая, какой он сильный, ведь папы иными быть не могут. Это ее папа, которого она любила, и он непременно накажет ее обидчиков!..              А дядя Чарльз выглядел ещё моложе — ни единой морщины, лишь удивительно красивое лицо, на которое Мэри любила заглядываться, а потом утверждать взрослым, что ее будущий муж будет таким же симпатичным, как дядя Чарльз, из-за чего взрослые очень часто смеялись, но говорили, что это правда и она другого не заслуживает. Красивая линия челюсти, четко очерченные губы, серые глаза, которые он получил от матери в обход своего старшего брата… бороды еще не было. Почему ещё? Мэри не поняла, почему так подумала, глядя на гладко выбритое лицо дяди, который ей улыбнулся, вздергивая нос.              — Всё, чего сопли развесила, принцесса наша? — ласковым тоном продолжил дядя Чарльз, а Мэри сконфуженно пожала плечиками, словно сама забыла, почему плачет. Действительно… почему? Что случилось?.. — Они обязательно получат от нас, веришь же? Монти, скажи.              — Безусловно, милая наша, — уверенно кивнул папа, мягко улыбаясь дочери, и медленно пошел с ней к дивану. — Джеймс еще как получит, чтобы больше никогда не обижал свою сестру и обязательно ее защищал. Это его обязанность как брата.              — Правда?.. — Мэри шмыгнула носом, вытирая его подрагивающей ручкой, пока папа кивнул и присел, позволяя ей оказаться у себя на коленках.              — Еще как, вот увидишь, как по струнке ходит будет, негодник такой, — весело прикинул дядя Чарльз, стараясь отвлечь внимание племянницы и присел рядышком, давая ей в руки стакан воды.              Который Мэри взяла аккуратно, побаиваясь уронить, и принялась пить в надежде, что станет полегче. Сначала зажмурилась, потому что холодная вода слегка обожгла рот и горло, а потом тихонько выдохнула, чувствуя, как она мигом ее освежила, пусть и пила глотками судорожными, нервными, ибо тело еще не отошло от недавней маленькой истерики.              Стало хорошо. Папа и дядя Чарльз принялись ее убеждать, что мальчики безусловно глупые, и чтобы потом, когда вырастет, она никогда с такими не водилась. Чтобы никогда-никогда не позволяла с собой так обращаться, чтобы не велась на лжецов и тех, кто приносит ей боль. Чтобы всегда обращалась к ним, к своим любимым папе и дяде, которые поставят их на место очень быстро, ведь их поттеровскую принцессу никто не имеет право обижать. А уж они с этим разберутся, безусловно, и никогда-никогда не дадут ее в обиду, обещая завтра научить ее давать мерзким обидчикам сдачи, ведь никто не имеет права ее трогать.              Мэри улыбалась. По-детски так, радостно, сначала играясь с брошкой на рубашке папы, от которого пахло чем-то приятным, будто бы розами, которые так любила любимая мама. Хохотала, когда дядя начинал ее щекотать, чтобы племянница повеселела, чтобы больше не ходила свесив нос, ведь как так можно, когда рядом любимые дядя и папа!.. Мэри чувствовала, как внутри растет что-то приятное, что-то такое, что залечивает ту ранку, которую ей оставили мальчишки пятнадцать минут назад. Обезболивает ее, обеззараживает, не позволяя ране подхватить инфекцию в виде ненависти и гнева, а затем легонько залечивает, пресекая любую возможность боли вернуться обратно… стало так хорошо, что даже вода казалось вкуснее, будто она пила сладкое молоко, из-за того и улыбалась так приятно, говоря, как сильно их любит. Но все равно, словно что-то было не то. Словно в душе была такая рана, которую не способно залечить даже это. Она резко начала кровоточить сильнее, загнаиваться, отчего по всей душе начала бить острая, жгучая боль. Из-за которой стало тревожно вновь, вновь страшно. Руки опять задрожали, тело пробило слабым ознобом, а мысли спутались, словно она не понимала, что здесь вообще делает. Словно не понимала, кто она и почему вокруг всё такое другое. Из-за этого опустила голову вновь, уставившись напуганным взглядом в стакан.              — Что такое, милая? — ласково спросил папа, заметив, как она погрустнела, и погладил ее по волосам. Мэри только шмыгнула носом и пожала плечами… — Опять из-за мальчишек?              — Не переживай, принцесса, — промолвил дядя Чарльз странным голосом, из-за чего Мэри слабо нахмурилась. — Их больше нет.              — Кого?.. Джеймса и кузенов? — недоумённо замерла, не понимая, что имеет ввиду дядя Чарльз.              — Нас.               Мэри, нахмурившись сильнее, резко подняла голову, чтобы посмотреть на дядю, собираясь спросить, что он имеет ввиду. А затем дернулась, чувствуя, как от страха внутри все сжалось, как в животе все резко упало, а голос пропал, лишая возможности закричать. Нет… это был не дядя Чарльз, он же живой!.. а это труп с мертвецки бледной кожей, значительно старше него, который безэмоционально лежал, откинув голову назад на спинку дивана и смотря в никуда, приоткрыв рот, из которого текла кровь.              — Пап! Папа!.. — Мэри распахнула глаза и в страхе схватилась за рубашку отца, начиная его слабо трясти, и плакать, не имея воли отвести взгляд от трупа…              Замерла… чувствуя, как ладони отца странным образом перестали ее держать. Горло словно сжали, а по спине прошлось мерзкое ощущение чего-то… медленно повернула голову в сторону отца, и наконец-то закричала, быстро падая с его колен прямо на пол, игнорируя звук битого стекла рядом. О которое сразу напоролась ладонями, но едва ли обратила внимание, начиная отползать назад и в ужасе приковав взгляд к отцу. Который выглядел точно так же, как дядя рядом — старше своих лет, со странной бледно-синей кожей… только глаза его закатаны были, а глотка — перерезана. Шрам, начинавшийся от правого уха прямо до ключиц, словно чтобы он точно умер, кровоточил, пачкая белоснежную рубашку густой бордовой кровью.              — Папы и дяди… больше нет… — резкое осознание ударила в голову, из-за чего Мэри болезненно завыла, продолжая реветь и ползти назад. — Их убили!.. убили… что происходит…       Мэри в страхе осмотрелась по сторонам словно в новой попытке найти защиту, найти помощь, но лишь с ужасом поняла, что она находится даже не в кабинете отца, а где-то в другом месте. Чья-то мрачная комната с кучей портретов, люди с которых уставились на нее светящимися глазами, наблюдая, как она ползет назад и плачет, зажав рот рукой, чтобы не орать от страха, и пачкая его кровью, потому что ладонь кровоточила из-за битого стекла, на которое она напоролась. Сердце бешено стучало, пока слухом она с ужасом улавливала голоса за дверью, непонятные, страшные, вперемешку с мерзким смехом, вперемешку с чьи-то воем и проклятиями. Глазами она видела тени, которые бросались туда сюда, мельтеша вокруг и заставляя нутро сжиматься от страха, что еще немного, и они гурьбой кинутся на нее. Она ползла назад, но будто сидела на месте, ни на сантиметр не отдаляясь от трупов отца и дяди, которые лежали друг на друге только теперь уже на полу, поближе к ней. Ползла дальше, словно не имея голоса, чтобы позвать на помощь, а затем замерла, чувствуя, как ладонями напоролась на что-то жидкое.              — Что?.. — Мэри подняла судорожно ладонь, замечая, как там пропали раны, что та теперь выглядит взрослой, как и она сама, и мокрой. Потому что теперь на полу была вода, будто она сидит на речной мели. — Что здесь… происходит… кто… кто их убил?..              «Ты же знаешь ответ на этот вопрос, Мэри».              Мэри сглотнула, редко дернувшись и вновь отползая назад, словно это поможет ей сбежать от голоса в голове, который резко зазвучал в ней шёпотом. Остановилась… чувствуя, как спиной напоролась на кого-то…              — Регулус?.. — Мэри сама не поняла, почему ее дрожащий, сиплый голосок, выдал именно это имя. Будто в надежде, что ее нашел тот, кого она любит, кому она верит, кто спасет ее отсюда. — Почему ты…              — Не смотри, милая моя, на меня. Смотри вперед, — это действительно был Блэк, который, продолжая находиться у нее за спиной, резко поднял ее лицо ладонью за щеки. Заставил смотреть на трупы собственных близких, игнорируя ее тряску, продолжая говорить с холодной, издевательской интонацией в голосе. — Бедные… бедные Чарльз и Флимонт. Тебе понравилось?              — Что… что ты несешь, Регулус… — Мэри сухо сглотнула, чувствуя, как глаза вновь начало щипать, как сердце бешено застучало от мыслей, посетивших ее голову лавиной, как нутро задрожало не от радости встречи с возлюбленным, а от страха из-за него. Резко дернулась, выдавая из последних сил, будто кто-то ее тянул ее сознание назад… — Что ты имеешь ввиду, Регулус…              — Да так, — Блэк безразлично хмыкнул, отпуская ее лицо, что позволило ей отметить, что его бледные руки по локоть в крови, которая собой запачкала его закатанные рукава белой рубашки. Пискнула, когда правой рукой он резко схватил ее за шею, впрочем, не отрывая взгляд распахнутых в ужасе глаз от его левой, где мерзко двигалась Черная метка. — Не бойся, ангел мой. Все идет так, как нужно.              — Это ты… — сквозь сжатые губы процедила Мэри, чувствуя, как что-то в груди нее рвется, медленно так, тягуче, чтобы лучше почувствовать. — Это ты виноват…              — Безусловно, — без особого интереса хмыкнул Регулус, а затем сжал ее шею сильнее, будто бы специально, будто бы собираясь ее убить.              — Ты предал меня, Регулус… — задыхаясь от комка слез в горле, процедила себе под нос Мэри, впрочем, не имея абсолютно никаких сил, а может, и желания, стянуть с себя эти перепачканные по локоть руки в крови. В крови ее близких, а она не может найти силы отпихнуть его и отомстить.              — Предал? — слегка удивлённо, шёпотом переспросил Регулус, почти что у самого ушка. А затем, словно Мэри видела это стороны, странно, как-то ненормально улыбнулся. Поцеловал ее в шею проводя кончиком носа от нее выше, и замер у щеки. Оставил на ней легкий поцелуй, не обращая внимания, что она в крови, а затем сжал шею мертвой хваткой окончательно, заставляя ту, кого сейчас целовал, хрипеть от нехватки кислорода. — Нет. Мэри. Я спас тебя.              — Не… нави… жу… — на каких-то последних силах, прошипела Мэри, продолжая залитыми слезами глазами смотреть на трупы отца и дяди перед собой и жалея, что в этот момент не видит глаз Регулуса. Почему-то перед смертью от его рук последнее, что хотелось увидеть, это его глаза. Такие любимые, такие родные, и такие чужие.              — Не сильнее, чем я тебя люблю, — ласково прошептал Регулус, оставляя поцелуй у нее на шее.              Ответить она уже не смогла — голова закружилась от нехватки кислорода, глаза закатились и следом сознание попросту отключилось. Ничего вокруг.              Пустота.                                                                                           whose name is written on water — grace davidson, max richter.              Мэри медленно открыла глаза, едва ли испытывая эмоции на лице.       Будто бы она и не хотела этого делать, но что-то ее заставило, принудило открыть глаза, чего она абсолютно не желала. Противилась, отчаянно отказываясь, не желая возвращаться… никуда.       Она никуда не хотела.       Ни оказываться вновь в реальности, ни оставаться во сне, где ее душили руки родного человека. Едва ли тело после недели всех ужасов морального состояния, которые она пережила, продолжало реагировать на подобные сны. Будто бы и оно уже смирилось с тем, что магия медленно сводит ее с ума, и решило больше не принимать этот удар на себя. Не превращать боль в физическую, чтобы моральная поубавилась.       Зачем?       И так, и так больно. Все равно, когда заглушишь телесную, боль душевная вновь вернется, вновь схватит тебя в свои когтистые лапы, только уже в несколько раз больнее, ибо Мэри запомнила одну вещь — чем больше она пытается перевести боль на физическую, тем сильнее становится душевная. Потому что притупляется на момент, начинает копиться сильнее, а потом разрывает изнутри больнее, напоминая, что она, так-то, тут, никуда не уходила и едва ли собирается это сделать. Что она будет продолжать рвать изнутри ровно до тех пор, пока сама не захочет успокоиться и начать затягивать раны, которые сама же и оставила. Мэри это очень хорошо уяснила, когда оттого, как ей рвет тело изнутри, несколько дней назад в душе расцарапала себе руки до крови. Было так больно, особенно от попадания туда горячей воды, что хотелось выть, настолько сильно потом жгли эти полосы. Так же отзывались острой болью, когда Сириус сидел с ней на кухне и аккуратно протирал ранки жгучим йодом, тихонько дуя, чтобы сбавить боль. Едва ли кто-то знал теперь в этом доме, где находятся склянки с мазями и зельями, которые делал дядя Чарльз.       Только он и помнил, а теперь его нет.       Теперь больше некому было залечивать физические раны и шутить, что на них всех не хватит его сил. А даже если и знали, едва ли той поздней ночью они вдвоем хотели кого-то тревожить, понимая, что остальным хуже в пять раз. Поэтому Сириусу, который эти царапины заметил, еще когда она вернулась в комнату, не оставалось ничего кроме того, как тихонько спуститься с ней на кухню и достать оттуда всеми забытую баночку йода, чтобы затем аккуратно обеззаразить ей увечья. Которые словно оставлял не человек, а разъярённая кошка, настолько глубокими они были. Сириус не осуждал, не читал нравоучения — лишь аккуратно помог и попросил, чтобы в следующий раз при поиске чего-то, что можно истерзать, она использовала его руки.              Тогда душевная боль действительно на время поутихла, так как царапины напоминали о себе ежесекундно.       Впрочем, не больше часа — через этот промежуток времени накрыло вновь, еще сильнее, от мысли, что смерть отца и дяди куда страшнее, чем эти проклятые увечья. Даже подумала в страхе, что она специально это сделала, чтобы на время забыть о тех, кто ей так близок, кто ее защищал, а значит, она ненормальная эгоистка. Это тогда пробило на слезы и подёргивание тела сильнее всего, захотелось выть от вины, судорожно умолять ее простить, впрочем, даже не имея больше наяву тех, перед кем мечтала извиниться. Говорила в никуда, вслух, будто обращаясь к чему-то возвышенному, которое ее обязательно услышит и вернет ей тех, кого забрал. Потому что она уже сама была на грани отправиться к ним от чувств, что хаотично били внутри, не позволяя ни мыслить адекватно, ни осознавать свои действия.       Вероятно, будь она тогда одна, может, и попыталась бы исполнить свои планы, в рыданиях говоря магии, что теперь она свободна, пусть только наконец-то опустит ее домой, туда, где были ее папа и дядя. Но магия не отзывалась, напоминая о себе лишь во снах, а на себя руки наложить не позволили чужие, те же, которые только что обрабатывали ей царапины. Аккуратно уложили спать, прижав поближе, позволяя нареветься, чтобы стало полегче. Мэри так и уснула, подрагивая даже во сне и прижимаясь к Сириуск как к чему-то единственному, что теперь способно ее защитить, едва ли понимая, как на следующий день она будет стоять на похоронах.              Так что, тело больше не реагировало, снимая с себя обязанность быть подушкой безопасности для сознания.       Вот и сейчас, едва ли хоть один мускул в ее теле дрогнул, когда Мэри проснулась от очередного кошмара, которые ей снились каждую божью ночь, каждый проклятый сон. Она даже не шелохнулась, понимая, что не дрожит, ее не бьет озноб или холод, не скручивает внутренности в узел. Все тело давно уже ослабло, учитывая весь стресс и питание, которого по сути то и не было, и теперь не тратило силы, которых было так мало, на то, чтобы спасти своего обладателя из пучин кошмара. Оно никак не отреагировало, а вот сознание, которое её и разбудило, — мутузило знатно. Нещадно так, накидывая все больше и больше страхов друг за другом, больше мыслей о том, что она увидела во сне, больше ужаса оттого, что ей приснился Регулус, который её душит, и который сейчас далеко, чтобы убедиться, что он так никогда не сделает. А потом стало еще хуже от мысли, что Регулуса она, можеть быть, еще увидит, то вот дядя и отец её больше никогда не обнимут. Больше никогда не утешат и не скажут, что они рядом. Теперь их не было. А значит, и не было частички внутри нее, которая безвозвратно умерла.              Мэри тихонько шмыгнула носом, чувствуя, как слезы покатились по щекам, а дышать стало трудно. Потолок перед глазами поплыл, но вот кричать, рыдать навзрыд всех не хотелось. Эмоции и силы так ужасно исчерпались за эту неделю, что их попросту не хватало. В голове было только безутешное осознание, что близких больше нет. А из-за этого и росла дикая боль где-то в груди, которая была с ней всегда. И от которой Мэри попросту не могла избавиться. Она просто осталась с ней, и некуда ее деть было ни через эмоции, ни через тело. Даже слезы, как резко начались, так же резко идти и перестали, из-за чего через пару минут лицо вновь стало сухим и слабоэмоциональным.       Это было тяжело.       Тяжело просто лежать и мириться с тем, что творится внутри, когда там всё рвет, сжигает. А что делать, как от боли избавиться, она едва ли представляла. В голове была каша из мыслей, которые этому же состоянию и делали хуже, напоминая о том, что происходит. Что уже произошло. Боль каждую секунду становилась сильнее, а способ, как ее выпустить, Мэри попросту не знала. Поэтому и продолжала уже десятую минуту просто лежать, уставившись пустым взглядом в темный потолок, пока внутри все тянуло, будто ей в грудь попросту зашили груду камней, которая давит тебе своей тяжестью на рёбра, на лёгкие и на сердце. Трудно. Очень. Невыносимо. Мэри стало казаться, что если так продолжится, в какой-то момент ее просто разорвёт изнутри, она закроет глаза и больше никогда не откроет. Сердце просто остановится, не выдержав такого.       Вздохнула.              Постаралась прояснить взгляд, вглядываясь в люстру на потолке и пытаясь разглядеть ее в темноте.       Очевидно, за окном была еще ночь или по крайней мере слишком раннее утро. Мэри не придумала ничего лучше, кроме как постараться себя отвлечь. Боль никуда не денется, останется в ней, но, по крайней мере, перестав давать мыслям свободу и зациклившись на чем-то, она сможет перестать ее подпитывать. Это было единственное, что она была способна сделать сейчас, пока все спят, пока до нее никому нет дела.       Всем слишком больно, чтобы обращать на нее внимание, и Мэри это очень хорошо понимала.       Не хотелось быть эгоисткой.       Бежать будить маму, которая только-только смогла начать спать, хотя, Мэри сомневалась, что после вчерашних похорон она делает это этой ночью. Она не сможет её утешить, как и не сможет забрать ее боль себе сама Мэри.       Не хотелось идти к тете Дорее, которая раньше всегда была тем, к кому можно прийти среди ночи и попросить обнять, чтобы стало легче. Теперь тете самой нужен был кто-то, кто ее так обнимет и утешит, и, вероятно, утешение они с мамой находили друг в друге, едва ли расставаясь за последнюю неделю.       Мэри ей будет мешать, она понимала. Не хотела быть обузой, которая сама не может кого-то успокоить.       Не бежала Мэри и к Джеймсу, понимая, что своими слезами усугубит и без того расшатанное состояние брата, на которого помимо смерти родного отца и дяди теперь свалилась ответственность за всю семью в шестнадцать лет, ибо теперь он… оставался единственным Поттером мужского пола во всей семье. Брат не мог привыкнуть, не мог осознать, но как мог брал на себя ответственность и заботу о матери, сестре и тете, понимая, что больше им отныне положиться не на кого, не у кого найти родного мужского плеча.       Он справлялся, но очень тяжело, отдавая буквально последнее, что есть в нем, на то, чтобы его семье стало легче. Невероятно уставал, едва ли на его лице хоть раз можно было заметить хоть что-то, кроме эмоций глубокой серьёзности, тихой скорби и невероятной усталости, которую Джеймс усердно пытался скрыть. Мэри не хотела делать ему хуже, особенно после вчерашнего, когда они вместе похоронили самое дорогое в своей жизни. Пусть спит, ему еще нужны силы, чтобы поддерживать их в маме и тете. А она… как-нибудь справится.       Придётся.       Не хотелось будить Сириуса, спящего рядом.              Мэри, прикусив губу, оглядела комнату, пока взгляд постепенно прояснялся и привыкал к темноте, позволяя более отчетливо рассмотреть все вокруг.       В этот момент она испытала дежавю — всего четыре месяца назад она просыпалась точно так же, только пытаясь понять, где она. Если тогда атмосфера в комнате была будто бы застывшая, в легком солнечном свете, среди которого можно рассмотреть было летающие пылинки, если тогда атмосфера намекала на паузу в жизни, которая знаменует собой начало чего-то нового, то теперь было иначе. Атмосфера в комнате не стояла на месте, она продолжала двигаться вперед, только теперь так безнадёжно, будто утратила все краски, будто за этим последует не начало новой жизни, а томящееся ожидание чего-то похуже.       Белые ажурные шторки слегка колыхались из-за приоткрытого окна, так как Мэри стала постоянно ощущать духоту, в комнату заливался слабый уличный свет, такой холодно-синий, так как ночь ещё не закончилась, а небо, как она заметила, было пасмурное. Вроде как, слегка падал снег, не сильно. Умиротворённо, никуда абсолютно не спеша, чтобы затем лечь на землю. Из-за этого комната оказалась залита темным синим цветом, даже луна, и та, не освещала ее особой, и складывалось впечатление, что стало холоднее. Поэтому Мэри слегка укуталась в одеяло плотнее, позволяя чужим рукам сквозь сон прижать к себе поближе, чтобы согреть.       Окно закрывать она не хотела.       Холод держал ясность ума сильнее. Не было половины вещей Мэри, которые она оставила в школе перед отъездом и едва ли за это переживала. Пустая ваза, аккуратно сложенные книги, полупустой туалетный столик, тихонько прибранный рабочий стол, закрытый шкаф, из которого теперь не торчала куча вещей. На прикроватной тумбочке полный стакан воды, флакон успокоительного отвара, пачка сигарет и волшебная палочка. Все. Ничего не замирало, как то было летом, и безнадёжно двигалось дальше. На мир словно легло ожидание худшего, и Мэри чувствовала это в каждом предмете, в каждом редком звуке и дуновении ветра.              На секунду сердце сжалось болезненнее.       Все действительно было иначе, хуже, чем летом, когда она открыла глаза здесь спустя две недели глубокого сна. Да, что говорить — Мэри казалось, что последнюю неделю дома она провела в таком же беспамятстве, помня все лишь кусками, ибо сознание странно прояснилось лишь вчера вечером, когда Мэри поняла, что всё. Больше их нет. Теперь они навеки под землёй и остались жить лишь в ее воспоминаниях. Теперь, когда она проснулась вот так, дядя и отец не ждут ее, не считают секунды, когда она наконец-то придет в себя, не сгорают в ожидании, в порядке ли их дочь и племянница, как это было летом. Летом Мэри ждали, а теперь ждать было некому.              Мэри поджала губы, понимая, что опять.       Опять уходит в собственное сознание, кишащее свежей болью, хаотичностью мыслей и аналогий.       Устала.       Мэри устала. Прикрыла глаза… пытаясь понять, что ей сделать, чтобы отвлечься. Спать ей не хотелось, да и едва ли после такого сна она способна вновь задремать, хоть на часик, пока не наступит утро, чтобы… что? Сама не знала. В школу ей только через неделю, а потому следующие несколько дней она проведет вот так, томясь в пучине легкой апатии к происходящему и внутренним сгоранием.       Отпустили их на две недели, понимая, что едва ли одной недели будет много для тех, кто только что похоронил двух самых близких людей. Профессор Дамблдор понимал, потому позволил им троим пропустить больше положенного, давая время. Время хотя бы для того, чтобы встать на дрожащие ноги. И Мэри, честно говоря, была ему благодарна — едва ли она смогла бы сейчас сидеть на уроках или находиться в комнате, где куча народу. Ей даже было жаль, что она хотела его убить.              Тихонько развернувшись, чтобы ненароком не разбудить своего соседа по кровати, Мэри легла на бок, устремляя внимательный взгляд перед собой — Сириус.       Спал, но, как поняла Мэри, очень тревожно, потому что даже сквозь сон он слабо хмурился, держась в напряжении, будто ему снится что-то очень тревожное, требующее от него нереальной сосредоточенности. Руками продолжал аккуратно, но крепко обнимать ее под одеялом, что уже, как подметила Мэри, вошло в привычку — сначала так спали в Визжащей Хижине, а потом и всю неделю здесь. Едва ли Мэри могла остаться одна, ибо еще в первую ночь пробралась к нему в комнату, словно к единственному, кто способен поддержать ее в доме, где плохо всем, в слезах, умоляя полежать с ней, ибо ей страшно, а кошмары душат до хрипоты сквозь сон.       Сириус не отказал, да и не думал даже о таком.       Просто молча встал, даже не взяв подушки, лишь свою волшебную палочку и сигареты, и пошел за ней. Лег, позволяя испытать хоть какое-то чувство защищённости в своих руках. Он же обещал позаботиться о ней, пока он физически быть рядом не может. И Сириус слово держал, да и вряд ли бы сделал иначе и без просьбы брата.       Так что, в ту ночь спасением от кошмаров и страхов являлся Сириус Блэк, который так и остался ночевать с ней в комнате каждую ночь, ибо от его присутствия переживать пробуждение после кошмаров было проще.       С ним просто… было спокойно.       Это же Сириус.       С ним Мэри всегда уютно, и, может быть, поняла она сейчас, доверяет ему больше, чем себе. Лишь сегодня было исключение, почему Сириус не проснулся следом — спал он слишком чутко, поэтому ранее улавливал ее дрожь во сне, ее шёпот и слезы почти мгновенно, а сегодня она едва ли подала признаки того, что проснулась. Блэк лишь сквозь сон сжал ее ладонями крепче, притягивая ближе, когда ощутил, что та повернулась на бок, но не проснулся. Но и хорошо, думалось Мэри, которая продолжала разглядывать его спящее лицо — не хотелось тревожить и его. Пусть поспит, он и так слишком много сделал для нее за эту неделю, и теперь ей самой хотелось позаботиться о нем так же, пусть и таким мало влияющим способом. Позволить ему выспаться, с чем он не справлялся всю неделю и ходил сонным, уставшим и обессиленным.       Мэри была рада, что директор позволил ему поехать домой с ними, а ведь права такого не имел — юридически Сириус все еще сын Вальбурги и Ориона, и едва ли может покинуть Хогвартс без их согласия. Но Альбус рискнул — позволил Сириусу отправиться с Мэри и Джеймсом, понимая, что теперь они его семья. Что Флимонт и Юфимия, Чарльз и Дорея стали ему новыми, пусть и только духовными родителями, которых он еще не успел осознанно обрести, а уже потерял. Да и скоро Сириус должен был стать совершеннолетним с правом ответственности за самого себя без чужого надзора, что и стало возможностью для него покинуть школу на две недели.       Сириус стал совершеннолетним позавчера, за день до похорон, и Мэри было жаль, что его самый главный день рождения прошел так, будто его и не было.       А его действительно не было.       Едва ли Сириус вспоминал о нем сам в тот день, кроме момента, когда тетя Дори в слезах позвала его к себе, чтобы показать завещание дяди Альфарда и дяди Чарльза. Но Мэри все равно поздравила его с семнадцатилетием. Не могла иначе. Не хотела, чтобы Сириус думал, что о нем все забыли, пока он пытается всем помочь. Пусть и подарок не успела подготовить, пусть и Сириусу до материальных вещей не было дела.              Мэри просто наблюдала, как он спит, дальше.       Пыталась отвлечься, что вышло довольно успешно. В конце концов, она редко видела, как Сириус дремлет, пока она бодрствует. Нечасто такое случалось, особенно в последнее время, поэтому она решила воспользоваться случаем, ибо давно это хотела увидеть. Рассмотреть. Что-нибудь подметить интересное, как любила это делать всегда, чтобы потом об этом думать и улыбаться или смеяться.              «Красивый, — подумала Мэри, разглядывая его черты лица в полумраке и находясь от него в нескольких сантиметрах».        Пусть оно и не было спокойным, а слегка напряжённым, это не отменяло того, что лицо Блэка было словно нарисовано самым искусным мастером. Длинные ресницы, которые иногда подрагивали, аккуратные, густые брови, сведенные к переносице, не пухлые, но и не тонкие губы, которые иногда так же, как ресницы, подрагивали, словно во сне Сириус отчего-то кривился.       Это, почему-то, улыбнуло: во-первых, это было довольно мило, во-вторых это была их общая привычка с Регулусом.       Длинные волосы были слегка спутаны, и даже смешались на подушках с ее собственными. Такая прическа Сириусу очень шла, что Мэри приятно подметила еще давно, но осознала, почему-то, сейчас. Волосы у Блэка были будто шелковые, только непонятно, мягкие или нет — она как-то не позволяла себе касаться его волос больше нескольких секунд, словно думая, что ему не понравится. Сейчас Мэри смотрела на него, и пыталась делать вид, чтобы отвлечься, что они просто лежат в Визжащей хижине, когда из всех проблем у них только одна — перевод с французского.       «То есть… я всегда считала его красивым. Просто сейчас… словно иначе это ощутилось, что-ли… как, по другому? Сама-то поняла, о чем подумала?.. странная ты, Мэри. Впрочем… интересно, а как он спит, когда безмятежен? Когда его черты более расслабленные и спокойные… я бы посмотрела. Редко увидишь Сириуса таким, особенно будто возле меня. Либо я не подмечаю просто, не знаю. Надеюсь, это получится увидеть. И сфоткать на колдограф... так странно. Вроде и переживает по поводу того, что между ним и Римусом окончательно все, а словно и не часто. Едва ли об этом упоминает. Странный ты, Сириус… как и я. За тобой пол школы бегает, а ты едва ли обращаешь внимания, хотя и не влюблён видимо больше ни в кого. Казалось бы, бери и пользуйся, а ты вместо этого со мной по ночам в Хижину ходишь, помогать мне и переводами заниматься. Не надоело ли?.. может, я тебе мешаю? Повесила на тебя ответственность, которую должны нести Регулус и Джеймс, а ты и принял, потому что лучшие друзья. А для тебя важнее этого ничего нет. Ты мне даже не должен помогать… тебе бы личную жизнь сейчас строить, а я тебя заставляю со мной бегать. Говоришь, что мой второй парень… вот дурак».        Мэри не сдержалась и слабо улыбнулась, впрочем, едва ли сохраняя улыбку более пяти секунд, сменяя впервые проскочившую за долгое время радость на что-то отстранённое и грустное.       «Дурак… ой дурак... бегал бы сейчас с какой-нибудь девочкой, находил бы в ней поддержку и утешение. Я то этого, наверное, мало даю, пусть и стараюсь, чтобы ты тоже чувствовал себя нужным. Ты же, Сириус, так боишься, что никому не сдался… дурак. Постоянно думаешь, что тебя все бросят. Не дождешься. Едва ли отвяжешься от меня. И на ноги тебя поднимем, и позаботимся все вместе, и девушку… — Мэри в моменте отвела взгляд, хмуря брови. — Тебе найдём. Жаль, правда, тогда времени вместе проводить будешь меньше. Я к тебе так уже привыкла, что и представить странно, что тебя придётся делить. Ведь между подругой и девушкой, ты выберешь вторую, я ж тебя знаю. Ну… придется помучаться, но зато буду смотреть, как ты наконец-то радуешься свободе и любви. А пока… тебе же сейчас вообще не до этого, почему я вообще думаю об этом? Ты за один день, как и мы, потерял троих близких людей… только тебе, наверное, тяжелее. Я и Джеймс потеряли папу и дядю, а ты и второго дядю, который заботился о тебе, как родной отец и стал предателем в семье, чтобы подарить тебе шанс на свободу. И ты её получил, Сириус, теперь ты с нами. Но, как же жаль… что она так быстро омрачилась. Что же ты чувствуешь, Сири? Ты ни разу за неделю не показал никому из нас своих душевных терзаний, в то время как каждый из нас успел больше пары раз порыдать. Ходил, всех поддерживал, давал прореветься, показывая, что ты рядом. Помогал нам всем, благодаря чему было легче… даже сейчас, ты мог спокойно спать в комнате, а лежишь тут, со мной, потому что понимаешь, что мне без тебя очень страшно. То есть, одной просто страшно. Я же тебе доверяю, даже после того, что происходило, пусть и не всегда по твоей осознанной вине. Почему ты не доверишься мне в ответ?».       Мэри прикусила нижнюю губу, возвращая задумчивый и внимательный взгляд на лицо Сириуса, который словно перестал переживать о чем-то во сне, и стал более спокойным. Оглядела брови, глаза, нос, подбородок, губы…       «Не скажешь, что чувствуешь, как тебе плохо, что тебя гложет, вижу же, как тебе от этого плохо. А ты все держишь в себе, и держишь. Может, ты мне не сильно доверяешь?.. почему, Сириус? Мы же… лучшие друзья. Ты не сделаешь мне хуже, если расскажешь все. Иначе, кто я для тебя? Раз ты не можешь доверить мне свои секреты, чтобы я тебя поддержала. Все отшучиваешься постоянно, дурак такой, а я сиди гадай и слушай это. И думай, что ты имеешь ввиду. Души меня, Мэри, души. Целуй меня, Мэри, целуй… а если поцелую, как ты отреагируешь? Возьму и сделаю это, и оправдывайся сиди… я же так однажды сделала. Тогда, на святочном балу… интересно, вспоминаешь об этом?.. тебе тогда действительно понравилось? А-то вдруг, поцелую опять, прямо сейчас хоть, пока лежишь, даже не зная, что я хочу сделать. Впрочем… Мерлин, о чем я вообще думаю?.. Хочу? Дура... Надеюсь Регулус прочтет твои воспоминания и за такие мысли скрутит тебе шею. Вполне заслуженно... задумалась она… ну, или не скрутит. Хотя, это же Регулус. Он... способен на что угодно. Это... пугает. Регулус Блэк… что же ты от меня скрываешь, раз моя интуиция не дает мне покоя?».              Мэри тихо вздохнула, хмуря брови, и прикрыла глаза.       Она уже сама не понимала, о чем думает — может, спать ей и не хотелось, но трезвость ума уже явно подводила. Организму не хватало сна, еды и спокойствия, но едва ли он получит это в ближайшее время, только если тот же Сириус не впихнет ей еды против воли, понимая, что еще немного и она свалится на пол. Сама Мэри есть не хотела — от стресса крутило живот, а любое упоминание еды вызывало рвотный позыв, даже сладкое, которое она так любила. Поэтому уставший Разум сделал в голове неразбериху, и Мэри поняла, что теперь не сможет отвлечься даже просто думая о чем-то другом.       Лежать в руках Сириуса, может, и было ужасно хорошо и спокойной, но Мэри боялась, что своими попытками найти удобную позу, она случайно разбудит его. Так что в голову не пришло ничего лучше, кроме как очень осторожно, едва двигаясь и дыша, выбраться из объятий Блэка, который лишь слегка пошевелился во сне, но пропажи сокровища не заметил, что позволило Мэри тихонько, едва передвигаясь, надеть тапочки, взять с прикроватной тумбочки пачку сигарет и тихо, как только она умела, поправив одеяло на Сириусе, выйти из комнаты и бесшумно закрыть за собой дверь.              Поджала губы, оглядывая мрачный коридор, почти что лишенный света.              Так же тихо, стараясь не шуметь пошла дальше, мягко ступая ватными ногами по полу, на который и опустила взгляд, будто боясь начинать оглядываться вокруг. Знала, что тогда обязательно остановится, начнет осматривать все детально.       Вспоминать, как папа ходил по этим коридорам… как катал ее на руках, убегая от мамы, которая обещала их в шутку побить за воровство шоколадных лягушек перед ужином.       Папа тогда не смог сдержаться, глядя как пятилетняя Мэри желанно смотрела на сладости, а потому, прямо у Юфимии из под носа, с помощью магии выкрал их, затем быстро хватая малышку Мэри на руки и убегая вместе с ней, пока она весело хохотала, показывая маме язык.       Или вспомнит, как дядя нес ее полусонную во время Рождества на руках по этому коридору, чтобы уложить в кроватку. Мэри тогда не спала, а лишь притворялась, так как очень любила, когда дядя Чарльз носит ее на руках, как маленькую принцессу. И поет волшебные колыбельки шепотом, будто читал по её личику, что она очень нагло лжет и притворяется спящей, чтобы ее пронесли на ручках до кровати. Едва ли дядя Чарльз что-то бы ей сказал плохого. Наоборот, продолжал тихо напевать колыбельную, которую Мэри запомнила лишь отрывками, но если где-то услышит, то обязательно узнает, вспоминая, как ее когда-то пел дядя… как укладывал в кровать, поправляя одеялко, целовал в лоб и осторожно уходил, оставляя принцессу под защитой мягкого одеяла и тусклых гирлянд, горящих теплым светом и с помощью магии выпускающих из себя тихонько блестки.              Мэри остановилась, замечая, что на пути ей встретилась тонкая полоска света.       Замерла, поджимая губы и повела головой вправо, пытаясь понять, кто не спит — свет горел в кабинете папы. В моменте Мэри хотела улыбнуться, радостно так и сочувственно, будто бы папа сейчас был там и как обычно работал до ночи, но был рядышком. Чем-то занимался в своем кабинете, шоркая тапочками туда и сюда, брал книги из книжного шкафа или что-то писал в ежедневник, сидя на диване, пока на столике рядом стояла полупустая чашка кофе. Или что-то напевал себе под нос, совсем тихо, чтобы не разбудить любимых домочадцев, но и чтобы создать для себя иллюзию приятного времяпровождения. Открывал окно, чтобы пустить в кабинет свежий воздух, или чтобы покурить, глядя на задний дворик, куда выходили и окна Мэри. Глядя на ночной сад, где росли яблони, розы и сирень, из-за которых всегда пахло так вкусно.       Мэри хотела улыбнуться, но не смогла.       Осознание, что на нее накатил всего лишь секундный морок, быстро очернил приятные воспоминания об отце, который мог бы быть тут.       Но его не было.       И больше никогда не будет.       Мэри поджала губы, прислушиваясь… чьи-то голоса.       Вроде, мамы и тети.       Теперь стало понятно, кто там сейчас находится, и от этого стало еще хуже. Мама и тетя не спят, хотя за прошедшую неделю они едва ли сомкнули глаз, особенно со вчерашних похорон, после которых стали ужасно тихие, будто всю радость, желание жить они похоронили вместе со своими мужьями раз и навсегда. Мэри помнила лицо мамы — раньше она таким его никогда не видела. Осунувшееся, бледное, с подрагивающими губами, нервным взглядом. С усталостью и апатией, лежавших на нем. За неделю мама ужасно похудела, впрочем, как и Мэри с Дореей, а волосы ее окончательно утратили былой блеск, который являлся отголоском молодости и ее живости. Теперь они стали блеклые, покрытые сединой на половину.       Маме, прожившей, зная отца, почти что сорок семь лет, из которых они тридцать девять были женаты и отец не дожил до их небольшого рубинового юбилея всего лишь год, было тяжелее, чем им всем.       И Мэри было жаль, что она почти никак не способна сейчас ей помочь. Она не способна утешить самое ценное в своей жизни, которое всегда было рядом и любило ее безусловной любовью.       Это было гадко.       Больно.       Даже сейчас, хотелось, ужасно хотелось потянуться к ручке кабинета и тихонько войти туда, чтобы подбежать к маме и обнять ее крепко-крепко. Расплакаться вместе с ней, будто, выпустив друг другу свою боль, им станет гораздо легче.              Но Мэри сдержалась.       Понимала, что это сделает только хуже.       И ей самой, и маме.       А потому, сжав кулаки и опустив голову так же тихонько, мягко ступая по полу, пошла дальше. Медленно, но пытаясь игнорировать все мысли в своей голове, которые так и норовили ей вспомнить прошлое, где был папа, где был дядя. Каждый угол, каждый метр в доме имел свое воспоминание, связанное с ними, и куда бы Мэри не посмотрела, везде найдется момент, который отложился в ее душе. Который она могла забыть, но он сохранился на корке подсознания, вылезая именно в такие моменты. Мэри тихонько дернула головой, спускаясь по лестнице и прикусывая губу.       Дома находится было желанно, и тяжело.       Можно было горевать, но здесь все было пропитано теми, кого она любила, и кого она больше не увидит никогда. Это делало ужасно больно, до прикусанной до крови нижней губы, из-за чего на языке остался легкий металлический привкус.       Так что, оказавшись на первом этаже, она лишь мечтала быстрее дойти до выхода на задний дворик, чтобы отвлечься на мороз, пробирающий до костей, ибо она встала с кровати в одних лишь длинных пижамных штанах и кофте, в тонких носках и тапочках. Мэри не думала взять пальто, не хотела, будто желала так отвлечься сильнее. Быстрее покурить, чего делать в комнате не захотела.       Тишина в доме давила на сознание, проводя параллели с тишиной, бывшей в августе, когда мама и тетя Дорея уехали в Ватикан. Там была иная тишина, ожидающая, местами веселая, но спокойная. А теперь возвращаться было некому, в доме повис абсолютный мрак, апатия и обречённость. Даже Пинки, и та, была крайне тихой, горько проливая слезы по любимому хозяину в своей маленькой коморочке, которую в свое время Флимонт украсил специально для нее, и за что она была благодарна ему на всю жизнь, будто таким поступком мистер Поттер спас ей жизнь.              Тихо, стараясь не скрипеть, Мэри открыла дверцы и оказалась на улице, чувствуя, как легкий ноябрьский ветер, пропитанный колким холодом, окутал лицо, слегка приводя в чувства.       Стало действительно полегче, даже дышать, пусть и так же больно.       Затем отряхнула снег со скамьи, присаживаясь на нее, но закуривая не сразу.       Посидела, устало, полуприкрытыми глазами глядя себе на ноги, на которые тихонько падали снежинки.       На улице стало светать, но не сильно, потому что ночь теперь заканчивалась поздно, да и разве пропустят эти снежные тучи хоть единый проблеск луча солнца?.. нет, безусловно. Погода сегодня была подстать настроению, пусть и вчера, что удивительно, днем, после похорон, вышло яркое солнышко. Знаменуя собой, может быть, то, что теперь папе и дяде очень хорошо, и тем самым они дают семье знак, что теперь они точно в порядке, теперь они по-настоящему дома и счастливы… Мэри, двигаясь словно заторможено, достала из кармана пачку сигарет, сразу закуривая с помощью красной зажигалки, расклеенной стикерами, которая лежала там же. Теперь плохо помогали даже сигареты, от которого раньше всегда, как никак, становилось легче. Теперь нет — они лишь слабо притупляли боль и напоминали слабым жжением в легких, что вполне могут со временем ускорить процесс встречи Мэри с папой и дядей.       И пусть, думала Мэри, скуривая по половины пачки в день, ибо иначе просто сошла бы с ума и принялась бы царапать руки вновь, чтобы хоть так притупить чувства внутри.       Сделала затяжку, игнорируя собачий холод и возможность остудить себе все, из-за чего тело, не успела она выйти на улицу, слабо подрагивало. В полной тишине огляделась вокруг, безразлично окидывая взглядом улицу — голые деревья, покрытые полотном снега, который шел с самого октября без конца. Опавшие листья были давно скрыты под ним же, пусть и тонким, но плотным слоем.       Странный ноябрь был в этом году в Англии — даже зимой не всегда встретишь снег, а тут страну завалило метелями еще в ноябре, будто они жили в Шотландии. Из-за снега вся красота заднего дворика иссякла, словно даже не обещая вернуться через несколько месяцев, весной, словно даже не собиралась потом ознаменовать собой возвращение чего-то приятного.       Мэри перевела взгляд чуть правее, поджимая губы — кусты маминых роз. Иссякшие, будто из-за быстрой зимы утратившие молодость, покрытые слоем снега… о них не заботились, до них никому не было дела. Едва ли кто-то вспоминал, даже Пинки. Что их нужно обрезать и скрыть под навесом, чтобы весной, в мае они могли расцвести вновь. Они просто уныло, безрадостно гибли под холодным ветром, смирившись со своей участью и принимая последнюю радость в виде снежинок, которые они видели так редко, а теперь, перед смертью, пытаются насмотреться, будто это оттянет участь, которая ждет их. Кустами роз было заполнено почти все, но, видела Мэри, точнее, знала, теперь их меньше. Потому что их частичка теперь осталась лежать вместе с папой.              Он очень любил мамины розы, часто сравнивая ее с ними. Он обожал их запах, который всегда стоял в его кабинете из-за них. Он любил смотреть из окна, как мама усердно за ними ухаживает, а иногда и сам спускался, чтобы помочь своей милой Эффи, дабы та не сильно напрягалась, пусть она и отшучивалась, что ей полезно позаниматься делом. Но папа был непреклонен, позволял себе немного упереться, чтобы сделать жене приятно, чтобы самому поучаствовать в уходе за этими волшебными розами.       Папа говорил, что эти цветы были с ним всегда — когда родился, он будто помнил это, у его матери в комнате стояли розы в фарфоровой вазе. Первые цветы, которые он подарил своей Эффи еще в школе, тоже были розы, так как он всегда считал их символов крепкой, крайне сильной любви, которая готова пронестись через года, и если кто-то делает тебе подарок, связанный с розами, то он определённо любит тебя такой любовью. Любит так, что готов провести с тобой всю жизнь, пройти все сложности, но быть рядом до конца. Вот и папа пронес эту любовь через всю жизнь, и как же удачно сложилось, что его милая жена любила розы так же сильно, как он, а потому самостоятельно выращивала их на заднем дворике.       Розы были с папой всегда, даже когда он оказался под землёй навеки — мама перенесла часть роз из дома и пересадила их на его могилу, так как он хотел, о чем даже написал в завещании заранее, чтобы на земле, под которой он лежит, росли розы его любимой жены.              Мэри навсегда запомнит вчерашний день, никогда его не забудет.       Едва в то утро она хотела вставать с кровати, словно надеялась, что это поможет ей избежать окончательного прощания с отцом и дядей. Словно пока с ними все прощались, пока их бальзамировали, пока еще не наступил день похорон, была надежда, где-то внутри, что этого можно избежать, что они еще могут жить. Эта надежда слабым, еле заметны огоньком таилась в ней почти пять дней, и навсегда угасла на шестой, когда ей против воли пришлось встать с кровати. Едва ли она что-то понимала, что-то хотела делать… что-то собиралась делать.       Вероятно, если бы не Сириус, который, понимая, что ей слишком плохо, ей не помог, едва ли она смогла бы выйти из комнаты. Он мягко, как только умел, помог ей проснуться, все время был рядом; даже помог одеться, настолько сильно Мэри всего этого делать не хотела. Не хотела тушить огонек надежды внутри себя…       Сириус сам выбрал ей одежду, сам помог одеться, отворачиваясь, когда она раздевалась, хотя Мэри тогда было все равно. Руки опустились уже в моменте, когда она застегнула верхнюю пуговичку черного платья, из-за чего Сириусу пришлось застегнуть их все самому. Мэри просто сидела, как безвольная кукла, глядя то на пол, почти что в никуда, то на Сириуса, не понимая, почему он с ней так носится. Зачем ему это, зачем ему ей помогать одеваться, застегивать сапоги, которые и надел ей на ноги. Лицо его, впрочем, не выражало так же ничего, как и у неё самой — полное отсутствие желания что-то делать, безразличие.       Не к ней, отнюдь, а к самому себе… холодная напряжённость, частая задумчивость. Лицо его прояснялось лишь в моменты, когда он помогал ей, будто взяв за нее на себя ответственности, будто обещая быть теперь всегда рядом, чтобы ей помочь.       Сам взял ее за руку и повел вниз, как маленькую девочку, которая не понимает что ей делать и лишь смотрит себе под ноги от страха. Сам Сириус собрался еще тогда, когда она мятежно спала, понимая, что потом ему будет не до этого.       Все собрались в гостиной… никто не решался сказать, что пора идти. Ни мама, которая безучастно, словно неживая, сидела в кресле одетая в черное платье и вуаль, скрывающую лицо, прижимая к щеке ладонь с платком и стеклянным взглядом смотрела в окно, где еще не было ни единого намека на солнце.       Ни тетя Дорея, которая сидела на диване, оперившись локтем о подлокотник и закрыв ладонью глаза, поджимая губы. Волосы ее были собраны в аккуратный пучок, впрочем, теперь они так же были покрыты сединой, которой в августе еще не было и в помине. Она слабо подрагивала, но смотреть куда-либо не спешила, как и что-то говорить. Молчала… иногда качая головой, словно безмолвно отвечая на вопросы в своих мрачных мыслях. Поджимала губы, будто вспоминая былые времена, будто осознавая, что за один лень потеряла и мужа и племянника, который годился ей в братья и с которым она всегда была так близка.       Ни Джеймс, одетый в черный костюм, который оперся спиной о косяк двери, скрестив руки на груди и опустив пустой взгляд вниз. Он напряжённо молчал, сжав челюсти, о чем-то, видимо, думая. Едва ли заметил, что наконец-то спустились такие же разбитые лучший друг и младшая сестра, показавшие своим приходом, что можно идти. Джеймс ни разу с момента вести о смерти отца и дяди больше не плакал. Ни разу. Он все держал в себе, все обдумывал и, вероятно, за эту неделю повзрослел на лет пять. Ни сами Мэри и Сириус, которые остановились, держась за руки, посередине комнаты, сами впитали в себя еще бо́льшую гнетущую, безнадёжную атмосферу. Замерли, опустив головы, будто бы их вели на настоящую казнь.              Никто не решался сказать, что нужно идти.       Каждый продолжал оттягивать неизбежное, пытаясь отказаться от реальности, словно это могло получиться. Никто не говорил друг другу ни слова, не смотрел друг на друга, не показывал поддержки, как всю прошедшую неделю. Каждый позволил друг другу прожить этот момент самостоятельно, чтобы запомнить навсегда. Сколько вот так Мэри стояла?.. пять, десять минут? Она не знала, не замечая времени, и едва ли вспоминая о чем-то, кроме того, как всё-таки было хорошо спать на коленках папы или слушать истории дяди Чарльза              Вероятно, если бы не профессор Велиар, который осторожно открыл дверь в их дом и напомнил, что пора идти, никто бы не сдвинулся с места до самого вечера, слушая тиканье часов в гостиной.       Тогда профессор Делиль осторожно подошёл к Юфимии, аккуратно беря ее за руку и говоря, что «Пора, тетя Эффи». Только после этого мама пришла в себя, обречённо кивая и так же молча поднимаясь с кресла, позволяя себе опереться сначала о руку Велиара, а затем о руку оказавшегося рядом Джеймса, который в этот день не собирался оставлять маму ни на минуту, понимая, что ей трудно даже попросту идти. Благодаря этому профессор Делиль смог привести в чувства и Дорею, аккуратно обнимая ее абсолютно безвольную за плечи и ведя к выходу. Кивая по пути Сириусу, намекая, что, действительно — пора. Показывая, что о них помнят, и даже он рядом, чтобы поддержать. А Сириусу и Мэри ничего не оставалось, кроме как медленно пойти следом, пока о них почти все забыли, как двум сиротам, у которых остались только они сами.              На похоронах тогда было много народу, из-за чего Мэри, даже в таком состоянии, некомфортно жалась к Сириусу ближе, будто все они здесь собрались, чтобы ее убить, и только он теперь действительно может ее защитить, как раньше делали дядя и отец. Она резко начала бояться толпы, сжимаясь, не обращала внимания на соболезнования, направленные лично к ней, из-за чего за нее отвечал Сириус, позволяя спрятаться в своих руках.       Мэри просто хотела, чтобы это все закончилось или не начиналось. Она даже не могла заплакать, с самого утра, настолько сильно в ней все забилось.       Едва ли запомнила, кто тогда присутствовал на кладбище — лишь знала, что очень много людей. Папа и дядя были всегда открыты ко всем, всегда помогали, не оставляли в беде, умели дружить и поддерживать, из-за чего за свою долгую жизнь собрали множество разных знакомых и друзей, которые, чтобы попрощаться с ними в последний раз, приезжали из других стран. Просто чтобы отдать дань уважения и благодарности тем, кто когда-то их не бросил. Знакомые Поттеров, друзья, воспитанники, редкие родственники, члены Ордена Феникса, некоторые учителя из школы, в том числе и Минерва Макгонагалл, Гораций Слизнорт, профессор Дамблдор и Велиар Делиль. Чтобы посетить похороны, они отменили утренние занятия по своим предметам, а Велиар и вовсе все на тот день — понимал, что сейчас Поттеры разбиты, и им нужен хоть кто-то, кто способен трезво мыслить, взять на себя обязанность главного и просто им помочь.       В тот день Велиар проделал действительно великие вещи — он занимался по большей части организацией похорон, ибо ни Юфимия, ни Дорея на это попросту не имели сил, координировал всех вокруг, не позволял докучать Джеймсу, Сириусу и Мэри с лишним вниманием, от которого те так отчаянно хотели спрятаться. Может, старший брат и остался на некоторое время с мамой и тетей, просто боясь оставить их хоть на минуту, то Мэри и Сириуса Велиар отвел чуть подальше, замечая, как плохо от этих соболезнований первой и как тяжело сейчас второму. Профессор Делиль сам принимал все соболезнования, деньги, которые друзья и знакомые отдавали Поттерам, чтобы помочь хотя бы материально, пусть те и не бедствовали. Это была дань уважения. Действительно, если бы не он, едва ли бы, Мэри понимала сейчас, они тогда все справились с этой толпой в своем состоянии.              А толпа была большая, даже больше, чем казалось — помимо двух Поттеров, хоронили и Альфарда Блэка, от которого семья попросту отреклась, и потому, чувствуя ужасную боль, расходы и ответственность за его погребения взяла на себя тетя Дорея. Может, мистер Блэк и был тихим человеком, ведя закрытый образ жизни, но и без этого на его похороны приехали многие люди, когда-то его знавшие, даже многие чистокровные. Вроде как, на похоронах была даже Андромеда, Мэри не помнила, если честно.       Лишь отрывочно в сознании были моменты, как она стояла безвольная возле Сириуса, который разговаривал с какой-то девушкой, которую ласково кличил «Медой» и позволил ей себя обнять единственной, кроме Мэри, Юфимии и Дореи в этот день. Если это была Андромеда, чего Мэри вспомнить не могла, ибо тогда даже не обратила внимания, безучастно глядя на снег у себя под ногами, то плакала она сильно. И от встречи с кузеном, и от смерти любимого, самого любимого дяди, который в свое время тайно, очень тайно, помог ей бежать и выделил средства на жизнь. Андромеда была обязана ему всем, потому оставила малышку Нимфадору на Теда и приехала, чтобы попрощаться последний раз. Больше никого из Блэков, кроме Сириуса и Андромеды, не было. Ни Вальбурги, которая являлась для него любимой сестрой, ни любимого им кузена Ориона, ни Сигнуса, ни Нарциссы. Не было и Регулуса.              Мэри не помнила, как началась церемония погребения, лишь то, что в какой-то момент Сириус нехотя ее оставил, оставив в руках мамы и тети, потому что ему нужно было нести на плече гроб дяди Альфарда. Они были магами, но так же и людьми – последняя дань уважения усопшим, поэтому в какой-то момент Мэри как-то безвольно шла между мамой и тетей следом за мужчинами, которые несли уже закрытые гробы к месту их могил, где кто-то, вроде как, должен был произнести речь.       Хоронили их на фамильном участке Поттеров в другом городе, где когда-то, еще будучи совсем маленькой, едва ли что-то осознававшей, Мэри наблюдала за тем, как дедушку, а затем и бабушку провожают в последний путь. Она тогда ничего еще не понимала, ни что такое смерть, ни что такое похороны, ни что такое жизнь, но она плакала, очень горько и сильно, прижимаясь к маме, которая гладила ее по голове, так как ей сказали, что больше дедушки, или вроде бы, бабушки нет.       Они теперь больше никогда не увидятся, никогда не встретятся, и только этого хватило маленькой Мэри, чтобы безмолвно разреветься.       А теперь все было иначе.       Теперь она знала, уже давно, что такое смерть, что такое похороны и жизнь. Только слез не было, абсолютно, лишь сухие губы и убитый взгляд, ровно как и не было окончательного осознания, что их она больше никогда не увидит. Не было теплых рук мамы, которые глядят ее по голове — теперь ей самой приходилось держать ее и тетю под локти, чтобы те попросту могли дойти, такие обессиленные, до могил. Лишь под конец Мэри позволила себе их отпустить, и то больше ведомая внезапным порыв, который накатил после мысли о том, что гробы почти донесли до могил.       Ладони резко затрясло, шрамы на лице заболели, сухие губы приоткрылись, а тело прошибло холодным потом, словно если она сейчас не сделает то, что захотела, то больше никогда не сможет спать спокойно. Поэтому она медленно отпустила маму и тетю, очень аккуратно, а затем пошла вперед слегка быстрее, устремив на миг заискрившийся взгляд на гроб, где лежал отец. Тихим, обессиленным голосом, в абсолютной тишине, попросила подождать. Удивительно, но ее услышали, по крайней мере Джеймс, который и замер, вынуждая остальных остановиться, но не поворачивая головы назад, сжимая челюсть. Знал, что сестра захотела сделать, будто их сознания были связаны, и не мог не дать ей это исполнить.       Поэтому Мэри осторожно, не замечая сотни взглядов в свою сторону, лишь тихонько подошла к гробу, прикладывая к его изголовью дрожащую ладонь… встала на носочки, чтобы затем приложиться к нему лбом, будто бы тем самым последний раз взаимодействуя со своим отцом, последний раз показывая, как же сильно она его любит, будто тот мог это почувствовать. Приоткрыла сухие губы, еле двигая ими и произнося тихое «Прощай, папочка. Я тебя люблю», постояла еще несколько секунд, касаясь лбом гроба, будто вот-вот и папа скажет, что любит ее в ответ, а у нее пойдут слезы.       Но нет — ее лишь аккуратно взяли за руку и тихонько оттащили от гроба, позволяя мужчинам наконец-то дойти до финала. Вроде, это была профессор Макгонагалл, к которой Мэри прижалась, как птенчик, пока ее обняли и наконец-то погладили по голове, говоря, что папа ее обязательно услышал. Мэри кивнула, шёпотом умоляя профессора Макгонагалл не отпускать ее, только не сейчас, и схватилась за нее крепче. И Минерва действительно была рядом с ней, охраняя ее от любой напасти до тех пор, пока не вернулся Сириус и не забрал ее обратно в свои руки.              Дальше кто-то читал последнюю речь, вроде как, профессор Дамблдор, но Мэри не могла слушать — ее взгляд был прикован к гробам, которые через несколько минут опустят в землю. Не слушала короткую речь профессора Делиля, не слушала еще более короткую речь мамы и тети, которые после этого вернулись обратно еще более никакие, и которых Мэри прижала к себе, понимая, что теперь она им нужна, а не они — ей. Теперь им нужна поддержка, ибо иначе они, будучи такими сильными женщинами, попросту не выдержат. Пока сзади стояли Джеймс и Сириус, не имевшие никакой возможности помочь, утешить, кроме как просто быть рядом.       Стеклянным взглядом, пока на улице начал идти лёгкий, умиротворенный снег, проследила, как с помощью магии гробы опускают и дают всем право кинуть последнее прощание. Мэри взяла горстку с самой земли, игнорируя колючий снег, который обжигал пальцы — без разницы, она должна сделать так. В каждую могилу.       А затем вернулась обратно, вновь безэмоционально наблюдая, как отца и дядю засыпают землёй, в которой они теперь навсегда останутся. Слез не было даже тогда — лишь глотка сжалась, как и ее хватка в Сириуса, особенно от звука того, как мама и тетя плачут в руках Джеймса и Велиара.       Больше ничего.       Пустота.       Даже в моменте, когда все подняли волшебные палочки, чтобы устроить минуту молчания, которая надавила сильнее всего. У Мэри, впрочем, как и у Джеймса, своих с собой не было — они все равно не имели права колдовать, даже здесь, даже сейчас. Поэтому Сириус положил ей свою волшебную палочку в ладонь, накрывая ее своей, и поднимая вместе, чтобы они оба могли зажечь на ней огонек и проститься в последний раз. Джеймсу почти так же помог профессор Делиль, понимая, что ребенок должен это сделать, ради своих отца и дяди. А он, как их близкий друг, их сына и племянника оставить не мог.              Уходили все не сразу, медленно, постепенно, не решаясь отвернуться от могил и вернуться в мир, где теперь более нет ни Флимонта Поттера, ни Чарльза Поттера, ни Альфарда Блэка. Если они вернутся, эти три человека останутся для них памятью навсегда. А Мэри стояла, стояла до последнего, не замечая, как пространство вокруг нее пустеет. Как толпа разошлась, кто обратно к себе, а кто — домой к Поттерам, чтобы почтить память усопших за едой.       В конце концов ушли даже мама и тетя, которая попросту не могли оставить своих мужей здесь, они же им так нужны, как они будут без них?.. Профессор Делиль, понимая, как бы женщинам не стало хуже, осторожно помог им добраться домой, где им хотя бы станет полегче — у мамы закружилась голова, а тетя почувствовала такую слабость, что не могла идти.              Так и осталась втроем.              Джеймс, Мэри и Сириус.              Продолжали стоять рядом друг с другом, глядя на совсем свежие могилы, которые отныне являются последним местом покоя для их отца и двух дядей.              Трое покинутых ребенка, в которых навсегда что-то сломалось.              Дул легкий ветер, снежинки медленно оседали на землю и на них самих, где-то вдалеке слышались голоса и звуки машин, а они все продолжали стоять, не найдя в себе силы, чтобы уйти. Будто ждали, что папа, дядя Чарльз и дядя Альфард сейчас подойдут к ним, похлопают по плечу и скажут, что пора идти домой, кошмары закончились.              Но ничего.              Ничего не происходило.              Мэри, пока легкий ветер обдувал ей лицо, лишь разбито продолжала смотреть на могилы, на которые были возложены аккуратные цветы, смотрела на то, как из папиной цветут самые настоящие красные розы, которые мама посадила туда с помощью магии прежде, чем профессор Делиль ее увел… на каждом возложенном букете была ленточка с надписью, которые Мэри даже не могла прочитать, ибо зрение в последнее время сильно осело. Но от нее — ничего. От этого сердце, впервые за долгое время, закололо. Стало паршиво от себя, что она не додумалась до этого, опустив свою боль, чтобы сделать приятно папе. Сначала накатил гнев, обида на саму себя… потом легкое удивление, которое не проскочило на лице, но блеснуло во взгляде, когда она заметила, что Сириус, словно чувствуя ее мысли в своих, достал волшебную палочку. А затем молча, даже не говоря вслух, медленно повел ею в сторону, пока на каждом каменном надгробье появились белые розы с черными лентами. Только здесь Мэри смогла прочитать надпись, которую Сириус задумал и перенес на ленты.              «От любящих сыновей и дочери».              Для каждого.              Даже для тех кому они не были родными.              Мэри не поняла почему, но именно из-за этой надписи ее, наконец-то, прорвало. Будто она звоночком затрезвонила в голове, давая понять, что это цветы на могилу для ее папы и дяди. На могилу… от осознания, что с этих пор она больше никогда не увидит живыми ни дядю, ни папу, прорвало сначала тихо. Она лишь ощутила, как в носу защипало, а из глаз медленно покатились слезы, капая прямо на снег, через который они в будущем впитаются в могильную землю. А когда Сириус и Джеймс одновременно взяли ее за руки, даря ей поддержку и находя ее в ней, прорвало окончательно. Мэри заплакала навзрыд, впрочем, не молвя ни слова, начиная медленно подрагивать от ощущения, как внутри груди что-то разрывается от боли. Медленно осела на заснеженную землю, не отрывая взгляд от могилы отца, где было написано его имя, и тем самым утянула за собой Джеймса и Сириуса, которые опустились следом. Старший брат прижался к ней, укладывая голову ей на плечо и позволяя обняв себя одной рукой, пока сама Мэри, продолжая всхлипывать и судорожно дышать, прижалась к Сириусу. Который обнял ее и Джеймса одной рукой, а второй вновь взял ее за руку, поглаживая большим пальцем по ладони…              Может, они тоже плакали, потому что когда Мэри на время затихала, она слышала, как кто-то из них шмыгает носом, но не подает вида, что его тоже прорвало.              Они просто, как три брошенных ребенка, отчаянно жались друг к другу, позволяя выплакать всю боль и поддерживая друг друга через касания, пока вокруг встала абсолютная тишина, а снег все так же продолжал мирно падать на землю, предвещая холодную зиму. Для тех, кто в этот день навсегда остался полусиротами…              Мэри тихонько сняла тапочки и поджала к себе колени, чтобы поставить пятки на скамью, обнимая себя за них одной рукой.       Было холодно, но едва ли ее это до сих пор волновало больше, чем докуренная сигарета, следом за которой она принялась курить вторую.       Продолжая сидеть на том же месте, продолжая надеяться, что холодный колкий ветер ее все же отвлечет. Избавит оттого, как свежи воспоминания вчерашнего дня, который не хотелось забыть, нет, — хотелось сделать просто, чтобы его никогда не было. Ведь, как оказывается больно, всё-таки отворачиваться от могилы и идти в мир, где твоих близких больше нет… шли до Велиара, который ждал их, чтобы помочь трансгрессировать, медленно, потому что Мэри, да и Сириус с Джеймсом, быстрее просто не могли и не хотели.       Не хотелось идти домой, где уже начался поминальный обед, где была приготовлена самая любимая еда усопших, где вынесли их вещи, чтобы почтить память, где будут их вспоминать, чем сделают ещё больнее, напоминая, что тогда они были живы, а сейчас нет. Мэри, уже уняв слёзы, попросту не хотела, поэтому, вероятно, и шла так тяжело, опираясь о локоть Сириуса и пару раз чуть не споткнувшись о собственные ноги, если бы Джеймс во время не подхватил ее с другой стороны. Мэри тогда тихо извинилась, что ведет себя как обуза, когда им точно так же, как и ей, тяжело, а они в ответ сказали, что сделают все, чтобы эту обузу защищать вместо папы и дяди.       Как им и обещали ещё летом.              Мэри недолго просидела в гостиной, где ото всюду слышались имена, где каждый сантиметр, каждый человек напоминал о отце и дяде, где царила атмосфера памяти, которая рвала ей душу.       Но ушла она не сразу, до этого еле впихнув в себя пару ложек еды, от которой тут же затошнило. Боялась, что тем самым оскорбит память близких, что сделает больно маме и тете, которые так нуждаются в ней, Джеймсе и Сириусе, которые так разбиты и еле сидят при гостях, но при этом жадно внимают их рассказам о их мужьях и племяннике. Так, будто это помогало сохранить ощущение, что те живы, на подольше… и Мэри рядом сидела, слушая сквозь сжатые зубы и ощущая в голове непривычную пустоту. Даже магия и та молчала, будто ее срыва наделю назад ей хватит пока что с лихвой. Магия была тихой, не отзывалась на вопросы Мэри, мыслей не было, а разговоры ужасно давили.       Сириус, который мог бы ее спасти, был кем-то в моменте забран в другую часть дома, и она резко поняла, что за эту неделю без него стало ещё тяжелее. Будто она так привыкла, что он всегда рядом, что она в нем уверена и дорожит, что он всегда поможет, что в моменте стало некомфортно. Будто она осталась абсолютно безоружная в мире, где ее хотят лишить всего.       Впрочем, ощущение это дальше не развалилось — ей повезло, ее состояние заметил профессор Делиль, который следил за происходящим как и на кладбище, так и тут. Он лишь тихонько привлек внимание Мэри, предлагая ей пойти в комнату, чтобы отдохнуть. Обещая, что он обязательно позаботится о ее маме и тете, и ей волноваться не о чем. Мэри поверила, а профессор Делиль помог ей дойти комнаты, но внутрь заходить из этикета не стал — лишь дал в руки успокоительное, чтобы она его выпила и постаралась поспать.       Та кивнула, но прежде, чем скрыться в своей комнате, просто поблагодарила его — если бы не Велиар, было бы тяжелее. В ответ профессор Делиль так же благодарно ей улыбнулся, похлопав по спине и говоря, что это его обязанность как близкого друга ее отца и дяди. И он бы себе никогда не простил, если бы бросил семью тех, кто столько в него вложил… уснуть Мэри не получилось, да и едва ли она хотела — полежав минут десять, чтобы дать телу отдохнуть, она устало поднялась с кровати и села за рабочий стол. Взяла пергамент и перо… принялась писать. Просто выливала на пергамент всё, что имела на душе, будто это чем-то могло помочь, ибо потом она эти строчки обязательно сожжёт. Впрочем, на время и правда помогло... на жалкие десять минут, так как стоило ей оказаться на кровати, как слёзы от ощущения одиночества полились градом, будто Мэри задумалась внезапно, а что она вообще забыла в этом мире и почему находится там, где ей так больно? Испытывая жажду в том, кто сейчас был на первом этаже и являлся единственным, кто её понимал. Единственным, ради кого она тут всё ещё находилась.       Как смогла уснуть в своём состоянии, если честно, и сама не поняла, хоть и сон был беспокойным, тяжким. Хоть он и продлился недолго, всего около часу, будто этого для её ослабевшего состояния было достаточно.       Медленно открыла глаза, чувствуя, как тело продолжает оставаться ватным и огляделась, замечая Сириуса, который сидел возле нее на кровати. Задумчиво наматывал прядку ее кудрявых волос на палец, сидя перед открытой книгой с кучей кропотливых пометок и в нее уставившись, даже не замечая, что Мэри проснулась, благодаря чему она подметила, что книга эта та, которую они переводят.       И это, если честно, ее удивило — она не понимала как Сириус был способен сейчас этим заниматься, когда ему так плохо, почему он себя не жалеет.       И задала эти вопросы вслух, недоуменно глядя на Сириуса уставшими глазками. Он ей в ответ лишь слабо, безнадежно улыбнулся, незаметно отпуская ее прядь волос из пальцев. А потом сказал хрипло, что если он не займётся делом, то сойдет с ума, это раз, и два — он больше не может затягивать перевод. Времени мало, пусть они даже не знали, почему, и чем быстрее они поймут суть происходящего, тем быстрее узнают, что Воландеморту нужно от нее и смогут ее обезопасить.       Оглядел ее, возвращая на лицо странное умиротворение, будто от ее вида, сказал, что ей стоит переодеться, так как одежду ей он подготовил, а вот переодеть сам не решился. А потом отвернулся, начиная переводить текст дальше, и еле слышно, что, вероятно, дыхни Мэри тогда, даже не услышала бы, одними губами произнёс, что не хочет хоронить ее так же, как сегодня хоронил свою семью.              Мэри удивлённо приоткрыла губы, но Сириусу ничего сказала, делая вид, как он и хотел, что этого не услышала.       Лишь задумчиво встала, устало переодевшись прям при нем, а затем тихонько забралась на кровать обратно, чтобы аккуратно забрать у него из рук словарь и усталыми глазками помочь ему с поиском слов. А на возмущение Сириуса, что ей нужно отдохнуть, или хотя бы поесть, Мэри так же тихо в ответ прошептала, что они будут делать все вместе, потому что обещали друг другу, потому что едва ли она позволит Сириусу умереть в ответ, только через ее труп. Он ничего не ответил — только внимательно вгляделся в ее лицо, словно изучая его вновь и вновь, а затем накрыл ей плечи пледом и принялся вместе с ней за перевод дальше.       Просидели так где-то несколько часов, иногда, как усталые дети, отвлекаясь на пустые разговоры, потому что от букв перед глазами иногда плыло, особенно учитывая, как им было плохо в последнюю неделю, как они мало ели и плохо спали. Болтали ни о чем, о всяком, стараясь не касаться темы тогдашних недавних похорон, упорно, отчаянно делая вид, что этого попросту не было.       И Мэри была Сириусу благодарна — она не представляла, как бы справилась, если бы не он. Даже сейчас он умудрился, пусть и невольно, отвлечь ее таким действием, над которым надо кропотливо подумать и не перебывать мысли чем-то другим, что ей сделало на время полегче. Она перевела фокус внимания на что-то другое, а когда её помощь больше не понадобилась, ибо Блэк по сути запомнил переводы всех новых слов и теперь мог самостоятельно продолжить, уложила голову ему на плечо, тихонько наблюдая, как он продолжает переводить одни из последних глав, как он сказал «Соборных посланий», ибо именно так называлась эта книга. Но Сириус тоже был не железный — с каждым часом почерк его становился все более небрежным, словно сил держать перо больше не было, а глаза даже не видели, куда и что пишут, из-за чего записи часто ложились поверх оригинального текста. Иногда он останавливался, чтобы зажмурить глаза на пару секунд, будто в попытке прогнать сон и усталость, так сильно на него накатившие.       Лицо его побледнело, взгляд стал тусклым, пусть и сосредоточенным, и тогда Мэри ласково остановила его — забрала перо из рук, положив ладонь на щеку, чтобы Блэк посмотрел на нее, и мягко, очень просяще, как только могла, сказала, чтобы он отдохнул. Спустился вниз, немного поел, так как знала, что он не ел с самого утра.       Честно говоря, Мэри ждала, что Сириус начнет сопротивляться — но он согласился, пусть и уговаривал пойти с ним. Согласился так безропотно, словно эти слова подчинили его волю, а через ее ладонь на щеке он перенял смирение.       Впрочем, Мэри все равно отказалась, но пообещала сделать попозже, а пока что попросит Велиара помочь ей перевести последние главы. Очевидно, он сделает это быстро, и может быть любезно согласится перевести свои заметки, так как пока что ни Мэри, ни Сириус, тратить время на их перевод не хотели.       Но попросить профессора Делиля не вышло — когда Мэри вместе с Сириусом спустилась на первый этаж, где на кухне устало сидел Джеймс, оказалось, что Велиар вернулся в школу ещё полчаса назад, так как задержаться на дольше попросту не имел возможности, пусть и обещал еще несколько раз навестить их на неделе.       Так что Мэри ничего не оставалось, кроме как оставить Сириуса с Джеймсом и тихонько вернуться обратно, пока мама и тетя спят, только уже вместе с парой кусков пирогов, которые ей впихнул Джеймс в руки и настоятельно попросил поесть. Мэри, может, и не хотела, но еду забрала с собой, чтобы попросту не обидеть Джеймса, который даже в таком состоянии умудряется заметить, что сестра попросту не ест.              Профессор Велиар ушел, но помимо перевода, Мэри хотела узнать и другую вещь, которая всю неделю беспокоила ее и в мыслях, и в кошмарах. Понимала, что себя, вероятно, этим вопросом добьет, уничтожит всмятку, может быть, сожжет себе будущее из-за последствий ответа, но она хотела знать правду.       Хотела знать всех, кто причастен к убийству ее отца и дяди.       Всех, кто виноват даже косвенно.       Поимённо.       Всех.       До единого, чтобы потом, когда она разберётся со своей силой, она добралась до каждого.       Каждому вернула то, что он сделал сейчас с ее любимыми папой и дядей.       Это были такие нездоровые мысли, которые на нервной почве проскакивали в голове, которые являлись во снах, пусть Мэри будто и хватало проблеска сознания не представлять, как она расправится с ними. Потом, не сейчас, когда она так слаба, беспомощна и безвольна, когда она даже не понимает, что за магия хранится в ней, на что она способна и как ее приручить. Или уничтожить. Неважно. Важно было одно — когда-нибудь узнать имена всех причастный.       Тех, кто виноват в том, что место нахождение того человека была раскрыто — как сказала тетя Дорея еще в первый день, кто-то заранее знал, что они пойдут в тот день к тому человеку, о чем они решили еще летом, так как у него оставались еще пара незавершённых дел, которые ему нужно было решить в течении трех месяцев.       Кто-то из Ордена, или из шпионов, выкрал эту информацию, и успешно передал в руки Пожирателей, и тетя Дорея просто представить не могла, кто это может быть, ибо едва ли кто-то, кроме самого Флимонта и Чарльза, знал точную дату, которая максимум могла фигурировать лишь в их личных записях. На вопрос Мэри, что тогда там забыл Альфард Блэк, тетя ответила сухо, тогда еще не полностью осознав все происходящее, что именно его, еще летом, сделали Хранителем Тайны, так как к местонахождению того человека были применены чары Доверия, маскирующие его дом.       Это был второй вопрос Дореи, относящийся к ситуации — кому Альфард мог найти смелость рассказать это, кому он решил довериться, видимо, в этом человеке не сомневаясь, так как никто не мог знать, что именно Альфард, так далекий от дел Ордена, будет охранять своим молчанием того человека.       Мэри уже, заранее, ненавидела того человека, кому доверился мистер Блэк, уже желала ему вскрыть горло так же, как это сделали ее отцу.       Мэри не знала всех подробностей их гибели, лишь то, что нападение случилось неожиданным, а они стояли, держались до конца. Но перевес в силах был значительный… первым погиб дядя Чарльз, когда в одиночку давал фору остальным троим сбежать — убили его запретным заклинанием, и тело осталось лежать у входа в квартиру. Следом — тот человек, которого они должны были спрятать в другой стране. Он являлся предателем для Пожирателей, которого те раскрыли еще этим летом, но едва ли у них была причина его подозревать, кроме как той, что кто-то очень близкий к Пожирателям, узнав эту информацию, выдал ее им. Очевидно, ему доверяли — иначе кто поверит?.. а если он знал это, то, видимо, это был кто-то, состоящий в Ордене как шпион, либо как кто-то, не состоящий в нем, но к кому кто-то из них питал доверие. А может, все вместе, а может, кто-то узнал эту информацию иначе, из левых источников — никто не знал, профессор Дамблдор продолжал расследование до сих пор.       Позже всех, судя по заключениям колдомедиков, погибли Альфард и Флимонт. Над первым кто-то очень сильно успел поиздеваться, будто настолько ненавидел Блэка за что-то, что хотел, чтобы перед смертью он познал настоящий мрак боли и ужаса. И, честно говоря, Мэри не сомневалась в том, что это была либо Беллатриса, либо Рудольфус, которых она мечтала убить своими руками, ибо ненавидела всей душой, хотя иногда было ощущуние, что на ненависть она неспособна.       Последним погиб отец, еще и таким гнусным, маггловским способом. Ей рассказали об этом очень нехотя, но, как выяснилось, очевидно, кто-то перед смертью отца его пытал, пытаясь что-то выяснить, о чем говорило состояние его тела, и без того угашенного болезнью. Как сказала тетя Дори, у него был рак желудка.       Но, видимо, как бы не пытались Пожиратели что-то узнать от него, он не сказал им ничего, Мэри, да и все, были уверены. Может, именно поэтому сделали так, чтобы он погиб, задыхаясь в собственной крови — горло вскрыли ему со спины чем-то острым так, чтобы он не дожил до появления первой помощи, но при этом помучался как минимум несколько минут.              Мэри ненавидела их всех, и едва ли в ней найдется резко утерянное милосердие, чтобы в свое время, когда будет золотой час, она их пощадила.       В какой-то момент она даже пообещала себе не уничтожать магию в себе до тех пор, пока не заставит ее ей помочь, чтобы покончить с каждым, из-за кого погибли ее отец и дядя. Она пообещала себе возненавидеть любого, кто окажется на стороне Пожирателей. Неважно — вынуждено, во благо, ради шпионства. Она заранее презирала, ненавидела и желала убить этих людей, кто свяжется с теми, из-за кого она потеряла частичку себя, души и милосердия. Только это побуждало ее первое время попросту не вскрыть себя следом.              «Ненависть? Ты уверенна, что она есть в твоей душе?».              Мэри слабо дернулась и напряглась, но, впрочем, не из-за голоса в голове, который неожиданно объявился спустя неделю. Она резко подняла голову, ощутив, что кто-то накинул что-то на ее плечи, и повернула голову в бок.              — Не бойся, милая, это я, — спокойно сказал Сириус, который даже не выглядел сонным, и Мэри действительно успокоилась сразу же. Расслабила плечи, выдохнула, кидая взгляд к себе на плечи. На них — кожанка Сириуса, от которой пахло парфюмом с розами и табаком. Она была ей на несколько размеров больше, но благодаря этому могла укрыть ее от холода лучше, чем все остальное. Сам Сириус остался лишь в легкой футболке и пижамных штанах. — Ты замёрзнешь, Мэрм, идем в дом.              — Я… я хочу еще посидеть, — слегка неуверенно сказала Мэри, понимая, что обратно в дом ей не хочется. Не сейчас, когда она более менее пришла в себя, а там все напоминало о них.              Сириус не переубеждал ее.       Лишь молча кивнул, а затем неожиданно вернулся обратно в дом, словно оставляя, как она и просила, ее здесь сидеть одну дальше, из-за чего Мэри даже слегка смутилась, ибо отвыкла, что Блэк способен так спокойно ее оставлять.       Нет, она не хотела, чтобы он уходил.       Без него вновь становилось тревожно, особенно от мысли, что он так просто, по ее первой же просьбе, оставил ее. Без Сириуса ей было плохо.       Но нет, он не оставио её — через минуту Сириус вновь вышел из дома, только уже с теплым фиолетовым пледом в руках, который был одной из немногих вещей, которую он забрал из дома. Подошел к Мэри, аккуратно расправив его, а затем накинул его ей на колени, поджал его ей под босые ноги, очень хорошо замечая, как они дрожат.              — Не делай так, — слегка сипло сказал Сириус, поправляя свою кожанку на ее плечах, а затем присаживаясь рядом на скамью. Недовольно добавил… — Застудишь себе все, оно надо?              — Извини, — ощутив какой-то дикий стыд за свою выходку, Мэри неловко отвела взгляд куда-то на снег, а затем, чуть подумав, перевела его обратно на Сириуса, оглядывая с головы до ног. Волосы он собрал в низкий хвост, из-за чего пара прядок свисали на лицо, легкая футболка, пижамные штаны, тапочки на босые ноги… — И ты так не делай. Ты же тоже… можешь застудить все.              — Я мальчик, Мэри, мне полезно посидеть на холоде. Закалка. А ты девочка, поэтому, пожалуйста, побудь паинькой, ради меня, — Сириус постарался непринуждённо улыбнуться, пусть и очень слабо, затем беря из пачки Мэри себе сигарету и закуривая ее. Хотел начать что-то говорить, но его перебили…              — Нет, — Мэри неожиданно нахмурилась, из-за чего Сириус слегка напряжённо на нее покосился. А затем взяла плед, сложенный надвое, на своих коленях, чтобы затем расправить его и следом укрыть и ноги Блэка, из-за чего подол коснулся снега на земле. Поправила его, прижавшись поближе к Сириусу, так как он был прав, что на улице стоял собачий холод, и угрюмо сказала... — Вот так. Грейся.              Блэк, внимательно глядя на нее несколько секунд, внезапно хрипло рассмеялся, но не громко, чтобы никого не разбудить. Но так искренне, как не смеялся уже неделю.              — Ты, всё-таки, иногда такая упертая, — продолжая слабо улыбаться, словно эта ситуация развеселила его до жути, сказал Сириус, приобнимая ее одной рукой и прижимая ближе в ответ, чтобы согреть побыстрее, раз та так не хочет возвращаться в комнату. Позволил уложить голову себе на плечо, замерев лишь в моменте, когда ощутил ее волосы у своей шеи.              — М-м, еще скажи, что из-за этого я тебе нравлюсь меньше, — тихо прошептала Мэри, начиная говорить то, что лезет в голову. Сама не знала, почему именно эта фраза была первой, которая пришла на ум и поспешила вылететь изо рта. Заметив, как Сириус резко замер с сигаретой у губ, поспешила добавить… — Мы же лучшие друзья. Я тебя тоже иногда за многие вещи терпеть не могу.              — Ну, да... — судя по голосу, криво улыбнулся Сириус, на несколько мгновений теряя ноту былой непринуждённости. — Нет, Мэри, не скажу. Продолжай.              — Хорошо, — буркнула она в ответ, а затем нашарила под пледом пачку сигарет, чтобы закурить следом, очевидно, не без помощи Сириуса. Помолчала… — Я думала, ты спишь.              — Нет, с чего взяла? — слабо пожал плечами Сириус, выпуская дым изо рта и тихонько растирая ее плечо, чтобы согреть быстрее. — Знаешь же… когда ты встаешь, я просыпаюсь. Привычка уже.              «И как мне оправдываться… сказать, что не спала, а затем принялась разглядывать его?..»              — Не видела, чтобы ты открыл глаза, когда я встала с кровати, — Мэри так же непринуждённо пожала плечами в ответ, разглядывая сигарету, зажатую между пальцев — за эту неделю, из-за недоедания, они стали еще более костлявые.              — Не обязательно открывать их, чтобы слышать, как маленькая мисс Поттер встает с кровати, — тихо усмехнулся Сириус. — Ты проснулась довольно спокойно. Мало ли, в уборную захотела? Не буду же караулить у туалета. Но, если так настаиваешь…              — Дурак… — буркнула Мэри, с наигранной обидой слабо пихая его локтем в бок, за что была прижата ближе и лишена такой возможности в дальнейшем.              — Дурак, но т… такой красивый, ц-ц, — Сириус цыкнул, стряхивая пепел с сигареты в сторону и немного откинув голову назад, будто чтобы посмотреть на темное тучное небо. — Лучше скажи… ты как?              «Паршиво».               — Паршиво, — Мэри сама не поняла, почему призналась так честно. Но решила двигаться на потоке мыслей дальше, продолжая как-то вяло курить и разглядывать руку Блэка, в которой он держал сигарету. Помолчала, пока он давал ей время подумать, чтобы правильно сказать. — Я… навряд ли скоро отойду, Сири. Это… — Мэри свела брови, прикрывая глаза в моменте, как только ощутила предательский комок в горле, который возник вновь лишь от одного упоминания, что папы и дяди больше нет. Лишь с силой воли сглотнула, чтобы продолжить… — Это никогда не забудется. Но после вчерашних похорон… словно стало слегка легче, не знаю, почему. Осталось просто пустота, в которой иногда… ну, возникают проблески сознания, которые напоминают о боли. Тяжело ходить по дому, хочется даже обратно в школу, потому что там ничего не напоминает о них. Но не хочется оставлять маму с тетей одних… я… переживаю, как они справятся без нас. Но и держаться… страдать, больше не хочу. Это так... больно. Да и папа…              Мэри замолкла, открывая глаза и делая глубокий вдох.              — Папа не хотел бы, что я плакала, — выдох, который помог сдержать слезы, внезапный порыв разрыдаться, ибо воспоминания свежи, а в руках Сириуса слишком безопасно и комфортно, из-за чего сознание дает слабину. — Он сам… мне всегда говорил. Чтобы не плакала, а шла дальше.              — Мэр… — Сириус, сглотнув, выкинул сигарету в самодельную пепельницу в виде жестяной баночки куда следом направил и ее сигарету, которую осторожно забрал из рук. А следом, свободной рукой, взял ее за ладонь, ласково сжимая. — Не переживай за маму и тетю. За ними еще месяц будут присматривать члены Ордена. Профессор Делиль вчера днем сказал мне, что они ни за что не оставят их одних хоть на миг, пока им не станет заметно легче. Веришь мне?              — Верю, — уверенно кивнула Мэри, чувствуя, как от данной ей информации в душе словно пропал легкий груз, который все это время давил, не давая спокойно себе представить мысль о том, как пойдёт жизнь после следующей недели.       Сжала руку Сириуса в ответ, неожиданно о чем-то серьезно задумавшись, из-за чего замолчала. А Блэк словно и привык, что в моменте она может уйти в свои мысли, а потому лишь молча ждал, спрятав их сжатые ладони под пледом, ибо заметил, как кожа Мэри на пальцах покраснела.        — Всегда верила, Сириус. И буду. Ты же знаешь. Мне в тебе, почему-то, трудно разочароваться. Я словно иногда верю тебе больше, чем себе. Но… веришь ли ты мне, Сириус?              — О чем ты? — с ноткой недоуменности в голосе, спросил Сириус, следом наблюдая за тем, как Мэри неожиданно поднимает голову с его плеча, чтобы сесть ровно и посмотреть ему прямо в глаза.       Уверенно, пусть и устало, но с нотой полной решимости узнать то, что не давало ей покоя. Несколько секунд вглядывался в ее лицо, будто уже по привычке, а затем, что странно, отвел взгляд в сторону, будто не имея больше силы выдержать такой моральный напор.              — Сириус… посмотри на меня.              Мэри, слегка сощурив глаза и заметив то, как Сириус резко переменился от такого обычного вопроса, от такого взгляда, сдаваться просто так не собиралась. Она хотела довести дело до конца. Тянуть дальше больше не было смысла — либо она узнает все сейчас, либо не в ближайший год точно. Она знала Сириуса достаточно хорошо, чтобы понять одну вещь — после произошедшего летом, что его так сломало, он решился прятать все в себе, будто это могло сделать лучше и ему, и всем, что было неправдой.       После всего того, что он для неё сделал, Мэри просто не могла, не хотела закрывать на это глаза дальше, и пусть он ее срамит за то, что она лезет в его душу без спроса, останавливаться она не собиралась.       Поэтому когда Сириус впервые не послушался ее, а продолжал держать взгляд направленным на заснеженные кусты, Мэри медленно правой рукой коснулась его щёки, самостоятельно поворачивая его голову в свою сторону. Едва ли встречая сопротивление, будто уже от такого жеста бежать дальше он попросту не мог. Лишь посмотрел в глаза в ответ так, как не смотрел давно — разбито, устало и сломлено.       Всмотрелась ему в глаза — красивые, серые.       Напоминавшие собой океан в пасмурную погоду, в котором очень легко утонуть.       И очень хочется.              — Сириус… — заметив это, Мэри, пусть и слегка нерешительно, погладила его пальцем по щеке, будто надеясь, что от такого ему станет полегче, что он поймет, что она не со зла или любопытства, а из чистого страха за него, из-за переживаний и надежды, что с ним все будет в порядке.       Сириус лишь поджал губы, но не дернулся, не собираясь смахивать ее ладонь с лица, будто надеясь, что она задержится там подольше.        — Я знаю, что тебе тяжело, тебе тяжелее чем нам. Ты сбежал из дома, ты, так же как я и Джеймс, потерял отца… папу, Сириус, папу и двух дядей, которые всегда о тебе заботились как могли, которых ты любил в ответ. Ты не хочешь показаться слабым, показать, что тебя это сломало, но я же вижу, как тебе тяжело. Ты якшаешься со мной, видя, что мне плохо, но не даешь мне поякшаться за тобой в ответ, чтобы стало легче и тебе. Это ведь… нельзя так, Сириус. Мы с тобой стали так близки, и едва ли я хочу видеть, как тебе плохо, пока ты пытаешься утешить меня. И… я правда не понимаю, почему ты боишься сказать об этом, ты же знаешь, я…. мы никогда тебя не осудим, мы сделаем все, чтобы тебе стало легче. Я сделаю это, неужели всего того, что между нами успело произойти, было недостаточно, чтобы ты верил мне? Не боялся открыться? Рассказать, что такого случилось с тобой летом, из-за чего ты так изменился. Ты же мне не безразличен, Сири…              — Я надеюсь, — хрипло отозвался Сириус в ответ, натягивая на губы слабую, кривую улыбку. — Я не боюсь тебе открыться, Мэрм. Просто это не то, что ты должна услышать. Особенно сейчас, когда мы только пережили смерть наших близких. Не заставляй меня тебя пугать, пожалуйста. Пожалуйста.              — Сириус, ты меня не напугаешь, — Мэри постаралась произнести это еще более уверенно, но при этом ласково, понимая, что иначе Сириус попросту настоит на своем и дальше. Нет, она должна показать, что ей не страшно, что она здесь сейчас всецело для него. — Именно сейчас ты и должен это сделать. Просто расскажи, поделись болью со мной, чтобы я могла помочь тебе ее убавить. Я видела вещи страшные, Сири, ты меня правда сейчас не спугнешь.              — Нет, Мэри, — обреченно сказал Сириус в ответ, прикрывая глаза, будто чтобы она не прочла ничего в его взгляде, и слегка прижался щекой к её ладони, словно прося её не убирать.              А Мэри от такого ответа и последовавшим за ним безмолвия досадно прикусила нижнюю губу от мысли, что, наверное, Сириус ей не верит. Всё-таки недостаточно она ему близка, чтобы поделиться таким сокровенным.              Тишина.              — Таких вещей ты не видела, — резко начал Сириус дальше, будто выйдя из короткого морока. — И не увидишь, никогда, я тебе обещаю. Лишь услышишь, потому ты правда стала единственной, кому я готов это рассказать.              — Сириус…              — Нет, теперь просто послушай. Не говори ничего, хорошо? Ни во время, ни потом, не надо жалости, не надо, окей? Иначе я сразу прервусь. Я просто хочу, чтобы у нас и правда не было никаких секретов друг от друга, пусть я и не хочу мучать твои красивые ушки и голову этими ужасами, от которых тебя получилось уберечь.              Сириус медленно открыл глаза, как-то подбадривающе, словно это она, а не он, будет рассказывать, как над ней измывались собственные родственники, улыбаясь ей.       Мэри, хлопая глазами и чувствуя, как, вроде как от холода, щеки стали еще краснее, лишь уверенно кивнула, давая безмолвное обещание молчать, раз Сириусу это нужно.       Впрочем, продолжил он не сразу — аккуратно, добровольно убрал ее ладонь со своей щёки и переместил ее себе на изгиб шеи, заставляя пролезть пальцами под ворот футболки, чтобы они у нее не окоченели. Заправил прядь волос с лица за ухо, затем непринуждённо поправил кожанку на ее плечах, после чего опять закурил, будто они никуда не спешили, двигаясь в своем темпе.       Мэри не курила, потому что обе руки ее были заняты — одна в его руке, вторая у него под футболкой, греющаяся о горячую кожу. Она продолжала терпеливо молчать, иногда улавливая взглядом снежинки, опускающиеся на волосы Блэка, который отвел от нее взгляд и как-то пусто смотрел перед собой.              — Я не буду мусолить тему того, что было после того проклятого полнолуния. Знаю, что тебе неприятно вновь слышать извинения, но, всё-таки, извини еще раз. Я идиот и вечно порчу тебе все, так еще и… из-за меня остались твои шрамы. Нет, Мэри, — Сириус, даже не глядя уловил, как она уже собралась разомкнуть губы, поэтому покачал головой и поднёс сигарету к ним, чтобы она лучше сделала затяжку, а не начала утверждать, что это не так.       Он считал, нет, знал, что это правда, и едва ли когда-то станет считать иначе. Продолжил Сириус более безразлично, будто уже смирился с тем, что случилось, и полностью опустил руки.       — Поэтому я не буду продолжать, милая. Сразу смахну на начало июня, когда начался весь тот пиздец. Приехал я паршивый — со мной никто не общался, вполне оправдано, но ломало это, оказывается, нещадно. Когда самые близкие друзья, даже брат, смотрят на тебя как на мерзкую суку, в именно так они и смотрели, Мэри, особенно Регулус. Но едва ли я виню их в этом, как и в том, что никто кроме тебя мне не доверяет и простили не до конца. Уже как-то похуй, если честно. Я и так делаю всё, чтобы меня вновь стали считать своим, но, как видишь, может, они и общаются со мной, но с тех пор тайны никакие не доверяют, даже Марлс, иначе бы она мне явно рассказала, куда делась на все лето. Она болтушка, особенно со мной и тобой. Да плевать. В общем, как оказалось, когда те, кого ты ценил, смотрят на тебя как на мерзкую тварь, ты и сам считать себя таковой начинаешь. Я тоже начал, особенно когда ехал в купе поезда совсем один, ибо свои меня противились, а остальные, видя мою заебанную рожу, подсаживаться не спешили. Даже когда мы с Регулусом впервые стояли больше минуты рядом, когда нас встретили Вальбурга и Орион, он не посмотрел на меня. Будто я — пустое место. Не осуждай Регулуса, а то я тебя знаю, знаю, как ты можешь неожиданно изменить мнение, милая. На его месте, зная, что тебе, моей… девушке, истерзали лицо из-за младшего брата, я бы скрутил ему шею.       Сириус слабо улыбнулся, поведя плечом.       — В общем, едва ли я что-то тогда сказал Ориону, когда он в очередной раз, прямо на вокзале, стал меня бранить, вспоминая даже тот вызов Вальбурги к директору из-за моей драки с дурмстранговцами. Я просто молча сожрал все оскорбления, принимая тот факт, что я действительно родился дефолтным идиотом, который ни на что не способен. Первое время, по возвращению домой, ко мне никто не лез. Регулус сидел в своей комнате, Орион был чем-то занят, только Вальбурга однажды зашла ко мне, будто проверить, живо ли её бельму на глазу, или уже нет, потому что она явно не привыкла, что я такой тихий. Цирк весь начался, когда Регулус уехал к вам, а я остался один в этом дурдоме.              Сириус прервался, потому что пришлось закуривать по новой, ибо, видимо, без сигарет он не был способен продолжить этот рассказ.       А Мэри все также молчала.       Обещала ведь.       Да только в горле встал ком от мысли, что Сириус действительно считал себя и мерзкой тварью и дефолтным идиотом, без права на существование. Настолько сильно его сломило то, что из-за его же действий, все друзья, к которым он был привязан больше, чем к родной семье, просто перестали воспринимать его. Начали чуть ли не призирать… нет.       Мэри не была согласна с Сириусом, что это все заслужено. Они могли обижаться, могли перестать с ним общаться, но чтобы смотреть вот так, причём так уверенно, что человек в это поверил буквально сам!.. он был виноват, но, видимо, собственное воспитание попросту не могло позволить ей считать, что он такое заслужил. Дядя всегда говорил, что каждый ошибается, нужно просто принять, особенно если ему жаль, потому что в душе человек сам будет терзать себя за ошибки, и едва ли ты долгой ненавистью подтолкнешь его осознавать их быстрее.       Эти слова, которым дядя следовал всю жизнь, Мэри впитала как губка, и по сути уже запечатала их в своем сознании навсегда.       Может, поэтому она так быстро простила Сириуса, а может потому, что верила ему, понимая, что он просто не думает, но никогда не делает со зла, дорожа ими всеми. Слишком дорожа ею.       Мэри не знала четкий ответ, да и больше как-то не думала о нем.       Особенно сейчас, когда стеклянным взглядом смотрела на слишком спокойного Сириуса, невольно, от эмоций, бушующих внутри, цепляясь ногтями в его шею. Резко, будто по щелчку, стало мерзко от всех остальных, настолько она отрицала, что они были в какой-то степени правы. Резко возгорелась странная ненависть внутри, будто подпитываемая чем-то иным.       Впрочем, как резко и быстро этот морок настиг сознание, так же и испарился, оставляя после себя лишь отголосок легкой обиды на остальных. В этой ситуации все друг друга стоили и по сути единственным, кого Мэри оправдывала в его ненависти, был Римус.              — Как оказалось, к нам пожаловали любезные гости в виде проклятых Беллатрисы и Рудольфуса, — Сириус едко усмехнулся, делая следом очень долгую и глубокую затяжку. — Знаешь, какой праздник начался? Отменный. Даже рок-фестивали в сторонке стояли. Я ведь помнил, что эти две твари следили за нами, отпаивали Лили, пытались добраться до тебя... и Джеймса. От этой мысли… я будто на время перестал быть безвольным. Мне хотелось огрызаться на них, выпустить весь свой гнев, чтобы они жрали его ложками. Я резко переменился, стал им там всем чаще хамить, лишь бы они закрыли свои морды и не щелкали ими в твою или остальных сторону. О, они знатно проехались перед отцом и матерью по вам, рассказав, как шпионили весь год за нами. Только вот, у меня сложилось впечатление, что Орион и Вальбурга были в курсе, прикинь?.. это мы с тобой потом обсудим, Мэрм, сейчас о другом. Короче, несколько раз я провалялся от таких вспышек агрессии на полу, харкаясь кровью и слушая, какое я бесполезное существо, и вообще следовало бы меня давно убить, ибо полезного во мне мало. Один раз, где-то в середине июня, пока дома никого не было, я втащил Рудольфусу. Чего глаза выпучила? А нечего ему было пиздеть про то, что ты ш… короче, не важно, как он тебя назвал, и как проехался по твоей семье. Нет, Мэри, хоть ударь меня, ты никогда это из моих уст не слышишь, никогда. Даже из цитат. Короче, я не выдержал — магии нет, отомстить надо, а крыша от одиночества и унижения едет. С размаху ему кулаком в щеку угодил и плюнул сверху, чтобы закрыл свой рот. Знаю, что зря, но не жалею. Они и так проехались по тебе, по вам всем, а я не могу такое слушать и вообще допускать. Рудольфус пониже и послабее меня, и, может быть, не будь у него волшебной палочки, я бы его еще и до беспамятства избил, но мне не повезло. Сначала запретное заклинание, к которому, впрочем, я тогда уже привык, только при условии, что длится оно меньше нескольких минут. А потом он схватил меня за волосы и лицом об стол ударил, чтобы неповадно было. — Сириус, заметив, как от таких подробностей Мэри неуютно вздрогнула, впрочем, продолжая смотреть на него, виновато вздохнул и пожамкал ее ладонь, показывая, что уже все в порядке и бояться ей нечего. Он же рядом. — Ты же знаешь — Рудольфус всех нас там терпеть ебануто не может, была бы воля, перебил бы всех. Так что на мне в тот день он отыгрался знатно, и я даже удивлен, что по итогу он не проломил мне голову. Может, испугался моих родителей, которые за то, что тот лишил их наследника, ударили бы его еще сильнее. Короче, от такого удара я сначала вырубился знатно, а очнулся так же от боли, ибо Рудольфус с помощью магии вправил мне нос обратно. Опять за волосы схватил, пока я весь в своей крови полусознательный сидел, и сказал, что я за это отвечу. Как видишь, ответил — за ужином он рассказал о моей выходке всем остальным, и проклятая Беллатриса предложила меня женить. А я, между прочим, давал клятву жениться на тебе... ладно, милая моя, просто ёрничаю. Короче, после этого меня опять накрыло — мне даже было некому написать с просьбой о помощи. Вы все со мной не общались, я считал себя мерзким уебищем, который заслужил такое дерьмо, так что едва ли старался что-то исправить. А-а... еще и метода воспитания Беллатрисы даром не прошла — кузина знатно проезжала по мне с помощью заклинаний, где-то разок в день точно, иногда и два, чтобы точно вправить мне мозги, чтобы я точно даже не думал сбежать из дома и прервать свою «помолвку» с Авой. Под конец у меня уже, если честно, не было морального желания сопротивляться или отвечать что-то в ответ. Будто в совокупности всех событий, я просто утратил интерес к себе, считая, что всё-таки заслужил такую боль. Но, как оказалось, это была разминка — весь семейный гнев я на себе прочувствовал, когда смог тебя вовремя спасти и вернуть домой. Мэри… пожалуйста, я скажу сразу, не вини себя. Ты не виновата, роза ты милая этакая. Я спас тебя осознанным решением, так что не осуждай мой выбор сделать все, чтобы ты была в безопасности… хорошо, родная? Кивнула, молодец. В общем… черт, я так не хочу, чтобы ты это слушала. Ладно… в общем, когда ты только скрылась, мне в спину прилетела запрещёнка, и я тебе клянусь, это было самое больное наказание в моей жизни, после которого я блевал кровью, будто мне внутри все разорвало. Трясло знатно, болело все тело, но, знаешь, дальше — хуже. Беллатриса все же искусная волшебница, пусть и больная на всю голову — она соблюдала грань между тем, чтобы держать меня в сознании и тем, чтобы я не тронулся умом, к чему я каждый день был очень близок. Я уже чувствовал, что у меня начинаются проблемы с головой — в какой-то момент, когда Белла обещала скрутить тебе шею, я, лежа на полу, в кровище, почувствовал тебя рядом. Будто ты со мной лежишь, но живая, целая и… просто поддерживающая. Приложилась к моему плечу щекой, ну, как ты любишь это делать, и говорила, что все будет в порядке. А я от этого как полоумный улыбнулся, из-за чего Белла подумала, что я всё-таки реально тронулся башкой, поэтому оставила меня, едко плюнув, что я дикое позорище семьи… когда приходила с Рудольфусом, было еще хуже — они оба винили именно меня в том, что я в последний момент сломал им все планы.       Сириус на несколько секунд замолк, делая затяг.       — Они меня ненавидели, Мэрм, за то, что я видимо сорвал им все планы, которые были им ценнее собственной жизни. Лестрейндж, будто помня, как я ему втащил две недели назад, к магии добавлял и рукоприкладство. Так что трепали меня знатно — обвиняли, говорили, какое я бесполезное существо, мстили за разрушение их надежд и идей. Пару раз точно Рудольфус вновь ломал мне нос, а кузина пульнула такое заклятие, что чуть не рассекла мне глаз. Знаешь, Мэри, от запрещёнки можно сойти действительно с ума. Поэтому… черт, пожалуйста, верь мне Мэри, но я скорее повторю тот месяц вновь, чем позволю тебе попасть в лапы Пожирателей и испытать этот пиздец на себе. Обещаю. Да и вообще, никто из нашей компании этого не заслужил и я очень надеюсь, что не заслужит. Только вот одна ремарка — помимо сознания, заклинание еще отравляет тело, милая. С тех пор у меня не только легкие проблемы с головой, но и проблемы с органам внутри, потому что после ежедневных сильнейших и долгих Круцио, я часто кашлял и плевался кровью. Дядя Чарльз меня лечил и делал лекарства, а теперь его нет. Я даже… понятия не имею, можно ли их восстановить в обратный режим… Мэри…              Сириус вздохнул, заметив, что Мэри от такой фразы начала плакать, впрочем, продолжая послушно молчать. Лишь глядела на него загнанно, сочувственно и очень… виновато.       Знал, что она считает себя повинной в том, что теперь у Сириуса проблемы и с головой, и с телом.       Ведь, сбеги она раньше, может, не приди на этот бал вообще, ему бы так никогда не досталось. Блэк видел, как вина начала сжирать ее без промедления, а потому раздражённо корил себя, что вообще согласился это все рассказать, пусть и без всех самых ужасных подробностей, которые он действительно опустил, понимая, что это сделает хуже. Ибо знал, что Мэри так отреагирует. Он знал ее лучше, чем себя.              — Эй… зачем расплакалась, родная, — Сириус свел брови, но постарался мягко улыбнулся, откидывая сигарету и сразу принимаясь аккуратно, большим пальцем, стирать слезы с ее щек. — Ты не виновата, Мэри, хорошо? Я не виню тебя так же, как ты не винила меня в своих шрамах. Даже сильнее. Поэтому не плачь… не делай мне больнее, хорошо? Кивнула, вот и умница. Давай лапу свою вторую, замёрзла небось. Так вот… дядя Чарльз помогал мне справиться с этим, дал рецепт лекарства, чтобы в школе я мог делать его сам. Оно снимает боль, но едва ли делает лучше, поэтому ты или кто-то другой никогда и не видел, как мне хуево. Я не умру, Мэри, ну… просто временные шоколадные трудности. Решим, придумаем, вылечим, поэтому лучше улыбнись, потому что оттого, как ты плачешь… ох… что-то сердце начинает побаливать… ладно-ладно. Зато легче стало тебе, видишь?.. короче, я словно побывал в первом кругу Ада Данте, где меня терзали как Иуду. А в последний день моего нахождения там, я, словно знаешь, предчувствуя, что скоро и ноги моей здесь не будет, стал опять огрызаться, как последний вздох перед смертью. Я тогда должен был выйти во время завтрака в люди, где будут сидеть родители моей дражайшей невесты, но даже мои выкрутасы не остановили Ориона и Беллатрису. Тогда он впервые за мои шестнадцать лет ударил меня как «грязный» маггл, приложив лицом о камин, с которого потом ещё ваза упала. Отец… Орион никогда так не делал, даже если я очень сильно плошал. Словно он сам каким-то образом переменился по щелчку. Тогда я понял, что точно — всё… больно. Я тогда сплюнул только кровь во рту, и кинул, что ебал я их всех там вообще, а потом, по старинке, новые заклинания… не знаю, как они меня в таком виде собрались спускать к Гринграссам, потому что под конец я действительно потерял осознанную связь с реальностью. Даже когда Вальбурга раздражённо позвала их переодеться, ибо гости вот-вот придут, я был способен лишь доползти до кровати и вырубиться к чертовой матери. Хер егр знает, сколько я там пролежал, но разбудил меня уже Регулус. Я его, даже, если честно, не признал сначала — сознание мне его стерло из памяти на один миг, будто пыталось забыть любое напоминание о происходящем вокруг, чтобы не спровоцировать новые болевые позывы. Впрочем, я его все равно признал, потому что, даже если и захочу забыть все, что связанно с тем домом, его не захочу стирать из памяти никогда. Тут ты уже знаешь — он помог мне бежать, и я до сих пор ебануто благодарен ему за это, и пытаюсь иногда придумать, как мне помочь бежать оттуда и ему, потому там все конченные в край, а Регулус нужен живым. Вот… бежал я долго, Мэри, очень, пару раз даже отключился в обличии собаки, настолько тело отказывалось напрягаться дальше, ибо горело от боли, из-за чего я вообще еле понимал, куда иду. В какой-то момент мне повезло, я нашел магический автобус, который, может, до места назначения не довез, но значительно сократил путь. А там… и я оказался дома, Мэри. С вами. С тобой. Знаешь… на самом деле, ты не первая, кому я это рассказал. Был еще… папа. Пока ты и Сохатый спали, я проснулся в первый раз и первым, кого встретил, был он, дежурящий у моей кровати. Я тогда еще не знал, что он болен, что ему трудно даже сидеть, но, черт, оттого, что кому-то на меня действительно не похуй, я заплакал. Как будто мне было семь лет и кто-то впервые показал, что на меня не все равно, что я такая же важная часть семьи, как и все, такая же нужная и любящая. Папа, Мэр, был действительно святым человеком. И как же я ненавижу тех, из-за кого он погиб, намучавшись перед смертью. Потому что в то утро папа выслушал меня, и я впервые понял, что у меня есть не просто семья. А семья, где я действительно нужен. Я рассказал ему все-все, и только благодаря этому в дальнейшем мне удавалось вести себя непринуждённо с вами, чтобы Джеймс, остальные и ты не видели, как внутри мне хуево. Если бы не папа, я бы сорвался в твоих руках еще в первое же утро, потому что… ты для меня даже еще бо́льший показатель семьи, чем папа. Ты столько мне дерьма простила, всегда верила в меня и никогда не считала плохим, что меня до сих пор разьебывает, особенно потому что…. впрочем… неважно… ты осталась даже тогда, когда плохо тебе было напрямую из-за меня. Так что да, Мэрм, я тебе верю, доверяю, больше, чем всем остальным, поэтому не думай так больше никогда, и пусть этот разговор будет для тебя гарантией, что ближе тебя у меня уже попросту никого нет. Даже дяде Альфарду я не рассказал все подробности, когда он навещал меня, как единственное что-то по настоящему родное, с кем я связан кровью. А теперь… нет и его. Даже его забрали у меня, и когда я нес его гроб, было действительно хуево. Ведь мы даже не успели… нормально попрощаться. Дядя обещал приехать на Рождество, чтобы провести его со мной и тетей Дори, как семья, пусть и маленькая, но уютная. Где все друг другу нужны любыми. А сейчас, единственное, где я могу встретиться с ним — тот свет. Я не показывал, но всю неделю вспоминал, как дядя Альфард с самого детства относился ко мне как к сыну, которого у него никогда не будет. Помогал избежать гнева Ориона и Вальбурги, дарил крутые подарки, рассказывал чумовые истории и был единственным, кто поддержал меня, когда я поступил на Гриффиндор. А я даже не смог показать, как сильно люблю его в ответ. Да и все… все, Мэри, больше мне тебе нечего рассказать. Так что вот вся моя душа тебе на распашку, и я надеюсь, что теперь у нас точ…              Сириус запнулся и резко выдохнул, когда Мэри неожиданно выпустила свои руки из его ладоней и быстро обняла ими его за шею. Прижалась поближе, обнимая так крепко, что Сириус никогда до этого момента не подозревал, что в ней, такой маленькой для него, может быть столько силы, раз в моменте ему стало трудно дышать.       Сначала растерялся, но затем, тихонько выдохнув, проскользнул обеими руками ниже, позволяя себе крепко обнять ее за талию и прижать ближе. Слышать, как она тихонько всхлипывает, уткнувшись ему в волосы, и понимать, что он попал. Он абсолютно попал.              — Дурак ты, Сириус, такой дурак… — Мэри еще раз всхлипнула, прижимая его к себе ближе как самое бедное существо на свете, которое она безмерно любит и сочувствует, не понимая такой злости в его отношение. Он не заслужил этого дерьма, просто не заслужил. — Ты не мерзкая тварь, не ненужный ребенок, Сири, и никогда таким не будешь, никогда, правда. Мы все тебя любим и дорожим тобой. Я тобой дорожу. То, что ты тогда пережил, ты правда… просто не заслужил, и мне так больно из-за этого, ты просто не представляешь. И легче, потому что теперь ты с нами, там, где тебя любят и примут всегда. Дурак… мой бедный мальчик…              — Мэри… я же просил… без жалости… — Сириус безнадёжно прикрыл глаза, впрочем, едва ли говоря это с какой-то злобой.       Абсолютно без нее.       Только с мыслью, что слышать такое от нее невероятно приятно, но ужасно больно. Прижался щекой к ее голове, позволяя себе слегка сжать ее спину пальцами для того, чтобы она понимала, что он рядом и все хорошо. Надеясь, что она не остановится. Раздражаясь на самого себя.              — Нет, Сириус, я не жалею тебя, нет, — Мэри отрицательно покачала головой, одной ладонью зарываясь в его волосы. Всё-таки, были мягкие. — Жалость — это плохо, это когда ты ставишь себя выше человека. А я тебе сочувствую, ужасно сочувствую и не хочу, чтобы это с тобой повторилось, хочу, чтобы ты был в порядке… мы все хотим. И никогда тебя не оставим, особенно я, хорошо? Спасибо… спасибо, что рассказал. И что сделал это для того, чтобы между нами не было никаких тайн, ты ведь знаешь, что это для меня так важно… и… мы с тобой сделаем все, чтобы тебе стало легче, хорошо? Надеюсь… когда-нибудь, я смогу отплатить тебе то, что ты из-за меня пережил.              — Нет, Мэрм, — Сириус покачал головой, тихонько млея от чужих пальцев в своих волосах. — Ты уже давно это сделала, теперь моя очередь помогать тебе, особенно сейчас, когда мы лишились важного нам. А ты… просто будь.              Мэри ничего не ответила — не нашла. Смогла лишь кивнуть, да обнять посильнее, надеясь, что тем самым сможет сделать ему полегче, сможет показать, что действительно ценит его, что он ей важен и она всегда будет рядом, они ведь лучшие друзья, как иначе?       Сердце болело от мыслей о том, что Сириусу пришлось пережить, но при этом стало легче — будто груз, который она тащила на себе, неожиданно спал, и появилось чувство легкости.       Теперь она знала, что с ним случилось. И понимала, как ему помочь, зная, что он перед ней чист так же, как и она перед ним.       И просто была благодарна.       Продолжала молча обнимать, позволяя Сириусу в ответ почувствовать себя спокойно в ее руках, не представляя, насколько сильно ей это удалось, игнорируя то, как тело подрагивает от холода, как сердце бешено колотится от желания, чтобы все стало когда-нибудь хорошо. Чувствуя, как внутри горит что-то теплое, что и раньше подавало признаки горения, но теперь стало сильнее.              Сколько они так просидели? Минуту, пять, десять, пол часа. Мэри не знала, упорно игнорируя время и давая тем самым и себе, и Сириусу, просто побыть рядом.              Вместе.              Вместе деля боль на двоих, и свою, и чужую.              Было хорошо.              — Пойдём, Мэр, — Сириус, пусть и нехотя, но аккуратно отстранился, легко похлопав ее по спине. — Ты уже дрожишь от холода, а я не хочу, чтобы ты заболела, как бы мы тут так хорошо сейчас вдвоем не сидели. Тем более, надо поспать, правда?              Мэри, перестав уже плакать как несколько минут, лишь шмыгнула потешно носом, из-за чего Сириус улыбнулся, и кивнула, давая тем самым полное право вести ее туда, куда он захочет. Тихонько обула тапочки, пока Сириус забрал сигареты, плед и свою кожанку, обнимая ее одной рукой за плечо, и прошла вместе с ним в этот тихий дом, в котором время вновь замерло, будто никуда не спешило. Она вошла в тепло, но тело до сих пор продолжало подрагивать от холода, так что Сириус, откинув плед и кожанку на диван, медленно повел ее за плечо обратно в ее комнату, продолжая молчать. Да и что говорить, думала Мэри. Казалось, все было сказано.              Так же тихо поднялись на второй этаж, на лестнице перекинувшись парой слов, ибо Сириус спросил, не хочет ли она чая и сладостей, чтобы согреться и немножко покушать, а Мэри только пожала плечами уныло, говоря, что не против, но только если они сделают это в ее комнате. Блэк пообещал все устроить, но сначала довести ее до комнаты, чего, впрочем, уже не случилось.              Оказавшись на втором этаже и войдя в правое крыло, оба напряжённо замерли, вглядываясь сквозь в полумрак в силуэт, который стоял у двери в кабинет отца. По-началу Мэри даже опасливо сделала шаг назад, невольно прячась чуть позади Сириуса, будто уже по привычке, пока он сам аккуратно выставил перед ней руку. Они уже не знали, чего от жизни можно ожидать еще, и ждали опасности даже в своем доме, даже ночью, которая потихоньку собиралась перевалить за утро. Теперь их попросту не было кому защитить, и полагались они только на себя.       Но защищать было не от кого — Мэри, напрягая зрение, пригляделась.       Это был Джеймс.       Который стоял у двери в кабинет, нерешительно опустив голову и будто бы боясь туда зайти, чтобы кому-то не помешать. Сжал кулаки, нервно кусая губы, но от вида и осознания, что это всего лишь ее милый Джеймс, от сердца у Мэри отлегло и она расслабилась, впрочем, быстро утратив былую радость от встречи.              Прислушались…              Из кабинета отца слышался мамин плач.              Надрывный такой, пробирающий до самого сердца, которому слушать такое было тяжело до ужаса, из-за чего было ощущение, что его нещадно сжимают в тисках и попутно прокалывают иглами насквозь. Мама плакала громко, будто бы уже на грани, душераздирающе и ужасно больно, настолько сильно ей было плохо, а от этого было хуже и ее троим детям, которые теперь все вместе нерешительно замерли в коридоре, не зная, что делать. Понимали, что она там не одна — слышался такой же надрывный, но более тихий плач тети Дореи, которая неразборчивыми словами пыталась успокоить и себя, и ее, что получалось плохо.              Постояли в тишине, не глядя друг на друга, в темном коридоре, где не было ни намёка на свет, ибо теперь он не проскальзывал даже из щели двери в кабинет.              Мэри сухо сглотнула.              Сделала шаг первой, увлекая тем самым за собой и Сириуса, дрожащими ногами дойдя до Джеймса, который будто только сейчас заметил их присутствие, слегка удивлённо оглядывая их, но, впрочем, так же быстро теряя легкое изумление. Переглянулись втроем… Мэри, глядя на разбитого брата, который ни сказал ни слова, но горел изнутри, молча взяла его за руку, пока Сириус стоял чуть позади, положив ладони им на плечи, крепко и нежно сжимая их.              Плач становился сильнее.              Выносить такое — тяжелее.              Вздохнув и заранее пытаясь подготовить себя к тому, чтобы впервые за неделю зайти в кабинет отца, где все им пахло, Мэри потянулась к ручке двери и медленно, со скрипом, ее открыла. Сделала шаг внутрь не сразу, потому что, как и предполагала, в нос ударил запах папы, который со временем отсюда когда-нибудь выветрится, и через месяц, года, она больше никогда не сможет его ощутить, вспомнить, как пах родной и любимый отец. Сглотнула ком слез, нерешительно делая шаг внутрь и бросая взгляд на маму с тетей, чувствуя, как ломается изнутри.       Даже во мраке можно было разглядеть, как им сейчас плохо, особенно после вчерашних похорон, где они навсегда оставили своих любимых. Тетя Дорея ласково обнимала Юфимию, заплаканным лицом пусто глядя в сторону окна, пока мама тихонько подрагивала в ее руках, уложив голову ей на грудь. Что-то говорила себе под нос, непонятное, особенно на таком расстоянии, держа ладонь с платком у щеки и странным, зашуганным и уничтоженным взглядом смотрела в пол, но, понятное дело, куда-то сквозь него, пребывая в своих мыслях.       Мэри чувствовала в кабинете присутствие магии, такой ей знакомой, которую она сама носила в себе. Она была слабой, но ощутимой, из-за чего Мэри на миг испугалась, как бы мама из-за магии не сорвалась так же, как и она неделю назад. От этого стало по настоящему страшно — если что-то случится и с мамой, она попросту не выдержит. Она просто не сможет отпустить своего второго и теперь единственного родителя обратно к предкам. Не сможет это пережить.              Мэри недолго думала, глядя на маму и тётю, не замечая, как по уже давно опухшему от плача лицу опять покатились слезы. Сжала челюсть, не отрывая от близких взгляда, и на ватных ногах прошла вперёд прямиком к ним. Не молвя ни слова. Все действия в абсолютной тишине. Только сейчас мама и тетя их заметили, но так же ничего не сказали, будто понимая, что сейчас слова — самое лишнее.       Лишь молча, подрагивая от чувств боли внутри, наблюдали за ними, продолжая лить слезы.       Мэри дошла первой.       После чего медленно опустилась на пол, прямо у ног мамы, взяла ее за руку, тихонько радуясь, что та сжала ее в ответ, и уложила ей на колени голову, прямо как в детстве, прямо как прошлым летом, как любила делать.       Так становилось спокойнее…       Следом дошли Сириус и Джеймс — первый опустился на пол рядом с Мэри, только уже возле тети Дореи. Так же взял ее за подрагивающую от нервов руку, прикладывая к своей щеке, так же уложил голову ей на колени, показывая, что они все рядом, встречаясь взглядом с Мэри, которая смотрела на него устало, но благодарно. Прижимаясь к ладони тети щекой, второй рукой взял ладонь Мэри в свою, позволяя ей вновь заплакать и прикрыть глаза, пока он будет просто смотреть.       Джеймс медленно опустился на диван рядышком возле мамы, обнимая ее и тетю Дорею одной рукой. Уложил голову маме на плечо, прикрывая глаза и понимая, что, являясь копией отца, будет вечно, до конца жизни видеть его в зеркале. Вторую руку уложил Мэри на голову, начиная поглаживать ее по макушке прямо как в детстве, как она это всегда любила, и что он нагло перестал делать последние несколько лет. Теперь будет вновь, обязательно будет.       Так же, как делал с ней отец, чтобы сестра всегда помнила, что раз папы и дяди больше нет, она всегда сможет положить на него, на своего брата, который будет с ней всегда. Чтобы мама и тетя знали, что они смогут положиться на него, раз теперь более не было старшего мужчины в доме, который может нести это бремя на себе. Джеймс сможет, теперь он знал точно. Ради сестры, матери, тети и названного брата. Ради памяти об усопших папе и дяди, которые бы так хотели, чтобы их мальчик вырос и мог позаботиться о девочках и брате.              — Теперь мы сами по себе, — сиплым от слез голосом разбито сказала мама, опустив руку с платком и сжимая руку Дореи. — Теперь мы можем положиться только друг на друга, мои милые. Мое единственное, что у меня осталось от семьи.              Мама после этих слов заплакала вновь, так же сильно, как и прежде, словно не могла принять собственные слова. Сидя в маленьком гнезде, состоящих из Поттеров и Блэков, которые теперь причисляли себя к первым, в таком уютном, где столько любви друг к другу, где каждый пытается поддержать всех, Мэри заплакала сильнее, пусть и беззвучно.       Определено, без семьи это пережить было бы сложнее.       И она просто была благодарна, что они есть друг у друга, просто молила Мерлина, чтобы он позаботился о ее любимых папочке и дяде.       Сжала руку мамы сильнее, слегка потеревшись щекой о ее коленку, позволила Джеймсу гладить себя по макушке, как в детстве, из-за чего сердце защемило, переглянулась безмолвно с тетей Дори, одним взглядом показывая, что она рядом, и прижала руку Сириуса к своей груди, чтобы ощущать его ближе.              — Все будет хорошо, — единственное, что могла выдавить из себя Мэри, следом прикусив нижнюю губу и всхлипнув от эмоций.              Они же есть друг у друга.              А это самое главное.                                                 je te laisserai des mots — epsylon.              На улице опять шел снег.       Так же умиротворённо, так же никуда не спеша, оседая на землю.       Мимо по дороге часто проезжали машины, ибо сейчас было утро и многие жители Хатфилда спешили по своим делам. Кто на работу, кто просто проезжал мимо, кто ехал кому-то в гости. Частенько по пути встречались прохожие, которые едва ли замечали путников, идущих им на встречу, всецело и полностью погрузившись в свои мысли, отрываясь от них лишь тогда, когда немного меняли маршрут, чтобы не столкнуться лбами с людьми. Лишь дети иногда обращали на них внимание, с интересом разглядывая, особенно ее шрамы, из-за чего ей становилось неловко, проявляя детское любопытство, но затем терявшие его, ибо взрослые вели их дальше, подгоняя, так как они опаздывают, нужно идти побыстрее.       Постепенно открывались магазинчики и лавки города, из-за чего можно было рассмотреть через витрины, как работники прибираются или раскладывают товар, а кто-то и вовсе встречает первых покупателей, начиная их консультировать или просто обслуживать. Было уже светло, пусть и солнечного света из-за туч не было, но едва ли сейчас это был повод переживать. Да и в целом, жители Хатфилда, как и всей Англии привыкли к частому отсутствию солнца.              Шли по Бродвею не спеша, потому что хотелось насладиться моментом раннего утра, которое они стали так часто пропускать из-за событий вокруг.       Впрочем, не торопились и потому, что нужно было обсудить пару дел, о которых они забыли почти на полторы недели, и вспомнили недавно, понимая, что дело нужно довести до конца.       Как сказал Сириус — до Рождества смысла тянуть нет, и лучше они сейчас дойдут до церквушки, пока еще есть возможность и они не вернулись в школу, где сделать этого уже не могут. Тянуть было не только бессмысленно, но и небезопасно — сейчас на счету была каждая минута, и Блэк был мрачно настроено разгадать суть происходящего раньше, чем что-то случится опять. Поэтому и предложил вчера свершить задуманное сегодня, потому что толку сидеть дома нет, ибо они начинают от этого загибаться, а так займутся полезным делом.       Мэри согласилась, едва ли сопротивляясь, поэтому сейчас тихонько шла по улице, одну ладонь держа в кармане бежевого зимнего пальто, а второй держала Сириуса за руку, так как перчатки она по глупости забыла, о чем вспомнила на пол пути, а возвращаться уже не хотела.       Так что грела и без того уставшие ладони как могла, пока с этим ей помогал Сириус, ласково держа ее ладошку в своей большой и внимательно слушая ее рассказ о том, что случилось с ней полторы недели назад в школе. Идти им осталось не долго — нужно было подняться по Бродвею, а затем завернуть на Фор-стрит, чтобы затем оказаться у церкви, которую она на угадайку выбрала из городского справочника.       Шли пешком — был вариант взять машину Джеймса, но, во-первых, Мэри не была уверена, что в своем состоянии сможет вспомнить правила вождения, да и хотелось прогуляться, забыв на время о горе, в компании Сириуса, с которым едва ли чувствовала себя небезопасно. Джеймс, узнав о их приключении, кивнул, обещая присмотреть за мамой и тетей, которые более менее после похорон пришли в себя.              Мэри еще не рассказывала им, да и впрочем, как и до этого момента Сириусу, что с ней произошло в тот роковой день. Нет, не потому что оттягивала момент, боялась признаться, что сходит с ума или трусила перед неизвестностью. Просто переживала, как бы такая информация, что Мэри чуть не «убила» (что было спорно) Дамблдора из-за голоса в голове, не сделала бы хуже и без того уничтоженным Юфимии и Дорее.       Понимала, что это их подкосит, и пока что лучше с этим немножко оттянуть, но обязательно рассказать перед возвращением в школу. Да и… если честно, едва ли она вспоминала о своём приступе все эти полторы недели, полностью уйдя в горе и апатию. Но сейчас это нужно было рассказать, особенно Сириусу, который непосредственно ей помогал да и… должен был знать, с чем он может столкнуться, продолжая общаться с ней дальше. Нет, до этой поры она не утаивала это, а просто не могла в этом круговороте событий и боли найти момента, чтобы рассказать.       Они были друг перед другом чисты, кристально чисты, как и обещали. Пусть Мэри и действительно боялась, что Сириус, даже после его слов, что он от нее никогда не отвернется, посчитает ее сумасшедшей и больной на всю голову.              — Ну, слышишь и слышишь, — пожал плечами Сириус после того, как Мэри закончила свой рассказ и принялась переживать по поводу того, что она начинает сходить с ума. — Все мы не без недостатков. Я после домашних издевательств тоже слегка головой тронулся, помнишь же. Иногда тоже всякое на ум лезет, поэтому не думай, что ты одна такая единственная, принцесса. Нет, конечно, ты единственная такая красивая и умная принцесса, но тех, кто слышит голоса в голове, полный дурдом и я.              — Уф, с тобой можно о чем-то серьёзно поговорить? — возмущённо вспыхнула Мэри, впрочем, сразу же вздыхая и сжимая его ладонь крепче. Теплая, особенно в контрасте с колючим холодом на улице. — Это не смешно!..              — А я и не смеюсь, принцесса, — слабо усмехнулся Сириус, замечая, как Мэри каждый раз от этого прозвища сначала вспыхивает еще сильнее, а потом краснеет. Просто принял в какой-то момент решение, что, раз ее больше так некому называть, это будет делать он. — Я ж тебя знаю, сейчас начнешь разгонять, что я тебя такую взбалмошную брошу, боясь, что ты неадекватная и в моменте убьёшь меня. Хотя, судя по тому, что твой голос меня едва ли поносит, я, видимо, ему очень нравлюсь.              Мэри закатила глаза, напыженно цокая, но между тем робея как девчонка.              — Ладно-ладно, не цокай, ты не птичка, а лиса, между прочим. Они фыркают, если ты забыла.              — Я тебя сейчас съем! — Мэри резко дернула рукой, обиженно собираясь вырвать из ладони Сириуса свою собственную, но едва ли тот позволил это сделать, сжав её ещё крепче.              — Так, строптивая ты такая, я понял. Просто хочу, чтобы ты хоть улыбнулась, хоть чуть-чуть, — Сириус мягко улыбнулся, свободной рукой поправляя воротник чёрной водолазки, на которую накинул свою родную кожанку, сопротивляясь тогдашнему напору Мэри, чтобы он надел пальто, иначе задубеет. А затем, чуть помолчав, заговорил более серьезно. — Нет, правда, Мэр. Это все правда жутко, но мне страшно за тебя, а не за себя. Потому что я-то смогу тебя сдержать, а вот ты, упав в короткое беспамятство — нет. Так что… кисло дело, родная. И жутко. Впрочем… почему голос диктовал тебе именно это? Учитывая, что он имеет доступ к твоим чувствам и страхам, значит, он воспользовался тем, чего ты боишься. Ты боялась, что Дамблдор не защитит родителей, видела в нём серого кардинала, из-за чего от шока не смогла противиться голосу, который удачно начал утверждать, что погибли они из-за него. Это раз. Два — папа и дядя тебе всегда говорили, что Велиару можно доверять, и он тебе поможет, что магия тоже использовала, и именно поэтому ты пошла за помощью к нему, а не, например, ко мне или Джеймсу. Мол, он и опытнее, и Дамблдора значит знает хорошо, и тебе обязательно поможет. Три — Регулус… ц-ц, раздражает.              — Что?.. — слегка неуверенно спросила Мэри, немного изумлённо глядя на Сириуса, который скривил лицо.              — Регулус, — будто даже не отрицая, заявил Сириус, на время замолкая, когда мимо них прошла парочка магглов с детьми. Прямо на ходу опять достал сигареты, сначала вставляя одну Мэри между губ, следом и себе, и помог закурить. — Мы точно сдохнем от сигарет, родная, да и плеватб. Не суть. Регулус… блять, я, как и ты, хочу ему доверять. И верю, блять, это же Регулус. Я не хочу ни себя, ни уж тем более тебя настраивать против него, когда пообещал ему, что позабочусь о тебе, пока его… ха, нет рядом. Тем более, учитывая, что на подкорке сознания ты его действительно в чем-то можешь подозревать, но вполне по понятным причинам. Сначала его выкрутас с кабинетом твоего отца в прошлом году, потом недоверие дяди Чарльза и остальных к нему. Август, который он провел без меня и тебя, один на один с этими поехавшими. Я поэтому не удивлён, что твоя магия начала на него нагонять, воспользовавшись чувствами из-за этих ситуаций. Теперь еще и выясняется, что он, блять, откуда то знает про то, что ты слышишь голоса, в своей голове, иначе почему он говорил «слушай меня, а не то, что внутри тебя»?.. есть идеи?              — Есть, — Мэри мрачно сделала затяжку, отводя взгляд в сторону. Гадко. — Он знает о голосах, потому что… тогда, после того, как я сбежала в феврале на Астрономическую башню, я подумала, что ко мне пришел ты, Сириус. И начала заливать про то, что в моменте, когда Эван начал меня провоцировать, я ощутила себя странно, будто не в себе, и рассказала, что собственная магия сводит меня с ума. По сути, Редж… это единственное, что он знает, но дальше мы эту тему с ним не развили, потому что я попросила дать мне времени. Мне было страшно ему признаваться в этом, Сири. Да и он сам… эм, почти ни разу не вспоминал об этом. А потом июнь… отключка, лето. Я так и не набралась смелости рассказать ему более подробно. Лишь в общих чертах, поэтому что-то Редж знает. Просто… меня смущает, как он понял, что со мной происходит.              — Ты была готова рассказать мне это еще в феврале? — словно не услышав все её остальные слова, как-то странно спросил Сириус, глядя перед собой.              — Ну да… у меня тогда ближе тебя никого не было. Да и сейчас тоже. Я бы рассказала Регулусу, правда, потому что я с ума схожу от этой недосказанности между нами... но ты знаешь, почепу я не могу, — послушно ответила Мэри, опуская голову и глядя себе под ноги, утратив интерес к обстановке вокруг.              — Понятно, — вынес первый короткий вердикт Сириус, поглаживая ее большим пальцем по ладони. Помолчал… сделал пару затяжек, продолжая. — Тогда не странно. Он мог догадаться, что с тобой может случиться. Если ты тогда так отреагировала, на то, что над твоими близкими, то Регулус мог сложить два плюс два и додуматься, что на такое ты отреагируешь еще острее. Поэтому, когда узнал эту новость, побежал тебя искать, чтобы успокоить, привести в чувства. Только, блять, отсюда еще несколько вопросов — откуда Редж знал, что ты пойдёшь именно туда, куда шла? Почему решил, что ты пойдёшь именно к Велиару, а не прямиком к Дамблдору? А если предполагал, что пойдёшь за директором, с чего взял, что ты захочешь с ним что-то сделать?              — Как минимум он знал, что мы не сильно доверяем профессору Дамблдору, — Мэри нервно пожала плечами, ощущая, как опять весь груз проблем начал давить на виски. А хуже ей оттого, что сейчас она оправдывала Регулуса не только в глазах Сириуса, но и в своих. — А Велиар… знал же, что дядя и отец сказали ему доверять. Редж мог исходить из той же цепочки мыслей, что и мы с тобой. Мол, я пойду к профессору Делилю, чтобы искать помощи у него.              Сириус резко замер, поворачивая голову в сторону Мэри, которая сконфузилась сразу, неловко отводя взгляд от понимания, что сейчас скажет Сириус.              — Ты рассказала Регулусу про то, что Велиар — член Ордена? И ему нужно приглядывать за тобой? — Сириус недоверчиво сощурил глаза, с ноткой злой недоуменности глядя на Мэри. — Ты сейчас серьёзно?              — Да, рассказала!.. — чуть ли не плача от обиды, только не понятно на кого, на себя, на Регулуса или на Сириуса, воскликнула Мэри, обречено вздыхая. — Ну не могла я, Сири, держать это в себе! Рано или поздно Регулус бы сам спросил, почему ты, я и Джеймс якшаемся с профессором. Я просто… не смогла, Сириус. Держать это в секрете оттого, кого я люблю... а если бы он начал меня в чем-то подозревать?..              — Ц-ц, Мэри, ну почему ты такая хорошенькая и правильная, когда не надо, — Сириус раздражённо цокнул, а затем сделал вдох-выдох, взяв себя в руки, ибо сразу заметил, как Мэри зажалась, готовая чуть ли не расплакаться. Нервы ее были не в порядке и так. — Этот Регулус тебя погубят. Ладно, что теперь… нотации читать не буду, сама знаешь, чем может быть чревато то, что ты ему рассказала. Черт, родная моя, сказала бы мне, мы бы что-то придумали!.. в конце концов, сказали бы, что Велиар просто друг твоих отца и папы, который их очень уважает, а не ведет слежку за тобой, чтобы тебя не дай Мерлин кто тронул. Который стал профессором просто по случайности, а на ради чего-то.              — Да поняла я, поняла… прости меня, Сириус, — Мэри досадливо поджала губы, поднимая на Блэка, который, впрочем, уже не злился, а лишь как-то расстроено на нее смотрел. Сжала его ладонь крепче, будто боялась, что он в ней опять разочаруется. — Правда… да, дура, знаю!.. но это сложно, очень, скрывать от любимого то, что он должен знать. Это душу переворачивает, когда не можешь признаться в том, что так держишь в себе…              — Во-первых, не дура, а принцесса, — вздохнул Сириус, мягко ей улыбнувшись и оглядев ласково с ног до головы, а затем за ручку аккуратно повел за собой дальше. Добавил более удручённо. — Во-вторых, да, принцесса, знаю. Как тяжело, когда не можешь признаться.              — О чем ты?              — Да так, не бери в голову, — Сириус отмахнулся и, докурив, выбросил сигарету в ближайшую мусорку, отправляя туда же следом и бычок подруги. — Погано, короче. Один вариант — спросить у Регулуса прямо. Кому-кому, а уж тебе он врать не будет, даже ради тебя самой. Любит же тебя, а если Блэки очень сильно влюбляются, что проводят с объектом обожания каждую минуту, то это навсегда, ты уж поверь. А зная Регулуса… он не будет тебя обманывать. Только ты спроси аккуратно… не спрашивай, ведомый он, блять, или нет, тут-то очевидно, что и так и так скажет нет. Только это потом, не через письмо, а когда в школе будем, хорошо? Можем вместе, если страшно.              — Нет… я сама, Сири. Я сама с ним хочу поговорить. Тем более, не хочу, чтобы подумал, что я ему не доверяю, — Мэри устало приложила два пальца к переносице, на миг прикрывая глаза. — Впрочем... ты упоминал, что миссис и мистер Блэк были в курсе, что Беллатриса и Рудольфус ведут за нами слежку, так ведь? Мог ли… Регулус подслушать что-то из их разговоров? Он ведь не глупый, ему такое сделать вообще труда значит не приложить, правда?              — Правда, — без особой радости отозвался Сириус, медленно заворачивая с Мэри на Фор-Стрит. — Только вот навряд ли они все, зная, что он якшается с тобой, будут говорить о таком в его присутствии. Он якшается с Поттерами, а значит, мол, ему уже доверять нельзя, и я до сих пор в шоке, что Орион ваши отношения одобряет, а Вальбурга и вовсе пытается что-то тебе сказать. Я все думаю и думаю, блять, об этом, постоянно, пытаясь понять ее мотив, но ничего кроме того, что это западня, мне на ум не приходит.              — Если подумать… она может вести какую-то свою игру? — вспоминая разговор с мамой и тетей Дореей, предложила Мэри, впрочем не шибко уверенная в своих словах, особенно после того факта, что это мог быть кто-то под оборотным зельем, и того, что сейчас доверять нельзя никому. — Она ведь женщина не глупая… а если учитывать, что Беллатриса и Рудольфус им все рассказали, то логично, что миссис Блэк о чем-то знает. И пыталась предупредить.              — Ты её переоцениваешь, — хмыкнул Сириус, но, впрочем, на пару мгновений действительно задумался, как-то нервно, будто ища немой поддержки, жамкая ладонь Мэри. — Но ты права, как бы я не хотел это признавать, принцесса моя. Убирать этот расчёт глупо, его надо будет обдумать. Впрочем, тогда все равно остается открытый вопрос, который не даёт мне покоя — какой у нее мотив? Чтобы что? Свергнуть Воландеморта? Далеко метит. Ай, да черт с ним… я попробую понять, что моей бывшей матери нужно в этой игре получить. Ты же не рассказывала Регулусу про разговор с Вальбургой?.. умница, это хорошо. Можешь во время разговора с ним незаметно поинтересоваться, могла ли она быть в курсе чего-то. Регулус ее знает лучше, чем я, да и живет в одном доме с ней. Авось он поймёт что-то, чего не можем, не имея более обширной информации, понять мы. Уговор?              — Уговор, — слабо улыбнувшись, кивнула Мэри, попросту радуясь тому, что они пришли хоть к какому-то итогу и дальнейшему плану действий.              — Славно, родная, — кивнул Сириус, поправляя ворот водолазки и заинтересованно оглядываясь вокруг, подмечая место, где они еще никогда не гуляли, и замечая крест на одном из зданий. — К слову… что за церковь-то выбрала? А то я знать не знаю, а мне, между прочим, вести диалог с пастором. Просвети дурака, чтобы я не позорился и смог узнать то, что надо.              — Это церковь святой Этельдреды, — пожала плечами Мэри, слабо улыбаясь из-за вновь весёлого настроя Сириуса и оглядываясь вокруг вместе с ним. Тихая улица, со множеством деревьев вокруг, которые летом, вероятно, были невероятно кривые. Вроде как, в апреле здесь цвела сирень. — Святая, почитаемая в англиканстве, как я прочла с утра в книге об истории города... ничего сильно интересного, что нам могло пригодиться, вероятно. Сама не знаю, почему ее выбрала. Будто потянуло, а я противиться не стала, словно в голове что-то щелкнуло. Построена в пятнадцатом веке на Фор-Стрит, которая когда-то была частью Большой Северной дороги, ведущей из Лондона. Из краткого описания Этельф.. Эйтал... Этельдреды в книге, она просто вела святую жизнь, уйдя в монахини, так что это тоже никак нам не поможет, если ты думаешь, что я выбрала эту церковь не случайно. Что ещё... там есть маленькое кладбище, где похоронены два Британских премьер-министра, а в самой церкви стоит могила первого графа Солсбери.       — Кто такой, напомни? — задумчиво уточнил Сириус, начиная идти медленнее, чем раньше, не без любопытства рассматривая каменную церковь, которая постепенно открывалась их взору больше. — Я в общих чертах знаю маггловскую историю страны, но не так сильно.              — Роберт Сесил, первый граф Солсбери... — задумчиво протянула Мэри, прикусив нижнюю губу. — Министр и хранитель малой печати при дворе Елизаветы Первой ближе к ее концу правления... жил здесь вместе с семьей, у них даже свой замок остался — Хатфилд-хаус, мы часто с тобой мимо него летом гуляли, помнишь?.. да и сейчас мимо прошли, пока шли по Велико-северной дороге. Возле него расположен, грубо говоря, эм, «старый Хатфилд-Хаус», то есть первый, пока граф Солсбери не решил снести его половину и построить новый. В этом замке в молодости жила королева Елизавета, где ей и объявили, что она станет королевой.              Мэри замолчала, а Сириус ничего не ответил, странно покосившись на нее.       Впрочем, по началу Мэри этого не заметила, разглядывая церковь, к которой они, наконец-то, подошли. Это было светлое здание из кремня, с коричневыми крышами, имевшее, как она помнила из книжки, крестообразную форму с башней на западном конце. Выглядело она довольно красиво и даже, подметила Мэри, в какой-то степени уютно — вокруг была тишина, можно было услышать лишь шелест ветвей деревьев, и изредка проезжающие машины вдалеке. Солнца не было, но будто это здание средневековой постройки в этом даже не нуждалось. Маленькое, но повидавшее в своей обители столько разных людей разных эпох, что дух захватывало от мысли, что, по сути, для этой церкви Мэри ни первая, ни последняя. Лишь мимолетный миг, который растворится в атмосфере почти сразу же, как только она уйдет. Церковь была ограждена невысоким каменным забором, но, впрочем, слева картинка была не самая желанная — небольшое кладбище, которое навеяло еще свежие воспоминания о еще недавних похоронах. Мэри сама не поняла почему, но оттуда веяло спокойствием, абсолютной тишиной так, что неожиданно захотелось там прогуляться. Словно если она зайдёт туда, то мысли, наконец-то, очистятся, и ей станет легче, она найдет в себе силы что-то разгадать.              — Елизавета Первая, говоришь? — спустя минуту тишины, мрачно уточнил у нее Сириус, сжимая ее ладонь крепче, будто бы понял что-то такое, чего не дошло пока что до нее. Мэри в ответ, остановившись перед воротами, лишь медленно, настороженно кивнула. — М-м. Напомни, с кем тебя сравнила Вальбурга?       — С Астреей... — протянула Мэри, только слегка неуверенно, при этом недоуменно глядя на Сириуса, который смотрел перед собой прямо и поглаживал ее большим пальцем по ладони.              — Угу. А кого, напомни-ка, отождествляли с ней?              — Эм... как сказала миссис Блэк, с Екатериной Великой и Елизаветой.... — Мэри резко побледнела, из-за чего румянец, возникший из-за холода, стал виден ярче, чувствуя, как внутри все упало. — Первой...              — Угу, какое интересное совпадение, — проворчал Сириус, впрочем, не из-за нее, а из-за странного стечения обстоятельств, которые вызвали собой волну мурашек у Мэри на спине. Пока продолжил стоять на месте вместе с ней, вглядываясь ей в глаза — беспокойно, даже как-то тревожно, и раздражённо, будто он умудрился упустить что-то важное. — Ты буквально родилась в городе, где когда-то жила молодая Елизавета Тюдор, чью эру правления называли «Золотая Эра», «Золотой век», и сейчас мы идём в храм, где она когда-то молилась. Что ее отождествляли с Астреей, Мэри… черт, так. Так… откуда у вас дом в Хатфилде?              — Эм… вроде бы он остался маме в приданное по завещанию после чего она и папа переехали сюда, — неуютно замялась Мэри, пытаясь соотнести в голове все узелки, которые только и делали, что развязывались обратно, не желая собраться воедино. Попыталась успокоиться, стараясь мыслить чисто, рационально. — Вроде как это был дом ее бабушки, Фе.. Фемиды…              Мэри замолкла, изумленно глядя в глаза Сириуса в ответ.              Тишина.              — Это могло быть… все подстроено? Но кем... — Мэри, продолжая держать зрительный контакт с Блэком, судорожно начала рассуждать вслух, кусая нижнюю губу. — Досталось в приданное… прабабушка тогда уже умерла, значит, завещала дом своей внучке Юфимии, и чтобы он обязательно достался ей именно как приданное. Черт… черт-черт-черт. Могла ли прабабушка завещать дом внучке, а не сыну, но с какой-то целью? С целью, чтобы ее потомки могли жить близко к чему-то такому, что ей было важно. Ведь, будучи близко к этому, есть вероятность, что кто-то из них заинтересуется. Начнет копать глубже, и так далее. Но возможность есть, и если Фемида предполагала, что что-то такое случится, заранее решила оставить потомкам весточку, пусть и догадаться до нее трудно. Знала ли Фемида что-то? Что-то про Астрею? Как связать эти две нити, Сириус? Какая взаимосвязь есть между тем, что Фемида завещала дом, который находится в месте, где росла Елизавета Тюдор, с тем, что имела ввиду Вальбурга, Сириус? Какое есть пересечение между этими двумя женщинами, как Вальбурга догадалась об этом?              — Я не знаю, Мэри, — хрипло отозвался Сириус, разглядывая ее встревоженное лицо. На его же красовалось удивление, вперемешку с серьёзностью и напряжением.              — Это… это может быть ловушкой? — Мэри недоверчиво покосилась в сторону церкви, а затем перевела взгляд обратно на Сириуса, который полностью отзеркалил ее действия.              — Навряд ли, — Сириус сморщил нос, следом вздыхая. — Ты могла выбрать другую церковь, это глупо. Разгадка тайны ждет нас больше не в ней, а в старом Хатфилд-хаусе или в информации, которую мы сейчас можем узнать. Туда можно попасть?              — Нет… — Мэри обречено вздохнула, прикладывая ладонь ко лбу. — Он сейчас на реставрации, а проникнуть туда навряд ли получится. Джеймс оставил мантию-невидимку в школе, а вокруг дворца стоит охрана. Да и… — Мэри обречено повела рукой, прикрывая глаза на пару секунд. — Чтобы туда залезть, нужно знать, что искать. И нужно ли вообще что-то искать. Лучше… давай, наконец-то, зайдем в храм? Попробуем что-то узнать, а потом расскажем все маме и тете. Может, в них получилось что-то узнать в книгах, что можно будет соотнести с этим, да?              — Дело говоришь, принцесса, — чуть подумав, вздохнул Сириус, расправляя плечи и сжимая Мэри за руку крепче. — Тогда… идем. Это все потом разберём, после церкви, когда картинка станет яснее. Но, пожалуйста, стой ко мне поближе, хорошо? И потому, что мне это приятно, и потому, что лучше тебя обезопасить. Не бойся, все будет в порядке, но в случае чего я тебя защищу — волшебная палочка у меня с собой, да и кулаками махать умею. В общем… просто стой рядом, мне так будет очень спокойно.              Мэри ничего не ответила — лишь кивнула и слегка неуверенно пошла следом за Сириусом, с которым пересекла ворота и направилась в сторону входа в церковь.       Стало неуютно.       В голове возникла каша, мысли против воли начали пытаться связать две ниточки, которые только и делали, что распутывались вновь, будто Мэри не хватало чего-то такого, что позволит завязать узел крепче. И она понимала чего — у нее есть две женщины, едва ли связанные между собой, но которые знают об одном и том же. Если Фемида завещала Юфимии дом в Хатфилде намеренно, зная, что там жила Елизавета Первая, то что она знала? Знала ли она про «Золотую Эру», «Астрею» и все остальное?.. либо же Мэри сейчас себя попросту накручивала, и это лишь простое совпадение, никак не связанное с ней?.. Мэри подумала об этом, но, учитывая, что Фемида завещала дом именно внучке, а не дочери или сыну, наталкивала Мэри на мысль о том, что это не просто так.       Что она и Сириус каким-то образом умудрились наткнуться на след из хлебных крошек, на который должны были выйти, по видимому, раньше и с другой стороны.       Но что Вальбурга? Знает ли она что-то о замыслах Фемиды, которая умерла еще тогда, когда той было три года, или это все случайное совпадение?.. Мэри раздражал тот факт, что она не знает то, зачем нужна Лорду и сколько в его руках информации. Действительно ли он считает, что он — Кронос, а она — Астрея, которая поможет ему добиться своего, а не сделает так, чтобы он сгинул?.. но почему именно такое отождествление личностей? Могло ли быть за этим скрыто что-то другое, более глубокое, непременно с ним связанное, о чем в свое время догадалась или узнала Фемида Розье, а теперь были в курсе Воландеморт и Вальбурга Блэк?.. что это может быть?              Мэри сухо сглотнула, проводя ладонью по лицу и пытаясь прийти в себя в момент, когда Сириус осторожно открыл входную дверь, которая отозвалась неприятным скрипом, и пропустил ее внутрь.              crist and st marie — anúna, michael mc glynn.              «Так… сейчас другое, — Мэри глубоко вдохнула, как и обещая, стараясь идти чуть позади Сириуса. Взяла себя в руки, понимая, что сначала дело, потом размышления. — Нужно узнать у пастора насчет Откровений, раз миссис Блэк сделала на этом акцент. «Послания Апостолов» мы еще переводим, и в случае чего узнаем насчет них либо на Рождество, либо у профессора Делиля. Так… надо войти в роль… успокоиться… отвлечься… м-м, тут красиво».               Мэри, продолжая тихонько шагать вместе с Сириусом сквозь два ряда скамей, расположенных по бокам от нее, рассматривала убранство вокруг, попутно пытаясь найти пастора — старенькие, но вполне аккуратные коричневые скамьи, на которых, как поняла Мэри, во время молитв сидели люди, на полу — узор из черно-коричневых ромбиков, которые значительно утратили цвет и выглядели довольно бледными.       Впереди — скромный алтарь, но куда больше привлекло внимание большое окно готической формы, облепленное разноцветным стеклом, выражавшим из себя рисунок. Поделенное рамой на три части, там были изображены три ангела — первый слева, фиолетово-синий, был изображен среди двух деревьев, одно из которых точно было яблоня, и держал в руках терновый венец. На среднем окне находился желто-красный ангел, который светился даже с учетом пасмурной погоды за окном, и державший в руках факел с огнем, пока сзади него было изображено яркое солнце. Третий же ангел, с темно-розовыми крыльями, умиротворённо держал на руках младенца, находясь при этом в саду, где снизу были изображены шипы, а на верху, на заборе, росли кустовые розы.       Это выглядело настолько завораживающе, что Мэри поначалу и забыла цель их прихода, настолько это изображение увлекало дух, захватывало и не отпускало его. Мэри на миг даже позабыла, что они так-то ищут пастора, а не разглядывают красоту церковной архитектуры.              «Интересный витраж… так привлекает. Интересно, какой у него посыл? Первый ангел выглядел так, словно несет на себе бремя, о чем говорит терновый венец, второй — сияет, будто стоя на страже справедливости и силы, в то время как третий держит, охраняет, безмятежно спящего на своих руках младенца… может, поинтересоваться потом, что это такое? Интересно, если бы у магов были церкви, двигались ли бы такие изображения?»              Мэри, поджав губы и продолжая держаться за руку Сириуса, замерла и оглянулась по сторонам. В церкви было пусто, из-за чего стояла тишина. Но она не давила, нет, будто здесь все было пропитано каким-то умиротворением и любовью, которое разливало в душе абсолютную безмятежность и чувство безопасности. Осмотрелась по сторонам, подмечая, что перед алтарем у боковых стен расположены два больших арочных прохода, видимо, в часовни, которые, судя по справочнику, пристроили чуть позже. Подумала, где они могли бы найти пастора…              — Пойдём туда, — тихо, словно боясь потревожить витающее умиротворение здесь, сказала Мэри Сириусу, слабо кивая головой в сторону северной часовни.              Блэк едва ли противился, лишь одобрительно моргнул и пошёл вместе с ней налево, из-за чего в церкви, казалось, можно было расслышать лишь звук их шагов. Как читала Мэри, эта часовня была построена в начале семнадцатого века, поэтому и выглядела довольно ново, а так же очень… величественно. Расписной потолок, стены из разноцветного мрамора с изображением святых на золотом фоне, несколько скамей, такие же окна с витражами, как и у алтаря, только уже с другими изображениями.       Возле него же — небольшое возвышение, на котором, видимо, располагалась чья-то гробница. Чья-то лежащая статуя на черной платформе, которую держали на плечах четыре фигуры женщин, будто бы вышедшие из греческих мифов. Больше всего именно это привлекло внимание Мэри и ввело в лёгкий ступор, ибо они с Сириусом читали, что христианство отвергает греческие мифы. Впрочем, задать этот вопрос Сириуса она уже не успела, ибо ее сразу же отвлекли.              — Доброе утро, молодые люди, — раздался бархатный голос откуда-то сзади, из-за чего Мэри и Сириус напряжено обернулись, замечая как к ним медленно, не спеша, идет пастор в черной рясе. Глянув на его лицо, тут же расслабились, смахивая накатившее на тело волнение. — К сожалению, утренняя литургия закончилась ещё пол часа назад. Но я всегда готов вам помочь, иначе бы Он никогда вас сюда не привел.              Пастор остановился в шаге от них, держа руки за спиной и вполне спокойно, даже как-то блаженно их оглядывая, понимая, что его обитель посетили незнакомцы, которые раньше тут не бывали. Но смотрел он не недоуменно, а довольно снисходительно, будто уже привык, что молодые люди часто заглядывают к Нему и ищут совета.       Едва ли в его мягких чертах лица Мэри могла уловить раздражение или гнев, лишь кротость, смирение и искреннее желание помочь. Выглядел он довольно молодо, лет на тридцать, что уже расположило к себе, ибо Мэри по началу слегка переживала, что придется вести диалог с неразговорчивым тучным дядькой.              — Можете обращаться ко мне просто Август, — пастор кивнул, замечая, как оба тушуются, словно не знают, с чего начать, после чего мягко улыбнулся. — Так что же вас привело к Нему?              — Благодарю Вас, Август, — неожиданно, со всей серьёзностью начал Сириус, будто по щелчку утрачивая былое ребячество и вспоминая все уроки этикета и дипломатии. — Меня зовут Сириус, а это моя невеста — Мэри…              «Невесте Сириуса» потребовалось вся сила воли, чтобы на такое заявление не дёрнуться на месте, а лишь улыбнуться, сжимая ладонь своего «жениха» крепче, показывая перед пастором самых любящих в мире молодоженов.              «Вот почему… так трудно заранее предупреждать, какие сценки ты тут собрался разыгрывать!.. — Мэри, заметив, что пастор больше обращает внимания на Блэка, невольно покосилась в его сторону. — Вот, а если бы я вслух удивилась!.. уф… так бы хоть за локоть взяла, а то как школьники за руку. Тут уже вопрос, поверит ли нам Август… впрочем, удивлённым он не выглядит — наверняка думает, что мы будем спрашивать насчет венчания в их церкви. Либо же, если взять в расчёт, что он нас тут никогда не видел, посчитает, что мы перед свадьбой решили, эм, креститься?.. Или... — Мэри невольно оробела, смущённо улыбаясь. — Мы правла похожи на жениха и невесту?»              — Видите ли, мы росли в таких семьях, где религия, грубо говоря, м-м… была под запретом, — продолжил Сириус, да так уверенно в своих словах, что, не знай его Мэри, она бы точно ему поверила. А сейчас лишь мысленно усмехнулась с его наглости — врать в священном месте… — Мы едва ли о ней что-то знаем, но… после смерти родителей, мы нашли утешение в Нем. Пытаемся изучать что-то самостоятельно, потому что помощи просить не у кого, веря, что на правильном пути. Хотим даже перед свадьбой креститься, чтобы доверить свои судьбы в Его руки. Просто… если Вы, Август, не заняты, не могли бы Вы нам помочь? Я и моя милая непониманием некоторых вещей, которые не дают нам быть чистыми перед Ним. Если возможно…              — Вы хотите, чтобы я что-то объяснил вам? – осторожно перебил Сириуса Август, на что оба кивнули, после чего тот снисходительно улыбнулся, в миг переставая видеть перед собой двух подростков, и разглядывая в них маленьких детей, которым нужно объяснить многие вещи. — На все Воля Божья, дети мои. Для меня честь Вам помочь. Я готов выслушать Вас, Сириус, можете спрашивать.              Блэк, впрочем, начал издалека, чтобы аккуратно подвести к той теме, которая их интересовала, например, к двенадцатому Откровению, о котором говорила Вальбурга в разговоре с ней. Сириус не спешил, понимая, что дело деликатное, а Мэри не встревала в разговор, понимая, что он с этим справляется лучше, чем она.       Только тихонько стояла рядом и слушала, глядя то на пастора, то на Сириуса, но в какой-то миг делать перестала и это.       В моменте, да таком неожиданном, что Мэри поджала губы, пытаясь справиться с напряжением, возникшем в голове, стало не по себе. Словно душа внутри затряслась, предвещая что-то, а сердце забилось сильнее, отдавая громким стуком в ушах. Внешне Мэри оставалась спокойной, но внутри резко вспыхнул пожар, будто проклятая магия решила взбунтоваться именно сейчас. Она молчала, ничего не говорила, но играла с ее чувствами — возникло резкое желание что-то найти, что-то увидеть, что ей было нужно.       Да так сильно, отдавая легкой дрожью в теле, будто в лихорадке, что Мэри противиться не смогла. Начала тихонько, не привлекая к себе внимания, оглядываться вокруг, пытаясь что-то найти. Цеплялась глазами за все, что только может показаться на них — на стены, на мозаики на окнах, на пол, на небольшие каменные вазы без цветов. Смотрела на пол, бегая взглядом то туда, то на скамьи, где должны были сидеть прихожане. Повернула голову в бок, в сторону возвышения, где находилась чья-то могила, посмотрела на витраж на окне, будто где-то там ее что-то ждало, о чем подсказывала собственная магия.       Впрочем, пусть Мэри и ожидала что-то увидеть, но, когда, глядя наверх, она взглядом уловила шевеление где-то внизу, то ощутила, как внутри все сжалось. Прислушалась, пытаясь понять, заметили ли это Сириус и пастор… но нет, они продолжали вести непринуждённый разговор, а Мэри, тихо сглотнув, опустила взгляд ниже. На гробницу, и прикусила кончик языка, распахивая глаза, но пытаясь сдержаться, чтобы не привлечь лишнее внимание.              Потому что в моменте стало действительно страшно — посмотрев на гробницу, она с немым шоком, от которого сдавило глотку, увидела, чувствуя, как становится жутко, как одна из дальних фигур, находившаяся справа, будто ожила. Медленно повернулась к ней корпусом, начиная смотреть прямо на нее, прямо ей в глаза, из-за чего она сама взгляд отвести попросту не смогла. Как и что-то сказать… попыталась проморгаться, будто надеясь, что это всего лишь морок, возникший от недоедания и нехватки сна.       Но нет — фигура, расположенная ранее к ней спиной, действительно повернулась к ней лицом, в котором, что еще хуже, Мэри разглядела знакомые черты. Не сразу, постепенно, будто они начинали проявляться лишь со временем, становясь все четче и яснее… тихо сглотнула, вспоминая одну из колдографий в семейном альбоме.              «Фемида…»              Мэри, чувствуя, как внутри все сжимается от изумления и страха, одновременно с этим ощутила легкое дежавю. Будто все происходило так, как надо, будто сама магия подсказала, что то, что сейчас происходит, абсолютно нормально, и переживать ей не о чем… попыталась расслабить ее, успокоить, правда, Мэри все равно продолжала находиться в напряжении, рассматривая в фигуре лицо своей прабабки, почившей еще почти что пятьдесят лет назад. Когда же Фемида приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать, Мэри будто и не удивилась, боясь даже моргать, словно если она это сделает, то упустит что-то важное. Особенно в моменте, когда Фемида начала беззвучно шевелить губами, а ее голос звучал не в пространстве, а у Мэри в голове.              

— Глаза мои — сердцу не помеха,

Как не помеха обманчивые звезды для луны.

Поздно, но всерьез,

пора задуматься о том, есть ли радуга без солнца? Ведь в начале ее всего лишь конец,

а конец — это только начало.

      Мэри в полном ступоре слегка приоткрыла рот, продолжая наблюдать за Фемидой, будто ожидая, что та скажет что-то еще. Но нет — ее лицо постепенно рассеялось, а фигура, оставляя свою собеседницу в исступлённом шоке, медленно повернулась обратно, принимая бывшее положение. Стоило Мэри моргнуть, как та вновь стала неподвижна, едва ли напоминая о том, что сейчас произошло.              Тишина.              В голове была тишина, пусть уши слышали разговор подле себя. И только через секунду осознания произошедшего, когда в теле спало напряжение, в голову вновь резко нахлынули мысли будто бы огромной волной, заставляя прикрыть глаза и сглотнуть.              Эта весточка из прошлого, которая появилась так кстати, неожиданно связала в голове Мэри мысли о том, что из себя на самом деле представляла Фемида и о чем она знала на самом деле.              Но, чтобы быть уверенной в своих догадках до конца, ей нужно было в этом убедиться окончательно.               — Извините... — Мэри, уловив в своем голосе дрожь, тихо прокашляла, привлекая к себе внимание пастора. — А что это… такое?              Мэри, ощутив на себе вопросительный взгляд пастора и слегка встревоженный от Сириуса, который явно ощутил, как в моменте она перестала сжимать его руку, неловко кивнула головой на мраморные фигуры.              — Ваше любопытство хорошо, мисс Мэри, — пастор воодушевлённо улыбнулся, вместе с ними разглядывая этот маленький шедевр архитектуры, который, впрочем, сейчас для Мэри являлся ключиком для одной из мыслей. — Это могила Роберта Сесила рук Максимилиана Кольта в 1612 году в часовне Солсбери, в которой мы с вами находимся. Эта композиция представляет из себя сочетание жизни и смерти — сверху на платформе молодой мужчина, а снизу скелет. Их обоих окружают девушки, которых много кто связывает с греческой мифологией, но это всего лишь аллегории божественных Умеренности, Стойкости, Благоразумия и Правосудия. Те две, что ближе к нам, это Стойкость и Уверенность, та, которую не видно с нашего ракурса — Благоразумие, в то время как рядом с ней, державшая меч фигура, означает собой Правосудие.              Мэри, испепеляя спину этой фигуры взглядом, сглотнула, как-то одновременно и обречённо, и воодушевлённо улыбаясь уголками губ.              «Ну конечно… Фемида — богиня Правосудия… может ли это значить… мама ведь не знает, где находится ее могила. Бабушка не брала ее тогда на похороны, а она еще была маленькая. Если Фемида это все задумала, о чем-то зная, может ли, что, для того, чтобы об этой церкви узнали я или мама, быть такое…»              — Понятно, спасибо, — Мэри, неожиданно утратив любое воодушевление и резко упав в пучину мыслей, тихонько кивнула. — Недавно его проходили в университете.              — Граф Солсбери был верным соратником королевы Елизаветы на последних годах ее жизни, пусть его и гнусно обвиняют в том, что он затеял один из бунтов. Но наша церковь и по сей день благодарна его потомкам, по сей день ее стены помнят, как тут проходила принцесса Елизавета… — пастор вздохнул, на секунду отводя взгляд, а затем поджал уголки губ и улыбнулся, глянув на Сириуса, который, видела краем глаза Мэри, напряжённо на нее смотрел. — Впрочем, надеюсь, я ответил на все Ваши вопросы, дитя, и буду рад сделать это вновь. Мое сердце и душа всегда готова Вам помочь в его поиске. Остались ли у вас еще вопросы, Сириус?              — Нет… благодарю, Август, Вы действительно нам помогли. С Его помощью, мы обязательно придём к истине, — Блэк, заметивший странные вещи, происходящие с Мэри, поспешил диалог закончить, понимая, что ей есть что сейчас рассказать, и это даже интереснее, чем то, что услышал сам Сириус за весь разговор. — Мы пойдём, так как у нас осталась пара незаконченных дел. Спасибо Вам.              — Всегда рад помочь.              После этих слов, наконец-то, попрощались, — Август остался стоять на месте, провожая их задумчивым взглядом, в то время как Сириус, ведя за собой Мэри, пошёл к выходу, частенько поглядывая на нее и подмечая, что ее лицо было слишком задумчивым, о чем говорили карие сощуренные глазки и слабо нахмуренные бровки.       Впрочем, оказавшись на улице, Сириус услышал ответы не сразу — слегка дёрнув головой от холодного ветра, который сразу же при выходе обдул их лица, Блэк, закрыв за собой двери, выжидающе и напряжено уставился на Мэри, чуть наклоняясь, чтобы заглянуть в ее лицо поближе              — Мэри?..              — Пойдем туда, — Мэри, впрочем, даже не глядя на него, кивнула головой в сторону приходского небольшого кладбища, сразу же спускаясь медленно по лестнице. Всем своим видом показывая, что только что она что-то поняла, что-то очень жуткое и странное, и теперь ей осталось в этом лишь убедиться. Сириус не возражал — лишь молча пошёл за ней, заранее оглядываясь по сторонам в поисках любой опасности, которая только возможна здесь.              Прогуливались по маленькому кладбищу медленно, едва ли останавливаясь хоть у одной из могил, будто Мэри, еще на расстоянии прочитав надпись на плите, тотчас теряла к ней интерес. Она шла спереди, засунув обе руки в карманы пальто, пока Сириус сзади, терпеливо глядя ей в спину и не смея ее торопить. Едва ли он имеет на это право, да и понимал, что Мэри знает, что делать. Тем более, снег больше не шёл, даже самый маленький, вокруг стояла тишина, прерываемая лишь звуком обжигающего холодом ветра, а из людей — никого.       Так что он шёл следом, лишь иногда беспокойно поглядывая ей в спину, словно чувствовал, что что-то ее сейчас заставило почувствовать какую-то напряжённость. Сам заснул замёрзшие руки в глубокие карманы кожанки, пихая перчатки, лежавшие в них, поглубже.              Шли, впрочем, не так долго — минут семь-восемь, так как кладбище было небольшое и довольно старое. Остановилась Мэри лишь ближе к концу, у одной из трёх последних, как понял Сириус, захоронений. Встал рядом с ней, чуть за ее спиной, ожидая от нее хоть каких-то слов.              — Вот почему, Фемида думала, что кто-то из потомков посетит эту церковь в обязательном порядке, — Мэри как-то безучастно кивнула головой в сторону могильной плиты, покрытой снегом, мрачно глядя на нее вместе с Сириусом.              

«Фемида Иревра Пруэтт, урождённая Розье» «7 января 1879 — 27 марта 1928»

                    — Пока мы сейчас стояли в часовне, кое-что случилось…               Мэри заговорила тише, словно боясь, что их кто-то подслушивает, и продолжила смотреть на заброшенную могилу, чуть щуря глаза от колкого ветра. Затем будто бы безразлично, не испытывая никаких эмоций, поведала Сириусу о том, что несколько минут назад произошло в часовне.              — Если Фемида о чем-то знала и оставила подсказки? Поэтому она завещала дом моей маме, ожидая, что та переедет сюда. Что несколько раз точно посетит могилу своей бабушки, и в одном из них обязательно зайдет в церковь. Даже если не добровольно, то с помощью магии, которая сама ее туда потянет, как потянула меня осмотреться по сторонам. Она заранее, будто предчувствуя свою смерть, сделала все дела, в том числе и наложила на фигуру Правосудия в часовне чары. Которые могут увидеть, видимо, лишь носительницы дара, ее прямые потомки, ибо ни Август, как маггл, ни ты, как чистокровный волшебник, этого не заметили. Почему так замудренно? Может, хотела, чтобы в свое время это увидела именно нужная наследница дара, которая этим заинтересуется и начнет копать поглубже. Решить посетить могилу прабабушки… только здесь она ошиблась, ибо не знала, что ее дочь Роксана не захочет выдавать место захоронения матери для своей дочери. Не знаю, почему. Спросим у мамы, когда ей расскажем. Фемида ожидала, что все случится при посещении ее могилы ее потомком. Но нам не повезло, и пришлось помучаться, заходя с другой стороны. Но в итоге мы все равно здесь, иначе почему я выбрала именно эту церковь? Почему я даже не рассматривала другие варианты, упорно решив, что церковь Этельдреды это то, что нам нужно?.. магия сама направила. Я не понимаю ее мотивов, то она мне помогает, то пакостит, может, действует в своих интересах. Но Фемида с помощью этого послания открыла нам тайну того, что она что-то знает, что существует что-то, что нам поможет, и оставила подсказку на это. Очевидно, это не просто стишок, и в нем кроется то, куда нам двигаться дальше. Только вот понятия не имею, Сириус, что с этим делать. И как правильно это растолковать.              Мэри вздохнула, замолчав. Дала Сириусу время подумать над ее словами, да и тот не спешил говорить, лишь поддерживающе положил ладонь ей на спину, легонько поглаживая. Так и стояли в тишине, думая каждый о своём. Сама Мэри пыталась понять, как использовать весточку от Фемиды. Почему она говорила загадками, а не прямо, если это послание могли видеть только ее потомки. Или не только? Кто ещё?.. виски задавило, из-за чего Мэри сморщила лицо слегка, прикрывая глаза. Они еще обязательно вернутся на эту могилу, но пока что им надо было подумать.              — Пойдём, Сири, я хочу пройтись. Голова болит, — Мэри, скрестив руки на груди, впрочем, ответа от Сириуса не дождалась — знала, что пойдёт за ней безропотно, поэтому тихонько двинулась в сторону выхода с кладбища и церковной территории.                                   everything works out in the end — luke willies              Весь путь до места, куда она хотела дойти, чтобы в тишине и на свежем воздухе все обдумать, шли молча.       Не говорили ничего друг другу, давая время, чтобы потом иметь больше сил для обсуждения. Мэри только руки с груди убрала, и одну запихнула в карман, а второй опять взяла Сириуса за руку, будто бы уже к этому привыкнув. По пути завела его в магазин — неожиданно захотелось выпить, поэтому, чуть постояв у прилавка, выбрала две стеклянных бутылочки на свой и Сириуса вкус, затем подходя к кассе, у которой не удержалась и взяла одну шоколадку, ибо неожиданно ощутила, как спустя полторы надели, резко вернулся аппетит. Показала поддельные водительские права, которые сделал ей Джеймс еще прошлым летом, и собиралась уже потянуться в карман за деньгами, но Сириус ее остановил, расплачиваясь сам. Потом же и сложил все в пакет, неся его самостоятельно весь тот тихий путь, который они шли.              Мэри выбрала место самое отдаленное и безлюдное, где им точно никто не помешает, которое знала — тот обрыв, с которого открывается невероятно красивый вид и куда едва ли кто доходит, так как пусть лежал через лес, в котором сейчас было много снега. Но лучше места Мэри не придумала, да и домой, если честно пока не хотелось. Раны от потери были свежи как никогда, и она знала, что, когда вернется домой, спокойно подумать о том, что с ними сейчас случилось, что она узнала, попросту не сможет, переключая внимание на другие вещи, на ту же маму, которая чувствовала себя неважно.        Так что решила идти до обрыва, а когда они там оказались, невольно улыбнулась и сделала вдох поглуже, чувствуя, как здесь по какой-то причине становится легче. И жить, и дышать. Пока Сириус, не найдя, где им присесть после маленького квеста по заснеженному лесу, просто наколдовал обвалившееся дерево, на которое они следом и присели, шутя, как бы было забавно, наколдуй Сириус тут два стула.       А затем, открыв баночки с пивом, принялись обсуждать — Сириус, слегка приобнимая ее одной рукой, ибо на большой высоте все-таки было холоднее, начал рассказывать слова пастора, которые Мэри прослушала, ведя немой диалог кое с кем другим. Рассказал во всех подробностях, чтобы ей было все понятно, а затем начались долгие обсуждения и мысли того, что же имела ввиду Фемида в своем тайном послании…              — Могло ли быть какое-то пророчество… — тихо начала Мэри спустя пару минут тишины после всех рассуждений, разглядывая горлышко полупустой бутылочки в своих руках. Сделала затяжку, чувствуя, как всё-таки слегка расслабилась, что помогло ей мыслить более обширно, да и алкоголь слегка согрел тело. — О котором знала Фемида и начала оставлять нам подсказки, понимая, что не доживет этого времени. И о котором знает Воландеморт, а потому и поручил слежку за нами... мной?              — Тебе честно, принцесса? — Сириус мягко улыбнулся, делая аналогичную затяжку следом, пока его пустая баночка мирно покоилась рядышком в снегу. — Может. Тогда это объясняет, почему Воландеморт вами заинтересовался, а так же то, почему Вальбурга, если знала о слежке, решила использовать греческие мифы. Не важно, именно сейчас не важно, какой у нее мотив — это уже факт, который подтвердит нашу теорию о каком-то пророчестве. Может, о каком-то избранном, судя по тому, что Астрея нужна для возвращения «Золотой Эры».              — Не хочу быть избранной, — Мэри, словно говорила о чем-то неважном, забавно сморщила нос, обречено улыбаясь и глядя на снег перед собой. — Слишком тривиально. И скучно.              — Да ну, из тебя бы вышла отличная избранная, — Сириус не сдержал умилительной усмешки и аккуратно вздернул ее пальцем за нос. — Ну, смотри, ты — красивая, умная, упертая до жопы, борец за справедливость с хорошей командой друзей, так еще и с красивым верным мальчиком, влюбленным в тебя. Ты собрала все бинго, родная, так что это тебе предначертано.              — Назвал Регулуса красивым мальчиком? — тихо усмехнулась Мэри, делая пару глотков вишневого пива. — Пф-ф... я думала, ты себя считаешь красивее.              — М-м, да просто, — Сириус пожал плечами, делая затяжку подольше. — Вырвалось. Не суть. Но, если опустить все шутки, то… не думаю, что ты какая-то избранная. Скорее… катализатор для начала чего-то важного?              — Думаешь? — Мэри как-то обречено фыркнула, не выражая особо сильных эмоций.       Может, потому, что внутри до сих пор было сильное отрицание. Кто в здравом уме захочет поверить в такое? Только этого ей не хватало с учетом того, что магия потихоньку сводит ее с ума уже быстрее, чем прежде.              — Пока что только предполагаю, — Сириус внимательно посмотрел на её личико, о чем-то задумавшись, но, видимо, пока еще не сделал то, что запланировал в своей голове. — В любом случае, избранная, не избранная, ты, главное не бойся, родная моя, окей?.. ты все та же Мэри, за которую я и все остальные зад порвем. Честное Поттеровское слово.              — Я бы не сильно доверяла Поттеровскому слову, учитывая, как нагло использую его сама, — Мэри бесшумно усмехнулась, делая пару глотков пива вновь и закрепляя их очередной затяжкой. Затем помолчала, опять став серьезной… такой, какой была, когда вышла из церкви. Мыслей было слишком много, и ни одна из них не была позитивной, учитывая, сколько с ней случилось всего за полторы недели. — Просто…. Черт, Сири. Это страшно. Жутко… за мной буквально ведут слежку, я едва ли могу кому доверять… папы и дяди… больше нет. Теперь еще и факт, что моя прабабка о чем-то знала, да, черт!.. почему бабушка Роксана не говорила, где Фемида захоронена? Что такого случилось, что она упустила этот момент, из-за чего теперь нам в поисках было сложнее? Не скажи Вальбурга про Откровение, мы могли даже не догадаться, что нужно идти в церковь… у меня голова скоро лопнет. Я уже ничего не понимаю              — Эй, принцесса, тише, — Сириус, заметив, как она постепенно начинает загоняться, ласково погладил ее по спине, впрочем, что странно, руку потом убирая, и заглядывая ей в личико. — Ты устала, Мэри, я же вижу. Мы уже узнали многое за сегодня, правда, ты у меня большая молодец. Другой бы на твоем месте сошел с ума, а ты держишься сильно так, как герой. Не думай об этом, хотя бы сейчас, хорошо? Я тебя в обиду не дам, никогда. Знаю, что страшно, и ебануто жаль, что я пока ничего не могу с этим сделать, но, пожалуйста, тебе нужно немного отдохнуть. Сначала смерть… папы и дядей, потом апатия, похороны… еще и сейчас, даже в таком состоянии, ты умудрилась не забыть о делах, нашла ключик к разгадке, сама додумалась до некоторых вещей, еще и сейчас мы почти битый час пытались провести все параллели, понять хоть что-то. Тебе нужно немного отдохнуть и разгрузить мысли, принцесса, иначе потом перегоришь. Часик отдыха тебе хуже не сделает, а там уже, когда вернемся домой, расскажем все остальным, чтобы подумать вместе, м-м? У них явно могут быть какие-то идеи, особенно с учетом того, сколько книг они прошерстили. Поэтому, Мэр, пожалуйста, прямо сейчас, не думай ни о чем, и…              — Да не могу я, Сириус — Мэри ,устало вздохнув, сделала последнюю затяжку после чего выкинула ее в горлышко недопитой бутылки, ставя ее на снег рядышком. Голова нещадно трещала, но внутренний страх от событий, которые раскинулись перед ней, просто не позволял добровольно расслабиться. — Даже сейчас, особенно когда мы узнали столько нового, о чем можно подумать, что можно взять в расчет, применить это!.. нужно использовать каждый момент, нужно все обдумать, понять, иначе я просто сойду с ума… — Мэри, продолжая тараторить с закрытыми глазами, даже не заметила, что Сириус рядом неожиданно пропал, и по сути сейчас она разговаривала сама с собой. — Все эти тайны, загадки, тот факт что Фемида что-то знала, что существует какое-то пророчество, о котором может знать Воландеморт! Это же не шутки!.. ну что могло значить послание Фемиды, куда нам двигаться дальше? Зачем так поэтично и завуалированно, неужели она предполагала, что кто-то, кроме ее потомков, может это услышать, и поэтому все замудрила. Будто боялась, что пророчество может попасть в чужие руки, и поэтому придумала, видимо, какую-то цепочку!.. ну, что могут значить ее стих, Сири!.. Какие звёзды, какая луна… ладно, луна это я, потому что «дар луны», но, черт, какие звёзды мне не будут помехой?.. что значит «поздно, но всерьёз»? Какая радуга, какое начало, Сириус!.. хорошо, это можно расценить, как круг, ведь он, блять, не имеет ни начала, ни конца, но при этом, блять, она говорит что конец имеет начало, как и начало — конец!.. что это, как это понять, как связана с этим Елизавета Тюдор, я сейчас просто взор… ай!              Мэри резко дернулась, ощутив, как что-то прилетело ей в спину.       Не сильно, но ощутимо, из-за чего она поддалась вперед, а зачем изумлённо обернулась назад, пытаясь понять, что случилось. Непонятливо замечая, что Сириус, с которым она сейчас разговаривала, неожиданно оказался в пятнадцати шагах от нее с горсткой снега в руке, который лепил в шарик, и который, видимо, только что пальнул в нее. Стоял и улыбался довольно, даже будто чуть насмешливо, с азартом, предостерегающе глядя на нее. Мэри сначала ничего не поняла — лишь глупо хлопала распахнутыми глазами, глядя все так же на Сириуса.       Не понимала… как он сейчас додумался сделать это?       Когда у них такое серьёзное обсуждение, от которых зависит их же жизнь!.. неужели нельзя посерьёзнее? Неужели у него до сих пор играет детство в одном месте, и ему просто все равно?.. от этих мыслей Мэри ощутила, как злость, скопившаяся внутри за это время, резко захотела выйти наружу. Очень хорошо ощутила, кривя губы и недовольно хмурясь, чувствуя, как эта самая злость на происходящее сейчас растекается по венам вместе с кровью. Именно злость, не ненависть, далеко не она.              — Сириус!.. ты что, придурок? — Мэри резво вскочила на ноги, сжимая кулаки и раздражаясь еще сильнее оттого, что Сириус даже не испугался. Наоборот, он еще более азартно усмехнулся, продолжая нагло на нее смотреть. — Зачем ты в меня снегом кидаешься, как ребенок?!.. у нас важное обсуждение, мы должны… СИРИУС!              В этот раз его имя она раздражённо прокричала громче, потому что Блэк, метко прицелившись в неё, вновь кинул снежок, от которого она еле успела увернуться.              — Да-да, кричи мое имя, милая, — Блэк довольно хмыкнул, будто то, какая сейчас Мэри стала красная от злости, его очень сильно забавило. — Будешь отбиваться или продолжишь, как маленькая принцесса, пыжиться на меня, м-м?.              — Нет, Блэк, ты уже в край обнаглел! — Мэри, чуть ли не дрожа от эмоций, которые резко на нее накатили, задышала чаще, замечая, что Сириус опять нагнулся и зачерпнул снега, готовясь к новой атаке. — СИРИУС!              — Давай, громче, крошка моя! — насмешливо, но без какой-либо злобы абсолютно, крикнул ей в ответ Сириус, делая пару шагов назад, когда заметил, что вывел ее из себя окончательно.              — Ну держись, черт ты проклятый, я тебя щас под этим снегом сраным похороню!              Дальше Мэри, опять увернувшись от летевшего в нее снежка, быстро сделала свой, со всей дури кидая его в Блэка, который на такой выпад только рассмеялся громко, ибо бедный снежок даже не долетел до него.              — Ну, с прицелом у тебя явно беда…              — Прикончу, скотину такую!              Мэри, зачерпнув снег, бросилась вперед, прямо на Блэка, чтобы на ходу кинуть в него снежок, от которого он умело увернулся, даже не прилагая усилий, и показал ей язык, кидая в свой в ответ. Который уже прилетел ей в плечо, чем ещё больше вывел из себя, ибо Мэри проигрывать не любила. Очень не любила, и именно поэтому в этот раз прицелилась лучше, запуская снег прямо в лицо Сириуса, который от такого, будто даже не ожидая, на секунду оторопел, утрачивая былую ребяческую радость, изумлённо оттряхивая лицо от снега.       Пока Мэри замерла довольно на месте, победно усмехаясь, пока злость внутри начала сходить на нет, будто сейчас она, наконец-то, смогла выпустить ее, чего не могла сделать так долго. Из-за этого резко стало легче, особенно в сочетании с холодным колким ветром, правда, глядя на Сириуса, который убирал с лица снег, почувствовала укол вины — не хотелось делать ему больно, а от вида, как он растерянно на нее посмотрел, стало даже стыдно.       Впрочем, абсолютно ненадолго — в следующий момент, оглядев ее с ног до головы, Сириус распалился ещё больше. Глаза его от идеи, посетившей голову, загорелись ярче, недобро сощурившись, а на губах проступила предвкушающая улыбка, из-за чего Мэри, будто понимая, что тот собирается сделать, медленно сделала шаг назад, качая головой. О, понимала Мэри, ей сейчас очень несдобровать.              — Ну держись, милая, ты попала, — усмехнулся Сириус, после чего резко, да так, что Мэри дёрнулась от шока, бросился в ее сторону.               — Сириус, нет! — последнее, что бросила Мэри, прежде, чем побежать от него так быстро, как только могла, ибо раз он даже не сделал снежок, в этот «снежок» сейчас будут пихать её саму.              Бегала не долго — Сириус выиграл за счет роста, быстро поймав ее прямо на бегу, начиная хватать за талию, из-за чего Мэри стало так щекотно, что она громко рассмеялась, умоляя не мучать ее вслух, а затем не удержалась, упала на снег, замечая, что Сириус, не собираясь ее оставлять в покое, оказался рядом с ней, чтобы продолжить свою пытку. Мэри, продолжая хохотать, не придумала ничего лучше, кроме как снежной обороны — валяясь на снегу, быстро схватила его горсть ладонью и запустила Сириусу опять в лицо, говоря, чтобы он остановился, иначе она его в этот снег закопает.       Продолжала смеяться, ибо Блэк пытался остановить ее тем же способом, которым поймал, из-за чего Мэри одной рукой отпихивала его с себя, а второй продолжала бросать колкий снег ему в лицо. Сама жмурила глаза, потому что он сыпался и на ее личико, из-за чего теперь оно было до жути мокрым и румяным. Игнорировала фразы Сириуса прекратить, иначе он вообще ее всю перещекочет, и продолжала пихать его рукой, все пытаясь схватить за шею, в надежде сделать это с помощью очередной порции снега в лицо Сириуса. Не видела ничего, но едва ли это ее останавливало, ибо желание победить было сильнее.              Уяснив, что Мэри сдаваться не собирается, Сириус решил использовать все козыри, а конкретнее то, что физически сильнее нее в несколько раз. Поэтому, наблюдая за тем, как она продолжает смеяться вся в снегу и с мокрым лицом, убрал руки от ее талии, и стал пытаться поймать ими ее собственные. Которые брыкались из стороны в сторону, что усложняло задачу, но не делало ее невыполнимой.       Поэтому, с горем пополам умудрившись схватить ее за запястья, Сириус прижал ее руки за них к снегу по бокам от ее головы, слегка наваливаясь на Мэри, чтобы не позволить ни сбежать, ни начать пихаться ногами. Навис над ее лицом своим, оставляя несколько сантиметров между ними.              — Эй, это нечестно, — Мэри, продолжая лежать с закрытыми глазами, постаралась произнести это недовольно, но из-за того, что в ней бушевал прилив смеха, вышло забавно. Она продолжала посмеиваться, пытаясь перевести дыхание и чувствуя, как растаявший снег с лица Сириуса иногда капает на нее. — Ты сильнее меня, ты нечестно выиграл!              — Честно, — прохрипел Сириус, продолжая крепко держать ее руки прижатыми к снегу, сжатыми его собственными. — Не моя вина, что ты не воспользовалась своей хитростью. Давно бы обыграла меня. Впрочем… полегчало?              — Ты поэтому это затеял? — заговорив чуть тише, Мэри облизнула губы, влажные от снега, и медленно распахнула глаза, еще несколько раз проморгав, чтобы смахнуть с них влагу. — Чтобы мне полегче стало? Чтобы я гнев выпустила?              Окончательно открыв глаза и прояснив взгляд, Мэри посмотрела перед собой, чувствуя следом, как улыбка медленно сходит с лица.       Сириус все также нависал своей головой над её, внимательно и как-то странно разглядывая её лицо вдоль и поперек, а затем и вовсе останавил взгляд на ее глазах, глядя в них безотрывно и не двигаясь с места. Чем позволил Мэри разглядеть себя в ответ, подметить, как он сам зарумянился от снега и холода, как прядки волос прилипли к его лицу, а на волосах продолжал лежать снег, так нагло накинутый ею самой, впрочем, потихоньку тая.       Глаза — блестели, только не понятно из-за чего. Из-за влажных ресниц, которые огонек в глазах, смотрящих на нее так странно и как-то желанно, подчеркивали, или из-за чего-то другого. Из-за чего — Мэри не знала, лишь продолжала лежать в снегу, из-за которого становилось холоднее, и молча смотреть на Сириуса едва ли двигаясь, не спихивая его с себя, не вырывая руки из его хватки, подумать, что даже так выглядит красиво, и чувствуя, как в моменте испытала дежавю. Будто что-то такое уже было, да только с кем…              — Да, — как-то сипло отозвался Сириус, на секунду будто опустив взгляд ниже, на её губы, а затем сразу же вернув его обратно на глаза, заметно сжимая челюсть и словно не дыша.              Мэри приоткрыла губы, собираясь что-то сказать, но потом сразу же передумала, понимая, что в голову ничего не лезет.       Будто сознание на пару мгновений перестало работать, уйдя в отставку и оставив ее один на один в этой ситуации, которую она даже не понимала, как расценивать.       Очевидно, выпитое вишнёвое пиво не прошло бесследно, туманя разум. Мэри лишь сглотнула, чувствуя, как дышать становится тяжелее, и продолжала смотреть, будто чего-то ожидая. Хоть чего-то, потому что сама как-то не решалась сделать ничего, даже заставить отпустить ее руки, из-за которых сейчас была очень уязвима, в один момент понимая, что от его столь пристального взгляда покраснела.       Захлопала глазами, а затем вообще словно моргать перестала, наблюдая за каждой эмоцией на лице лучшего друга, прослеживая то, куда он направит свой взгляд, незаметно рассматривая его черты лица и подмечая, что из-за мороза его щёки мило покраснели. Сглотнула, ощущая, как все резко опустилось, только неясно отчего именно, когда почувствовала, что кончик его носа коснулся ее, ибо не заметила, что лицо Блэка оказалось ближе.              Продолжала молчать, словно воды в рот набрала, потому что хотелось понять, что Блэк удумал, что он собрался сделать.       Очень хотелось.       Что дыхание перехватило.       А потом распахнула глаза, услышав странное урчание, из-за которого нахмурился даже Сириус, недоуменно глядя на нее. Когда же до Мэри дошло, она закрыла глаза, кривя лицо от понимания, что ее живот заурчал так громко, что это было слышно даже через слой пальто.       «Какой позор… что это вообще сейчас было… Мерлин, сначала лежала столбом, будто свободная девушка, потом позорно заурчал живот… надеюсь Сириус не подумал ничего такого, я как больная!».              — М-м, ты когда последний раз ела, бешенная моя? — хриплым голосом спросил Сириус, неожиданно крайне спокойно улыбаясь, глядя на то, как она ужасно сильно смущается. — Ты даже шоколад не съела, и на голодный желудок пиво пьешь, Мэри, ну ты чего? Давай лапу.               Сириус, наконец-то поднявшись с нее, из-за чего Мэри расслаблено выдохнула, будто полегчало ей не только физически, помог ей встать на ноги, сразу же отряхивая от снега.              — Хочешь, можем не дома поесть, — задумчиво предложил Сириус, отряхивая снег с ее спины и ведя себя вполне обычно, словно не смотрел на нее так в моменте, из-за чего Мэри стало еще стыднее.— У вас в Хатфилде вроде много прикольного. Да и Пинки напрягать не будем... я заплачу. Все равно надо немного развеяться и отдохнуть, веришь?              Мэри лишь кивнула, проводя ладонями по лицу, чтобы смахнуть с него влагу, и поправляя волосы, которые от снега намокли следом.       Впрочем, эту проблему быстро решил Сириус с помощью магии, высушив и одежду, и волосы, чтобы не заболеть, раз уж они собрались пойти гулять дальше. А затем быстренько собрал пустые бутылки в пакет, разворачиваясь обратно лицом к Мэри и замирая, слегка напряжено и растерянно хмурясь.              — Ты чего? — поинтересовался Сириус, заметив, как Мэри странно на него смотрит, будто о чем-то уже догадалась.              Но, на самом деле нет — Мэри, услышав его голос, лишь захлопала глазами и покачала головой, говоря, что все в порядке и она просто задумалась. Едва ли Сириус собирался допытывать ее, поэтому лишь усмехнулся и помог ей закурить, когда увидел, что та как-то очень нервно потянулась к пачке сигарет.              — Так куда хочешь? — еще раз уточнил Сириус, так как ни черта не знал о маггловских кафешках, и закурил. — Где вас с Сохатым вкусно кормили? Я уже и сам как олень есть хочу.              — М-м... мы можем сходить в Макдональдс? — чуть подумав, пожала плечами Мэри, продолжая курить.              — Мак-что? — скривив лицо, переспросил Сириус, недоуменно глядя на Мэри. — Макмиллан? Маклаген? Собственно, нахера они нам?.. и без них нам вдвоем хорошо.       — Уф-ф... Сириус, ты иногда ты придурок, — Мэри закатила глаза, но, впрочем, улыбки не сдержала. Затем чуть подумала и взяла Сириуса за руку сама, замечая, что тот не сделал это первым, как делал обычно. В моменте даже стало страшно, что она навязывается. — Ты шестой год дружишь с Джеймсом, и он ни разу тебе не рассказал, как дядя Чарльз повел нас в Макдональдс и он чуть не подавился картошкой фри? Серьёзно?              — Нет, что-то такое он рассказывал, но, знаешь ли, едва ли я хотел запомнить название, — хмыкнул Сириус, делая затяжку и мягко, без стеснения сжимая ее ладонь в ответ. — Ну так... и что это? Чем обязаны им, зайдя туда?       — Ну... я сама была там от силы два раза. Первый, когда ездила к Джейн в Нью-Йорк на две недели во время летних каникул, и тем же летом с Джеймсом. Это что-то типа… быстрой еды. И вкусной. Там есть… э… картошка фри...  — Мэри неловко отвела взгляд, потому что едва ли помнила меню оттуда, кроме картошки фри. Но, впрочем, как завлечь туда Сириуса, придумала она моментально. — Но там есть кола. И сироп. Вишневый.              — Идём, — Сириус сжал ее ладонь крепче и зашагал быстрее, из-за чего Мэри, сильно уступавшая ему в росте, в моменте чуть ли не начала бежать, если бы вовремя не стукнула Сириуса в бок. — Ох, прости-прости, милая. Забыл, что у тебя маленькая ножка.              — Ты у меня эту картошку с пола жрать будешь, ты меня понял, Сириус Блэк? — возмущённо запротестовала Мэри, кидая на него колкий взгляд.       — Безусловно... могу пёсиком обернуться, если хочешь. Будешь кормить меня, пока я рядышком сидеть на полу, — Сириус блаженно, как-то кокетливо улыбаясь, нагнулся к лицу Мэри ближе и игриво посмотрел на него, заставив ее опять покраснеть. — Гав.              — Уф, Сириус!..       — Да, Мэри?       — Иди к черту.              — Только если вместе с тобой                                                                             trustless — Øneheart              Полнолуние сегодня, седьмого ноября, вышло тяжелее, чем обычно. Тело ломило нещадно, из-за чего сейчас Римус еле передвигался по коридорам школы, вынужденно придерживаясь за стенку, чтобы не упасть. Новые шрамы, оставленные самому себе, ужасно горели, напоминая о себе болью во время каждого движения.       Сколько бы времени не прошло, Римус никогда к этому не привыкнет, скорее, он просто смирился. Поболит и пройдёт, ничего страшного, может, когда-нибудь волк внутри него во время полнолуния вцепиться в себя посильнее, и сам себе случайно вскроет сонную артерию, чем подарит Римусу шанс на свободу, пусть и в загробном мире.       Это будет лучше, чем продолжать жить с проклятой ликантропией, и мучаться вот так каждый божий месяц. Он это ненавидел так же сильно, как ненавидел себя, пусть и продолжал черт знает зачем как-то продолжать жить, как-то избавлять себя от боли, хотя за последние два месяца жизнь стала хуже, пусть в августе он и сам согласился на это. Выслушал Его, принял предложение, о чем последнее время часто жалел, пусть это и заставляло его в какой-то степени чувствовать себя полезным и нужным. Хотя бы так.              Так что болело не только тело, но и что-то внутри, что Римус постарался закрыть ото всех к чёртовой матери. Полнолуние провел он тоже один, в за два учебных месяца уже успел от этого отвыкнуть, настолько просыпаться с друзьями всё-таки было приятнее, чем одному.       Настолько ненависть спадала, что он просыпался с покуда меньшим количеством шрамов, чем обычно, а потом те же Джеймс и Питер помогали ему дойти до мадам Помфри, а Сириус, Регулус и Мэри приносили ему завтрак, рассказывая то, что они делали ночью.       Даже сейчас, вспоминая об этом, Римус, несмотря на боль и сжатую челюсть, улыбнулся. Они все вместе провели два полнолуния, и ему на утро было так легко, будто ночь проводил с ними он сам, а не волк, выбравшийся наружу. Случилось даже такое, что он умудрился запомнить несколько моментов, пусть и смутно, но смог. Например, как Питер катался между рогов Джеймса, пока тот бежал по кругу, как Сириус и Мэри устроили короткую забавную драку, впрочем, где выиграл первый, ибо, чтобы Мэри угомонить, ему было достаточно прижать ее грудь лапой к земле и довольно смотреть, как она фырчит.       Он сам не верил, что умудрился это запомнить, но когда рассказал остальным, только сильнее в этом убедился. До сих пор, уже как месяц, пытался осознать, принять, даже сейчас, когда шагал по темному из-за раннего утра коридору, ведущему в лазарет.       Впрочем, улыбаться Римус перестал быстро — сегодняшнее полнолуние он опять проводил один. И едва ли кого-то из друзей за это осуждал. Им… им сейчас просто не до него, и Люпин это понимал. Мэри, Сириус и Джеймс, недавно потерявшие близких людей, вернулись в школу лишь пару дней назад и ходили никакие. Мэри постоянно пропадала с Регулусом, будто пытаясь в нем затонуть, что досадно подмечал Римус, но продолжал молчать, ибо по другому уже не мог. Если бы не обязательства, то несомненно бы Мэри об намекнул, но в таком случае, он навряд ли бы знал все то, что знал сейчас.       Поэтому он держал рот на замке, надеясь, что Сириус ей догадаться поможет. Сам же Блэк-старший постоянно был с Джеймсом, разделяя с ним горе на двоих, из-за чего школа была тихой, что было удивительно, зная, что Мародёры в полном составе. Питер постоянно был то с ними, то с Кэтти, разделяясь между друзьями и девушкой, так как из-за недавних событий рассудил, что сейчас не лучшее время для нового человека в компании. А Алиса, Лили и Марлин попросту не были анимагами, чтобы поддержать его в это полнолуние, пусть и обещали зайти утром в лазарет и принести ему завтрак. А Маккиннон и вовсе пообещала прогулять уроки и потусовать с ним, чтобы обсудить пару новых сплетен, что Римуса улыбнуло и отказываться он не стал.              Но пока что сейчас, единственное, что он хотел, это быстрее дойти до лазарета, подождать, пока мадам Помфри ему поможет, а затем откинуться на подушки и просто уснуть.       Крепко, сильно и глубоко, потому что он ужасно хотел спать.       Упасть в сладкие сны, где у него все хорошо, просто выспаться как в последний раз. Правда, через пару секунд, он уже позабыл об этом, ибо внутри все резко сжалось, а сам он сглотнул, понимая, что он оказался в полном дерьме. Впрочем, не в таком, какое может показаться на первый взгляд.              — Эй, Люпин!              Римус, услышав знакомый голос, который едва ли хотел слышать именно сейчас, когда он идёт полуживой до лазарета, очень резко, но шепотом, проматерился себе под нос. Убегать было бы глупо, тот уже заметил его и, судя по шагам, шел к нему.       Римус это ненавидел, ненавидел так глупо попадаться, чего за шесть лет школы случилось лишь пару раз — по крайней мере, в этом коридоре в шесть утра он раньше не встречал никого.       Впрочем, на такие случаи, особенно для него, у Римуса всегда было оправдание, потому что он узнать об этом не должен тем более. Кто угодно, но не он. Не этот проклятый парень, с которым Римусу пришлось якшаться с самого начала учебного года, ведь Он, блять, сказал ему это сделать, а Римус согласился, о чем очень часто жалел.              «Что, он, блять, тут делает в шесть утра?»              Когда Римус заметил подле себя Эвана, то постарался сохранить самое настоящее спокойствие, будто то, что с ним случилось — обыденное дело. Едва ли он остановился, продолжая все так же передвигаться, шоркая ногами по полу дальше, держась за стенку.              — Кто тебя так? — фыркнул Эван, чуть щуря глаза и разглядывая Римуса с ног до головы, подмечая каждый порез на его теле, каждое пятно грязи на одежде. Провел ладонью по коротким прямым блондинистыми волосам, будто о чем-то серьёзно задумываясь, а затем сразу спросил. — Из наших?              — Нет, — мрачно ответил Лунатик, понимая, кого он имел ввиду под «нашими».       Он этих «наших» не выносил, пусть и нас самом деле, как выяснилось, ребята они менее мерзкие, чем казалось все пять лет. Впрочем, они все равно настороженно держали от Римуса дистанцию, не спеша с ним общаться, и не потому, что он полукровка, а потому, что он сраный Мародёр, которых те на дух не переносят. Только Эван, чему Люпин удивился незаметно еще в самом начале, будто на азарте, на какой-то мысли, подпустил к себе, помогая влиться в «своих». Не без помощи кое-кого, конечно, ибо без него Регулус едва ли умудрился бы попасть в этот сквад.       Но теперь он был здесь, знакомился с каждым ближе, только недавно замечая, как они стали каждый раскрываться с другой стороны.       Тот же Эван, который за лето странно изменился, что еще подмечала Мэри весь сентябрь, помнил Римус, оказался и не таким уж идиотом, каким они всей компанией видели его почти пять лет. Сука — да, но не идиот, особенно сейчас, когда отец, как умудрился подслушать Римус, вставил ему мозги на место. Да и с Барти Краучем, как оказалось, очень занятно играть в магические шахматы.       Единственное, только Снейп продолжал всецело Римусу не доверять, будто чуял, что в июне Мародёры обо всем узнали, что Мэри стерла ему из памяти. Но Римусу, честно говоря, на него было плевать — Он сказал, что разберётся с этим, пусть и разбирается, это не задача Люпина. Которому важнее всего было ближе подобраться к Эвану, даже не замечая, как сам себя ведет в ловушку к голодному тигру.              — Свои что-ли небось? — узнав, что такое с Римусом сделали даже не слизеринцы, а кто-то другой, присвистнул, но как-то раздражённо, будто это его бесило.              — Нет... — стушевался Римус, напрочь забывая о всех отговорках, которые копил шесть лет, и почему-то именно перед Эваном. — Просто досталось. Не поделили кое-что.              — Н-да, кисло дело. Разберёмся, пошли, — Эван бесцеремонно схватил его за локоть, впрочем, довольно аккуратно, чтобы не сделать больно. Но, что страннее, Римус, пусть и выглядел слегка удивлённым, настороженным, это спокойно позволил сделать. Лишь приподнял голову, глядя снизу на Эвана, который был повыше, чем он, примерно как Сириус. Вгляделся ему в лицо, подмечая, что с прошлого года оно заметно изменилось и стало симпатичнее. — Помнишь-не помнишь лица?              — Зачем тебе? — Римус не выдержал, слегка огрызнулся, потому что понятия не имел, зачем Розье эта информация.       Кто они друг другу?       Римуса это раздражало, особенно когда его допытывают после полнолуния, когда единственное, что он хочет, это спать. Вероятно, будь это какой-то незнакомец, Римус бы еще плюнул ему в рожу, чтобы точно отъебался.              — Я думаю, едкий ты полукровка, тебе надо было бы уже запомнить один момент, — слабо улыбнулся Эван впрочем, без капли какого-то сильного оскорбления, которым бы одарил его в прошлом году обязательно. Сейчас — нет. Наоборот, заговорил серьёзно, будто пытаясь что-то донести, пусть и в едкой манере, которая текла у него по венам вместо крови. — Как бы тебе не прочистили мозги твои дружки, но помни, что мы своих не бросаем. А раз ты теперь наш, то закрой свою пасть и иди, помогать два раза на буду. И скажи... кто в итоге?              — Я не помню лиц, — отмахнулся Римус, игнорируя внутренний порыв выпрямиться и втащить Эвану по лицу, черт знает почему.       Раздражал, ужасно, всем, чем мог, но при этом тянул к себе, что Римуса уже месяц выводит из себя.              — Ладно черт с тобой, сам разберусь, — Эван цокнул, бубня себе под нос что-то про упертого барана, но затем вздохнул. Чуть подумал, обернулся в его сторону, цепким взглядом оглядывая с ног до головы вновь. Римус старался сделать вид, что этого не заметил, но потом невольно схватился второй рукой за руку Эвана, чтобы не упасть, ибо неудачно поставил ногу и рана отдала острой болью. — Болит?              — Нет, — сквозь сжатые зубы, просипел Римус, пока Эван закатил глаза и подхватил его покрепче, позволяя опереться о себя.              — Хорошо, я запомню, что ты мазохист, — Эван фыркнул и отвернулся, глядя опять перед собой. Чуть скривил губы, что Римуса опять начало раздражать. — Наверное так приятно, когда тебе все тело исполосовали шрамами. Хоть мне, блять, не ври, ради Салазара. Бесишь. Твои дружки-то хоть знают? Или за юбками бегают как обычно?              — Все спят, — в очередной раз отмахнулся Римус, понимая, что лучше заткнуться. Он и так рассказал Эвану в свое время про них слишком много лишнего, но иначе просто не мог. — Потом скажу.              — Странные вы, гриффиндорцы, — усмехнулся Эван, чуть качнув головой. словно откровенно удивляясь такому. — Нас больше всех поносите. Мы за своих убьем, Рему, чего не скажешь о вас. Тешите свое тщеславие и гордыню своими «великими поступкам», а на друга срать. Где Джеймс, Сириус? Первый опять с этой Эванс крутится, а второй за юбкой Поттер бегает как пес в гон. Ну и этот… Педро… Петр... Питер, блять, точно. Ну, где они? Ц-ц, Рему, предполагаю, что двоим из них хуево после смерти половины семьи, все-таки им сочувствую, я не такая мразь бесчувственная, но не дело. Всё-таки круто, что ты одумался. Пусть ты и поганая полукровка, да толк от тебя есть, да и мозги на месте, мордашка симпатичная.       «Если он ещё раз назовёт меня «Рему», я ему вскрою горло, — Люпин сглотнул, делая глубокий вдох. — Или придушу. Эван еще хуже Сириуса. Я не должен ему ни доверять, ни привязываться, ибо если Бродяга устроил это, то черт знает, что удумает этот. Пусть женится к чертовой матери».              — Мне считать это как комплимент? — Римус не сдержался, слабо усмехаясь и кривясь, потому что рана на губе отдалась острой болью из-за движения.              — Как флирт, — заинтересовано глянув на Люпина, непринуждённо пожал плечами Розье и открыл дверь в лазарет свободной рукой, помогая ему туда зайти.              — Хорошо, ебучий чистокровный, — Римус сказал это так едко, как только мог, чтобы уж наверняка. А затем оглянулся в поисках мадам Помфри, которой, что странно, нигде не было.              — Зубки прорезались? — Эван, будто наблюдая за развитием ребенка, удивлённо вскинул брови вверх, медленно кивая. А затем усмехаясь и качая головой. — Смело-смело. только не забывайся и помни, где ты, а где я, окей? Все, садись, я найду мадам Помфри. На завтраке будешь?              — Вряд ли, — Римус, оказавшись на кровати, засутулился и позволил себе более расслабленно выдохнуть, чувствуя, как острая боль потихоньку ослабевает.              — Окей, я попрошу Барти забежать, — Эван опять закатил глаза, впрочем, оглядывая Римуса вновь и убирая у него из мягких волос какую-то маленькую веточку, странно и сочувственно вздохнул. — Позавтракаешь.              — С чего такая щедрость? — Римус медленно поднял голову, вглядываясь в лицо Эвана, чуть сощурив глаза. Внимательно, пытаясь, уловить каждую эмоцию на его лице, один лишь Годрик знает зачем. То ли чтобы убедиться, что его терпеть не может, то ли чтобы сдаться.              — Я уже объяснял минуту назад, Римус, если тебе трудно поверить, то хотя бы скажи деликатно спасибо, — Эван нагнулся к нему, вглядываясь в его глаза, будто замечая, с какими эмоциями Римус на него смотрит. — Я понимаю, что рос среди ебучих магглов, но там манерам вообще не учат?.. лежи, в общем. Свидимся, подкидыш. Не умри, пока Барти не придет. Вам с ним все равно всегда есть о чем поболтать. Нашел себе, ха, нового дуэлянта в том, кто поумнее, вундеркинд сраный.              Римус действительно ощущал себя подкидышем, которого против воли выкинули в чужую стаю, где он теперь должен был учиться выживать по новой. Только вот в его случае он добровольно согласился с Ним на это, хотя и выбора, если честно, у него не было. Знает же его давно, чтобы Он оставлял себя в дураках и должным? Да никогда. Римус скорее засосет Эвана прямо сейчас, чем поверит что Он добровольно стал ему должным. Впрочем, не до этого было ему сейчас, потому что Римуса глушил еще один маленький вопросик, на который он хотел получить ответ. Сейчас. Ему похуй, кто и куда спешит, он уже достаточно наделал всем поблажек.              — Эван, подожди, — Римус, заметив, что тот уходит, схватил его двумя пальцами за рукав мантии, чуть прикусывая нижнюю губу от боли, ибо сделал это слишком резко. Впрочем, Эван тут же замер, медленно оборачивая голову назад, каким-то странным взглядом окидывая Римуса, из-за чего тот покраснел, готовый вскрыться прямо здесь. — Куда ты ходил в шесть утра?              — Да так, нам с Регулусом нужно было решить пару забавных дел, пока его малышка Поттер сладко спит и не знает, какая он лживая паскуда, — Эван слабо усмехнулся, а затем отвернулся и аккуратно забрал рукав мантии из пальцев Римуса, который продолжил ещё несколько секунд держать руку на весу. — Поправляйся, подкидыш, а с твоими обидчиками — разберёмся.              С этими словами Эван непринуждённо покинул лазарет, даже ни разу не обернувшись, из-за чего Люпин сжал кулаки, задышав в несколько раз тяжелее. Прикрыл глаза, глубоко вздыхая, будто пытаясь сдержать собственные чувства, бьющиеся изнутри наружу…              — Ненавижу.              Медленно открыл глаза обратно, словно после этих слов, как во время заклинания, Эван зайдёт обратно и сядет возле него, начиная вглядываться в лицо. Но нет — только пустой лазарет, в который через несколько минут вбежала мадам Помфри, растерянно спрашивая у Римуса, как мистер Розье увидел его и узнал про шрамы, знает ли про ликантропию.       Впрочем, Люпин лишь отмахнулся, говоря, что тот просто помог ему дойти, а затем тему ловко перевёл, надеясь, что милая мадам Помфри, пока будет обрабатывать ему раны, лучше расскажет про то, как кто-то из первокурсников вчера решил сожрать лист мандрагоры и чуть не умер. А заодно и отвлечёт его, потому что думать о Розье и о том, что он обманывает друзей ради них же, было в сто раз хуже и противнее.              И если в обмане друзей он мог винить не только себя, ибо поддался на Его проклятые манипуляторские уловки, то с Эваном был виноват только он сам.              «Ненавижу».