Третья Астрея

                        

      «Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого».

      

— Федор М. Достоевский, «Преступление и наказание».

                                                              30 августа, 1329 год.              Похороны прошли тихо… да и звать было особо некого — все давно слегли в могилы в эти тяжкие времена. Иногда мне кажется, что не закончатся они никогда… каждую неделю новая смерть, будто магов у нас сейчас бесчисленное количество. Мрут, как пикси… и жаль, что эта участь коснулась и мужа моей дорогой кузины. Итак сиротой стала в девять лет, когда моих тетю и дядю убили в один день… как сейчас помню, как подслушал разговор отца в тот вечер, когда Камерон трансгрессировал к нам и сообщил ему, что… им всем перерезали глотки после нескольких часов пыток. Малышка Джиневра чудом спаслась, да и то только потому, что успела убежать в лес… с тех пор жили мы с ней бок о бок. Жаль мне её всегда было. Что ни день, то новый удар, хотя многие мы делили уже вместе, когда узнавали, что кто-то вновь погиб во время очередной бессмысленной бойни…              Так ведь мы и остались почти вдвоём.              Многих Лестрейнджей уже перебили, отправили к Богу. Только маггловскую нашу ветвь не тронули, а почти все волшебные уже в могиле. Иногда мне кажется, что, ради благополучия моих детей и жены, нам лучше начать смешивать кровь с магглами. Затеряться среди них… от магии одни проблемы, хотя и магглам сейчас худо, при таких-то «правителях». Но за ними, по крайне мере, не охотятся дети цербера. А у нас с одной стороны они… с иной — сами магглы, которые чуть что, так норовят за лишнюю магию сжечь на костре. Глупцы, что с них взять… Но из двух зол мне хочется выбрать меньшее. Да и любимая Аллин мучается… тоже после смерти брата мучается, тихая стала, не выходит из покоев почти. Даже на похороны мужа Джиневры не пришла. Захворала… Да и нечего там было смотреть. Джиневра всё равно не замечала никого вокруг, кроме, разве что, меня, потому что остальным доверять боится.              Когда она упала на колени подле гроба Эдмунда, то стало больно даже мне. Вероятно, не носи она их ребёнка, то легла бы к нему в гроб следом. Так ведь и бормотала пока бред ловила очередной (я все больше склоняюсь, что после кончины всей семьи она немного тронулась умом: вечные кошмары, которые она считает пророческими, голоса в голове, которые за последнюю неделю она стала слышать чаще, постоянные всплески магии). Пока был жив наш дед, ещё было нормально, а теперь… бедная. Сердце за неё болит, но сделать уже ничего нельзя.              Состояние её пугает. Оставил с ней свою сестру, Мадлен, чтобы та случайно не сотворила с собой ничего. Взгляд пустой, есть не хочет, словно не понимает, как важно это для ребёнка… шептала весь вечер в слезах, мол, толку от него, если её Эдмунд умер? С одной стороны неправа, ведь, они его хотели, а теперь вот так… а с другой… толку от этого Дитя, если Джиневра так страдает?.. хочется, чтобы ей поскорее сделалось лучше. Впрочем, сомневаюсь… что это планируется, только если Эдмунд вернётся с того света. До родов ещё месяца четыре. Надеюсь, переживёт… одни кости да кожа, что меня тревожит, ибо тогда ни одно заклинание да зелье не помогут. Хотя у Аллин ситуация не лучше… но она, хотя бы, ест. За это благодарю Бога. Хотя Джиневра говорит, что правильно называть его «Творец». Почему? Не знаю… может, очередная вспышка безумия, когда она любит бормотать бессвязные вещи, иногда потом считая, что они — истина. Разок, когда я упомянул концепцию того, что магглы считают, что у людей есть грехи, она въелась в меня таким взглядом, словно я прямо сказал, что магии не существует. Причитала мне потом странную тираду о том, что «Творец» не наказывает — только любит, а потому и грехов нет, ведь каждый поступок это наш выбор… слушать такое было странно, хотя Джиневра сама по себе нежная и мягкая. Даже смерти никому ведь не желает, только умоляет забрать её куда-то домой, где нет боли, зла, только любовь и её Эдмунд… может, имела ввиду дом в Хатфилде, где она жила с семьёй. Наверное…              Вечер прошёл тихо… после поминок сел писать письмо в Совет волшебников со словами о том, что помогать я могу только денежно, как и Малфой. Если буду участвовать в войне, то род Лестрейнджей навсегда прервется, ибо неизвестно, мальчик или девочек в животе Аллин. Мне-то без разницы… а вот фамилию в глазах остальных передаст лишь юнец. Пойду спать… пусть Бог… Творец сделает мне милость и подарит день, когда все хорошо».              Фемида, задумчиво прикусив кончик пальца, нахмурилась чуть сильнее… потянулась, не глядя, в сторону, где стояло блюдце с печеньем, да взяла оттуда одно, чтобы скрасить этот странный вечер чем-то сладким. Всё-таки Рождество!.. которое прошло, впрочем, как обычно: ужасно скучно и бесполезно, без толики чего-то настоящего, тёплого и… сказочного. Разве что давеча бал у Лестрейнджей прошёл плодовито, а последствия его Фемида читала прямо сейчас. Не зря, думала она, в этот же момент запивая печенье чашкой горячего чая, она рискнула и вместе с Адальбертом пробралась туда. Ведь могло и не получиться — если бы Лорена Лестрейндж не сделала из бала бал-маскарад, то пришлось бы туго, так как в пятнадцать лет им с Берти было ещё рановато туда соваться.              Но всё получилось, поэтому сейчас, в ночном безмолвии комнаты, пока за окном стояла метель, а из камина слышался треск огня, Фемида перелистнула дневник дальше. Сощурила немного глаза, чтобы разобрать слова, которые и так были написаны на старом английском, из-за чего приходилось иногда думать, что то или иное слово имеет ввиду… читала ещё несколько минут не особо плодовитые на нужную ей тему записи из дневника Джона Лестрейнджа, которого и в родословной-то всего рода не было. Фемида знала, благодаря собственному маленькому расследованию, что Джона решили не упоминать даже в родословной книге Лестрейнджей по одной просто причине — будущие браки его внуков с магглами и магглорожденными отпрысками. Достаточно весомая причина, чтобы эту, как шутил Берти, «чернь» из рода просто вычеркнуть, лишь бы не портить свой напускной престиж перед прочими чистокровными семьями. Вероятно, не изучай Фемида сама родословную своего дальнего предка в лице Анны Болейн, не дойди она до Алианоры Лестрейндж, которая являлась её прямым предком по женской линии, то и сама бы никогда про еще одну, некогда магическую ветвь Лестрейнджей, никогда бы и не узнала.              А про существование дневника выяснилось очень интересно — на день всех мёртвых, то бишь в Хэллоуин, ей пришла посылка. Странная, непонятная… отправитель неизвестен, ровно как и его обратный адрес.              Лишь когда открыла осторожно, под наблюдением Софи и Берти, коробку, узнала инициалы его — «Д» и «Б». Маловато для того, чтобы быстрее узнать, кто является этим загадочным незнакомцем, но мысли уже, честно говоря, имелись. Да и была уверена Фемида, что, если бы он действительно хотел остаться анонимным, то никогда бы не указал даже своих инициалов, которые, так или иначе, но на него вывести могут. Значит, эта конспирация была по абсолютно иной причине… некий «Д» хотел, чтобы Фемида о нём знала, оставляя подсказку инициалами, но, видимо, переживал, что может узнать кто-то иной. Выходило странно, прямо как в этих мистических да готических викторианских романах, которве продолжали держать популярность, с которых она, Софи и Берти смеялись до слез, иногда читая их по ролями в гостиной Когтеврана. Фиму в целом всегда забавляли излишняя вычурность, снобизм и невероятно сильная мрачность произведений, потому и хохотала до слез, пытаясь понять, откуда в людях столько романтизации «высшего света», к коему она принадлежала сама. Эти вечные попивания вина, темнющие замки и поместья, а в викторианских романах середины нынешнего века, ибо уже начали потихоньку отходить от этого, это ещё и приправлено обязательно загадочным мужчиной, не таким, как иные, который обязательно будет с героиней очень плохо обращаться, чтобы потом влюбиться без памяти… так Фемида хохотала, что иногда забавы ради разыгрывала такое с Берти во время вечеров у Киро Вазари, когда он давал им поручения ставить сценки, дабы немного развлечься, проявить талант!.. так сделали неделю назад, перед отъездом на Рождественские каникулы — Фемида разоделась в чёрное платье, подстать временам, да специально переигрывала трагизм и драматизм сценки, пока Адальберт строил из себя холодного, важного аристократа, который сначала срамит, а потом бегает. Выходило настолько комично из-за утрирования, что смеялись даже чистокровные ученики, по всей видимости улавливая карикатуру на то, как их видят остальные люди. Даже Блэки и те аплодировали, вероятно, жалея, что мисс Розье им в жены никто уже не отдаст. А партия ведь не плохая — и красота, и ум, и осознанность!.. только два минуса — чрезмерное отрицание чистокровных идеалов и Адальберт Пруэтт за её спиной.              Даже сейчас, читая дневник мистера Лестрейнджа дальше, Фемида, вспоминая это, невольно улыбнулась, понимая, как ей всё-таки хочется обратно в школу. Там тепло. Не физически. Духовно… там все близкие, там любят и заботятся. А дома как обычно. Безразличие и противная младшая сестра Венера, которой хотелось иногда вырвать ушки, если та подслушивала, как она общается с Берти по сквозному зеркальцу. Повезло, что старший брат с ними уже не жил, хотя не сказать, что он плохо относился к ней… наоборот, очень даже ласково, приятно, что иногда Фима действительно скучала по нему и по тому, как вечерами они сидели у нее в комнате и играли в шахматы. Повезло потому, что жена у него была, как говорила злостно Софи, поганая, которая их родителям чуть ли не ноги целует. Раз мистер и миссис Розье не любят Фемиду, то и она тоже, чтобы подстать свекрови и свекру. В общем, бывшая мисс Эйвери отчаянно настраивала мужа против Фимы, а тот старался держать нейтралитет как мог… гадость. Потому Фима была рада, что старший брат и невестка далеко, на юге Англии, ибо ей хватало противных тринадцатилетней Венеры и десятилетнего Харвона.              Донимали ей нервы они весь обед, жалуясь матери и отцу на то, что Фемида якобы вечно за всё их ругает, за что уже потом ругали саму Фемиду, а там и она уже не выдержал — бросила вилку как плебейка, что даже мама вздрогнула, вероятно, переживая, что дочь старшая выпустит свою магию, да ушла к себе, сказав, что не голодна. Пошла, в общем, готовиться к балу у Лестрейнджей, на который попала с Берти тайно, чтобы достать тот самый дневник. К слову, о нём-то!.. узналось о нем из посылки загадочного «Д», где, помимо некоторых очень интересных вещей, лежала записка: «Найди дневник в поместье Лестрейнджей. Там, где начинается юг и заканчивается север». Думали о том, что значит эта строка, битый месяц, придя в конечном итоге к тому, что имелся ввиду подвал, вход в который расположен, со слов Берти, давеча гостившего у Лестрейнджей, в начале южной части поместья. Так и пришли к выводу, где этот дневник спрятан, а потом уже думали, как туда вообще попасть… и объявленный бал-маскарад Лорены Лестрейндж был очень на руку.              Конечно, переживали. Мало ли, ловушка какая?.. но Фемида, закрепляя на себе венецианскую маску, успокаивала себя тем, что в посылке лежали те вещи, которые она искала. Причём не подделки — одну печать разломить одна из вещей смогла, позволяя ей узнать начало истории мироздания. Остальные «подарки» использовать и проверить ещё не смогла — пыталась, но не нашла подходящих вещей, к которым эти «ключи» подошли бы.              Впрочем, прошло всё успешно, пусть и под конец пришлось торопиться, чтобы домовик Лестрейнджей, Пинки, которую отвлекала Селестия Флимонт, случайно их не поймала. Ведь, всем известный факт — домовики всегда чуют, если у их хозяев собираются что-то украсть, так как связаны с домом духовно, ибо привязывают их к нему с помощью магического обряда сразу при поступлении на службу. Но Пинки была домовиком новеньким, она ещё не понимала, как устроено всё, как всё работает, оттого могла не понимать, чем воспользовалась Селестия, чтобы помочь им. Причём, взамен мисс Флимонт ничего не попросила, кроме, разве что, того, что, если потом она попробует освободить Пинки из рабства Лестрейнджей, те ей в этом помогут.              Фемида, без колебаний, согласилась.              Потому теперь вот — сидела в тихой ночи, читая записи, написанные больше пятисот лет назад… конечно, было трудновато: и язык старый, и буквы некоторые уже выцвели, и книжные клещи бумагу проели. Трудновато, но вполне читабельно, чтобы улавливать общую суть, которая Фемиде и была нужна. Читала, как Джон Лестрейндж описывает серые будни, которые из себя ничего интересного или хотя бы радостного не представляли. То похороны очередные, то болезненные состояния беременных Аллин и Джиневры… иногда описывал проблемы магического мира касательно того, что волшебники, брезгуя маггловскими титулами, начали от них массово отказываться. Не в лоб верхушке власти магглов, чтобы не потерять земли и поместья, но в магическом мире так точно, утверждая, что они, волшебники, по происхождению будучи выше всех, в официальных титулах не нуждаются — их магия и есть их титул. Видимо, считала Фемида, перелистывая страничку и забавно замечая на её углу карикатурный рисунок Морганы, прошло тогда всё успешно, с учётом, что сейчас ни один чистокровный волшебник не использует титулы, которые когда-то, ещё до четырнадцатого века, получили их предки. Никаких лордов, графов, виконтов, и уж тем более маркизов. Да, были в истории волшебного мира некоторые исключения, читала Фемида, когда маги всё-таки использовали маггловские титулы: взять ту же Анну Болейн, маркизу Пембрук, или Кастора Блэка, графа Пембрук, но это были скорее вынужденные исключения. Королева Англии от титула, дарованного ей королём Франции, отказаться не могла, а Кастор использовал его, чтобы быть ближе к своей королеве даже при дворе, так как именно с помощью махинации Анны ему был дарован и отреставрирован титул графа Пембрука. Вероятно, могли дать титул маркиза Пэрлимора, где он жил и заведовал, но ему и Анне было необходимо держаться вместе и быть рядом даже благодаря таким мелочам. И Фемида прекрасно знала, почему.              Так что в волшебном мире обходились без этого, да и никому это не надо было. У них были титулы на маггловских бумагах, чтобы сохранять за собой многие поместья, да и те были скрыты часто от маггловских глаз, что помогало волшебниками скрываться дальше. Ну, а в документах ныне им очень хорошо помогали Министры Магии, которые в сотрудничестве с Министрами маггловскими делали так, чтобы бюрократия их не касалась, а магглы не ждали их на своих приемах, ведь негоже чистокровным волшебникам водиться с этой «челядью». Хотя, читала ещё в начале учебного года Фемида в газете, кто-то пытался пропихнуть идею о том, что нужно пользоваться титулами, но Блэки и их оппозиция эту идею пресекли на корню, утверждая яро, что скорее добровольно сожгут всех на костре, чем позволят таким, как они, пользоваться маггловским мусором.              Тогда, в четырнадцатом веке, это всё только начиналось… и, несмотря на то, что Фемида искала абсолютно иные вещи в этом дневнике, от чтения таких тонкостей ей перехватывало дух. Даже кончики пальцев трепетно дрожали от удовольствия познания истории; познания истоков того, что они имеют сейчас. Без прошлого нет настоящего. Ровно как и без будущего.              Ибо прошлое и будущее — настоящее и есть.              И было даже жаль Фемиде, что погружаться в видения о тех летах она может редко, не всегда. Не позволяла магия иногда, ворчливо говоря ей не тратить силы понапрасну, ибо некоторые вещи знать пока рано. А если уж очень хочется — иди и ищи сама, а не надейся на знаниях «Первых», которые текут внутри тебя.              Потому, за неимением вариантов иных, Фемида, прикусив пухлую нижнюю губу, листнула дневник дальше… сощурила глаза, как только пробежалась взглядом по первой строчке, следом губы уже поджимая.              8 января, 1330 год.              Джиневра умерла…              Как и мой второй ребёнок…              Пишу спустя несколько дней, так как все ещё не пришёл в себя. Они прошли как в тумане.              О, Творец, если ты меня слышишь — прекрати эти муки духовные, я не выдержу больше, если потеряю ещё кого-то близкого, которых почти не осталось. Никого… почти никого… Мадлен с утра сказала, что у меня на затылке копна седых волос. А я и на удивлён, хотя сказала она это тихо и в ужасе. Мне-то всего двадцать пять… Джиневре, когда она умерла, было всего двадцать. А ребёнку несколько часов.              Может, эти дни прошли как в тумане, но четвёртое января я запомню навсегда, потому что никогда от него не оправлюсь. Горе… какое горе… Джиневра родила великолепную, милую девочку. Ангел, просто ангел, прямо как из маггловских картин. Поплакала недолго совсем, а потом затихла, словно уже знала, что из себя представляет этот мир и тихо удивлялась, пока мы пытались спасти её мать, мою милую, нежную кузину… роды шли тяжело, но не тяжелее, чем в тот же день у Аллин, между которыми я бегал как бесполезный ребёнок, ничем не имея возможности им помочь. В какой-то момент от безысходности хотелось позорно сесть и разрыдаться. Но это я сделал потом… Джиневра была слаба. Даже на недавнее Рождество она не покинула своих покоев, чтобы посидеть с нами, но аппетит у неё был, что я считал очень, очень хорошим знаком. И как я ошибался — у милой Дживри сразу после рождения малышки случился обморок, началось кровотечение. Повитуха была волшебницей, и они с таким справляются быстро, очень, потому ведь смертность младенцев и матерей была столь мала среди нас всегда… но Джиневра не выжила. Умерла спустя несколько часов от усталости. Повитуха сказала, что спасти было можно — Джиневра сама не хотела жить, потому никаких усилий, чтобы удержаться рядом с малышкой и мной в этом мире, не предприняла.              Когда я заметил, что она больше не сжимает мою руку, я заплакал… о, дневник, мой добрый друг, не описать тебе, как я плакал. Такое было тогда, когда я потерял нашу матушку от драконьей оспы… сердце кровь не пропускало, лёгкие окаменели, вдоха не позволяя сделать. Джиневра была последняя из семьи, последняя из Лестрейнджей, кроме меня, Мадлен и моего кузена, который с нами дел никогда не имел… остался только я. Из большой, дружной и огромной семьи, остались только я и Мадлен…              Как только спустя полчаса я покинул её тело, холодное, что даже коричневые прямые волосы свой блеск потеряли навсегда, меня ждал новый удар. Но тогда я ещё думал, что благословение, — Мадлен мне сказала, что Аллин наконец-то начала рожать, а не только испытывать схватки, которые доводили её до воя несколько часов подряд. Тогда я побежал к ней, надеясь, молясь Творцу, что она, моя милая девочка, выживет… не покинет меня, не оставит как ангел Джиневра.              Бедная Аллин, несмотря на то, что состояние её было лучше, чем у Джиневры, всю беременность, рожала тяжело… в какой-то момент она отключилась на пару секунд, и пришла в себя лишь тогда, когда я вылил на неё стакан воды. Надеюсь, она меня простила, но лучше так, чем потерять её… мальчик выходил тяжело, очень, но в конце концов, когда повитуха взяла я его на руки, я облегчённо выдохнул, стоило услышать его громкий, противный плач. В сравнении с плачем дочери Джиневры этот — невероятно громкий, словно он не хочет сюда, вот и кричит, разрывая себе лёгкие. Но я был рад… просто рад, пусть и недолго, потому что нужно было сосредоточиться на втором ребёнке, пока Мадлен забрала мальчика прочь… девочка шла ещё тяжелее, а я тогда, будь я проклят на все жизни и века, бесполезное, неразумное существо, подумал о том, что дочь мы назовём Джиневрой, в честь её милой тёти, которая умерла за час до её рождения. О, Творец, почему ты не вырвал из меня эти мысли, коими я обрек свою дочь на такой конец… решив назвать её в честь Джиневры, я невольно, так глупо, передал ей её судьбу…              Девочка рожалась медленно, ужасно медленно, потому что после первых родов у Аллин не осталось никаких сил; не помогли даже склянки, зелья, которые дали бы ей сил. Но я умолял её держаться, слышать мой голос, лишь бы жила, лишь бы была рядом… Аллин смогла — сделала последний, героический рывок, позволяя нашей дочери явиться к нам, сюда, на свет…              Но плача не было.              Как бы не пыталась повитуха заставить ее кричать, дышать, чего бы не делала, как бы не колдовала, Джиневра-младшая молчала. Аллин от стресса вновь отключилась, мне пришлось оставить с ней домовика, а сам я пошёл к повитухе… мертва. Девочка умерла от удушья во время родов… Джиневра, не успев родиться на этот свет, так и не познала его, уйдя вслед за тетушкой и оставляя меня вновь одного… лишь разок, один разок она взглянула на меня, на долю секунды открыв глаза, когда я держал её на руках, весь в крови и мокрый, когда повитуха попросила меня помочь ей. Взгляд — человеческий, взрослый, словно Джиневра говорила мне, что очень рада была меня увидеть, очень любит, но ей уже пора уходить…              Горе, какое горе…              Будут прокляты все те, кто устраивает между магами противостояния, кто убивает братьев по крови, кто заставляет мучаться их жён. Потому что исход таков, что страдают все, даже ни в чем невинные, такие как две моих милых, любимых Джиневры… как бы я не плакал сейчас, записывая эти строки, мой добрый друг, я рад. Я рад, что кузина отправилась туда, куда хотела, домой, и всё её мучения, которые она испытывала, прекратились. Я рад, что моя дочь даже не познала их, а умерла тихо, зная, что она всегда была бы любима… я снесу всё сам, лишь бы они, мои два ангела, теперь познавали лишь любовь и трепет. Если так… пусть они там будут всегда, молю тебя.              Этот день был радостью, и этот день был горем… на следующее утро, когда все улеглось, что на улице даже вышло солнце спустя месяцы серых туч, словно две моих Джиневры озарили меня им, я понял, что… раз Джиневра позаботится о моей дочери, то я должен позаботиться о её. Сделать так… как она и просила, чтобы о ней никто не узнал, не узнал о её истинном происхождении. Даже… даже Аллин. О том, что её дочь погибла, знали только я, Мадлен и повитуха, которую я сразу же отослал подальше, дав мешочек галлеонов, чтобы никогда сюда не возвращалась.              Аллин я сказал, что дочь Джиневры умерла вместе с ней, а эта девочка — её родная, как и сын, коего мы нарекли Фульком. Ох, прости меня, моя милая Аллин, что я так обманул тебя, но ты бы просто не выдержала, узнай, что твоя дочь, о которой ты так мечтала, умерла из-за тяжелых родов, в которых ты винила бы себя. Гнусно, ужасно гнусно… но никто никогда, никогда не узнает правды. Я не знаю, чего боялась Джиневра. Но я исполню её последнюю волю или умру.              Так на свет появились два новых Лестрейнджа, новое продолжение почти что угасшего рода… о том, что Джиневра погибла вместе с дочерью, было объявлено на следующий день и с тех пор её дочь — была на моей ответственности по всем документам.              Девочку я назвал Алианора… её имя означает «милосердие», потому что я верю, что оно окажет на неё влияние. Поможет вырасти светлой, доброй, в это жестком, пустынном мире ненависти и смертей… в честь великой Алианоры Аквинтанской, которая в далеком тысяча сто пятьдесят седьмом году спасла моего предка, Роланда Лестрейнджа от смерти, проявив к нему милосердие, даровав шанс исправиться, что он выполнил. Я верю… я молю своего ангела Джиневру, что Алианора Лестрейндж станет такой же великой и милосердной, как она. И прошу у неё прощения, что не могу дать ей фамилию её отца… Джиневра, ты просила меня спрятать её, сделать так, чтобы никто не знал, что она твоя дочь. Я не могу дать ей фамилию твоего любимого, прости меня, прошу…              Теперь у нас с Аллин были двое прекрасных детей — Фульк и Алианора, мой дорогой друг. Пока что я закончу… мне нужно прийти в себя. Сходить к Джиневре и попросить у неё прощения…».              Фемида, покончив в этой записью в дневнике, шмыгнула тихо носом, наспех вытирая с щек пухлых слёзы, которые скатились прямо на желтоватые страницы дневника. Смешались с пятнами слез, которые проливал сам Джон во время записи… читать это было больно, невероятно, даже с учетом того, что она их всех почти что не знала. Не видела никогда, только в редких снах, которые посещали её последние несколько месяцев. Но сердце сжалось, глаза слезы застелили, в горле ком встрял, что пришлось на секунду прорваться, чтобы хоть немного прийти в себя, сделав несколько глотков уже остывшего чая, но оттого и лучше. В груди было больно… Фемида понимала почему, тихонько облизывая солёные от слез губы со сладковатым привкусом из-за чая — это ведь её семья. Дальняя, древняя, жившая почти что шестьсот лет назад, но семья. Люди, чья кровь живёт в ней и по сей день… может, считала Фемида поглядывая в окно заплаканными глазами, большими такими, карими, она могла сама жить в то время, оттого прочитанное и отдалось такой болью сильнейшей, словно она сама была там, среди них. Может, была Джиневрой, которая хоть и почила, но наблюдать за близкими могла; может, была Мадлен, которая тихо плакала сама, стоя в дверном проёме и абсолютно не зная, как им жить дальше. Может, самим Джоном, который в тот день оторвал от своего сердца несколько кусков и позволил вóронам их сожрать. Сейчас, пребывая в таком подавленном состоянии, Фемида не могла этого узнать точно, как обычно делала всегда, пусть иногда и не получалось. Может, и вовсе ведь была самой Алианорой…              Но было больно.              Что обнять себя захотелось, что Фемида и сделала, понимая в этот момент, как ей не хватает Берти рядом. Чтобы обнял, пошутил красиво, погладил как маленькую по голове… всегда ведь приятно возле мужчины иметь возможность быть просто девочкой, которую любят. Это, считала Фима, пытаясь сейчас отвлечься от мыслей о боли, самое прекрасное — знать, что твой возлюбленный так тебя любит, что готов снести капризы, готов, чтобы ты вела себя как слабая, маленькая девочка, о которой он позаботится. Он будет знать, как и ты сама, что ты взрослая, способная на все и сильная, но… всегда ведь хочется просто как в детстве. Когда всё легко, просто, а вокруг — любовь. И с Адальбертом быть такой было радостно, да и он всегда только «за», особенно когда Фемида сама любила потискать его в ответ, как что-то большое и невероятно любимое. Она в целом любила тискать всё, что любит — кота своего чёрного, зеленоглазого, Адальберта, младшего брата в детстве тискать обожала, Софи частенько доставалось… так что нет, Фемида не хотела быть сильной рядом с тем, кто ей нравится — с ним хотелось быть собой и просто любить, жить. Всё остальное, считала Фима, пустое. Всегда ведь приятно, когда твой мужчина, с виду такой серьёзный и важный, в твоих руках сам расслабляется, становясь просто… твоим мальчиком. Пусть вы и пока что друзья...              Да… сейчас, делая и вдох поглубже, и новый глоток чая, чашка которого дрожала из-за легкого подрагивания в руке, Фемиде Адальберта рядом не хватало. Было жаль, что они не могли после бал-маскарада остаться рядом, ибо родители по возвращению домой должны были видеть их в своих комнатах. А каминная сеть по ночам часто перекрыта… вероятно, Фемида могла бы подождать, дождаться дня, когда Пруэтты нанесут им базовый Рождественский визит в гости, чтобы прочитать дневник Джона вместе с Берти, но любопытство, которое текло в ней с младенчества, было слишком, невероятно сильным. Хотя, говорил Киро Вазари, в Фемиде было не любопытство — любознательность, ибо первое, шутливо говорил он, больше присуще тем, кто суёт носик не в своё дело. Так что терпеть Фемида, зная, что дневник рядом, не могла, потому засела под полночь, понимая, что сдержаться невозможно. Сна не боялась — ей всегда нравилось больше заниматься чем-то ночью, нежели днем. Потому и спала всегда долго, до обеда почти что, ибо всю ночь занималась чем угодно: позвала мир, изучала новые вещи, читала книги, но не сном. А сейчас, когда Рождественские каникулы только-только начались, об этом она и не переживала; лишь днем мама будет ворчать несколько часов о том, что она бессовестная лентяйка, каких белый свет не видывал. Но это пустое…              Сейчас, немного отойдя от прочитанного, нужно было изучать дневник дальше — Фемида была намерена покончить с ним за одну ночь, желая… жаждая даже как можно скорее добраться до истины, которая мучает её уже так давно, почти что с самого младенчества. Потому, вздохнув поглубже, вновь перелистнула страницу, погружая себя в старый, средневековый мир волшебников, казалось, и телом, и сознанием.              Читать дальше было не так морально тяжело, как она думала — следующая запись Джона начиналась лишь спустя время, когда Фульку и Алианоре стукнуло два месяца. О Джиневре… Джиневрах он вспоминал редко, мимолетом почти, лишь между слов. Только когда упоминал, что Алианора похожа на покойную мать лишь глазами, зелёными такими, светлыми, а в остальном как её бабушка, Ида Лестрейндж: белокурая, с овальной формой лица и забавным носом, о котором Джон писал ласково «нос её похож на кнопочку». А если и упоминал о своих покойных кузине и дочери, то обязательно кличил их не иначе как ангелами, иногда рассказывая, что часто они проходят к нему во снах — Джиневра-старшая обязательно держала на своих руках Джиневру-младшую, шепча кузену, что у них всё хорошо, что они дома; там, где только любовь. Джон так и не понял, что она имеет ввиду, но Фемида понимала всё достаточно, чтобы иногда вновь ощущать в своих глазах слезы от мысли, что ей тоже… хочется туда. Ей не хотелось умирать, нет. Просто… скучала. Ведь Дома нет боли и зла. Только любовь. Джиневра-старшая же обязательно всегда в таких снах благодарила кузена за то, что тот воспитывает её и Эдмунда любовь; плоть и кровь. Убеждала ласково, чтобы он не переживал; знал, что всё хорошо, и так же скоро будет вокруг них…              Редко, на самом деле, Джон писал в своей дневник.              Обычно лишь самое грандиозное или печальное, когда ему не с кем этим поделиться, даже с любимой Аллин, чтобы её не тревожить понапрасну. Писал о том, как у Фулька и Алианоры впервые случились всплески магии; о том, как они растут всё краше и краше… как спустя ещё время Аллин родила второго мальчика. Тихо, спокойно, не так, как во время прошлых родов, а потому сердце его было умиротворённым… рассказывал о том, как некая война, о которой он писал так смазано, наконец-то подошла к концу, что волшебники вновь утихомирились, перестали убивать друг друга из-за мнимых, неясных целей. О том, как… он всё больше и больше начал отходить в маггловский мир, будто желал там скрыться от всей магии, от всех интриг, от проблем магического мира, который в любой момент мог оскалиться на тебя. Осуждали его за это многие, постепенно прерывая с ним и его семьёй любое общение, лишь бы не иметь никаких пересечений с тем, кто титулу мага предпочёл маггловское отребье, которое сжигает их на кострах и душит, душит и душит… Джону было это безразлично — в какой то момент он признался, что от них всех ужасно устал, в том числе и от кузена, у которого уже родилось несколько чистокровных отпрысков, новых продолжателей рода. Писал, что будет только чрезмерно рад, если его детей эта оскверненная, проклятая тягость обойдет стороной, всё больше и больше делая так, что его дела становились связаны не с магами, а магглами. Он от них всех ужасно устал, и лучше среди «отребья», нежели среди тех, кто убьет тебя за любой промах.              Самое радостное событие — поступление его детей в Хогвартс. Если Фульк поступил на Гриффиндор, то Алианора всех удивила — Слизерин. Но едва ли это делало из неё сподвижницу чистокровной идеологии, наоборот — девочка, может, и росла доброй, мягкой… милосердной, как и хотел Джон, но «лестрейнджевских» амбиций у нее было не отнять, это было у нее в крови. Ведь, факультет Салазара Слизерина не про зло, не про плохих людей. Про тех, кто хочет своими силами и лёгкой хитростью достичь великого, и ничего такого в этом нет. Хотя, судя по словам Джона, «великого» Алианора не хотела — но стать гордостью своих родителей ещё как, потому и училась хорошо, радуя, сама того не зная, приёмных родителей прекрасным поведением и оценками.              Любил… Джон любил Алианору как родную дочь, выполняя долг перед Джиневрой со всей жгучей сердечностью, которая в нем была. Но… читала между строк Фемида, ему было тяжело. Тяжело нести в себе тайну её рождения, врать, что Джиневра — это её тётя, а не мама. Тяготило так, что однажды он и вовсе слег, понимая, что это невыносимо. Но даже тогда не признался, потому что обещал кузине, обещал, а значит, обещание содержит. Позволит Алианоре прожить спокойную, мирную жизнь, без знания тайны о том, кто она и чьей наследницей… Джон так и писал — «наследницей» она является.              Молчал долго, очень долго…       Молчал даже тогда, когда Алианора вышла замуж за маггловского аристократа, Рейнольда де Грея… жила с ним в одном из поместий в Бедфордшире. Мировоззрение отца она переняла полностью, ровно как и Фульк, из-за чего оба сделали себе партию с магглами, среди которых к своим взрослым годам прожили уже достаточно, став своими. Потому, с тех пор, ветвь Джона Лестрейнджа перестала считаться чистокровной и была вычеркнута из родословной книги его кузеном навсегда. Он стёр о его семье любое упоминание, сделал так, чтобы не единая толика информации о том, что некогда Лестрейнджи так подло предали своих братьев-волшебников и связали себя браками с магглами, не просочилась в будущие поколения. Получилось у него отменно, с учётом, что ныне и чистокровные, и маггловские Лестрейнджи далеки друг от друга и знать не знают о том, какие вещи творились в прошлом, среди их предков. Вероятно, думала Фемида, не попади ей посылка от неизвестного «Д» она бы и сама никогда этого не узнала. Но… это было нужно. Ей нужно было узнать про Алианору, и это случилось.              А жениха та выбрала себе подстать, потому партия вышла прекрасная, нежная любовно… Рейнольд — член парламента, который после смерти дальних родственников унаследовал ещё больше земель и титулов, расширив влияние и сделав так, что дети и жена его не в чём не нуждались. А в браке этом, помимо мальчишек, родилась прекрасная девочка, любимая внучка Джона — Ида, названная в честь их бабушки, Иды Лестрейндж, урожденной Поттер. Ида де Грей же в будущем стала прабабушкой Елизаветы Тилни — бабушки Анны Болейн по прямой женской линии.              Прямым предком всех Эстрийских, включая и саму Фемиду, в которой текла уже целые века, тысячелетия их кровь, наполненная звёздами.              Последняя запись в дневнике Джона Лестрейнджа была сделана третьего января тысяча триста шестьдесят девятого года — на двадцать лет позже его «смерти» в официальных источниках, что уже натолкнуло Фемиду на мысль, что Джон… просто устал от всех. Подстроил свою смерть, а сам жил тихо, вдали от всех проблем, зная, что его дети в безопасности, среди магглов, и волшебникам после кровопролитной войны до них дела нет. И хоть в то время ещё тянулась столетняя война между Англией и Францией, и хоть Рейнольд прямо в ней участвовал, что могло в любой момент оставить Алианору вдовой, Джон был спокоен. Так и писал в одной из предпоследних записей… что лучше там, чем среди волшебников, которые, ставя себя выше всех, себя же этим и гробят, абсолютно ничем не отличаясь от магглов. Даже, писал он горестно, были даже хуже…              Читать последнюю запись Фемиде было трудно — старость Лестрейнджа брала свое, почерк у него становился с каждым годом менее внятным, иногда он даже пропускал слова, что затрудняло понимание смысла предложения. Но самое главное было, впрочем, не это… в последней записи Джон писал, что пришло время рассказать Алианоре тайну её происхождения, потому что, чувствовал он, его скоро заберёт Домой его милая Джиневра... как это случилось, как это прошло и что именно он рассказал своей дочери, Фемида уже не смогла узнать. Строчки последней страницы дневника уже не хранили в себе информацию того разговора, а значит, вероятно, после него Джон умер в скором времени; Фемида сомневалась, что в таком преклонном по тем меркам возрасте он мог завести новый дневник, где поведал бы истину их с Алианорой разговора. Да и… зачем ему это? Главное, что он и его дочь об этом знают. Остальным… даже дневнику, это было ни к чему. Но упомянул он и кое-что интересное, что, как надеялась Фемида, вцепившись в эти строчки взглядом, даст ей начать что-то новое, даст ей подсказку, куда ей копать дальше.              А писал Джон о том, что, помимо того, что он раскроет Алианоре тайну её происхождения, он так же ей передаст и наследие матери, которое его слова подтвердит. В дневнике не было упомянуто, что конкретно входило в вещи Джиневры, но было ясно, даже очевидно, одно — оно напрямую связано с их магией. Иначе не могло и быть.              Вопрос лишь в том, сохранилось ли оно до сих пор и где его искать.              — Значит… — выдохнула Фемида, тихонько, неспешно даже, закрывая дневник Джона. Нахмурилась слегка, чувствуя, что в голове мыслей много, а ухватиться за одну конкретную — тяжело. — Поэтому след прямой линии наследниц обрывается на Алианоре? Дальше, если искать по маггловским источникам, мы выходим не на настоящую мать, Джиневру, а на Анкарет Болтон, которая на самом деле носила имя Аллин и не являлась для Алианоры даже кровной родственницей?              — Да, Фемида, — медленно кивнул Азари, который всё это время сидел сбоку от неё, на краю кровати. Или не всё время…              Это ведь Азари — духовный наставник и куратор всех наследниц Астреи уже не первое тысячелетие… имя даже у него, на самом деле, иное, но просил себя называть он именно так. Азари никогда никуда не исчезал, не пропадал, не испарялся. Он всегда рядом, всегда помогает и подсказывает, даже если его не видно, как и все прочие его, как шутливо выражалась Фемида, «небесные коллеги».              Ты можешь не видеть его, но он всегда есть. И появится на виду тогда, когда посчитает нужным.              Фемида его никогда не боялась — когда впервые увидела, будучи совсем маленькой, лишь улыбнулась мягко, словно встретила своего старого друга, по которому так скучала. Это уже потом стало ей ясно, что они не первую жизнь вместе, а тогда, будучи маленькой девочкой, которая всё забыла, понятия не имела, что за красивый парень стоит посреди её комнаты, одетый в тёмно-зелёную мантию. Так и сдружились вновь, так и началась их новая, долгая история… но вредный, считала Фемида, потому что часто не говорит то, что ей так нужно узнать. И ведь понимала, что правильно делает, что иногда так надо, но, будучи ещё пятнадцатилетней девочкой, и ей хотелось немного побыть ребёнком.              — Если кто-то захочет выйти на исток магии, сделать у него это не получится, — спустя короткую паузу продолжил Азари, опираясь двумя руками о трость. Зачем она ему, если он — духовная энергия? Фемида не знала, но уже догадывалась, что даже таким, как он, иногда хочется поулыбаться и занять себя чем-нибудь интересным. У них ведь тоже чувства есть, как и у всех прочих. — Без этого дневника. Который тебе очень повезло найти.              — Ой, я старалась… — пробурчала, как маленькая, Фемида, мило хмуря свои густые брови, на что Азари лишь мягко улыбнулся, очевидно с этого очень забавляясь. Подумала чуть, а затем развернула стул к нему лицом, чтобы затем подогнуть к себе колени и поставить босые пятки на край сиденья. — Но зачем? От кого вечно нужно скрываться?              — Знаешь, Фима, в этом мире, пока что, очень много тех, кто не хочет дать людям возможность стать на уровень выше, — Азари тихо вздохнул, немного задумчиво разглядывая то, как за окном вихрем быстрым кружится снег… — А сделать это можно только через любовь. Не всем выгодно то, что вы и прочие наследники Первых Волшебников существуете. Цель таких — закончить ваше существование, чтобы затем можно было погрузить мир в хаос.              — Как примитивно, — фыркнула Фемида, тихонько обнимая себя за колени. — Интереснее ничего не придумали?              — Фемида… тебе бы научиться думать, прежде чем говорить, — не без злобы, скорее, с мирным понимаем, усмехнулся Азари, медленно покачав головой. — Примитивно. Но я уже объяснял тебе — всё в мире построено на любви. Куда ты не глянешь, а от неё начало берёт всё. Даже то, что с виду и не кажется. Так что даже войны идут от любви, Фемида. Просто в таких ситуациях интерпретируют её неверно. А тем, кто постоянно ведёт за вами охоту, будет очень удобно покончить с вашими родами. В них, как ты уже знаешь, часто рождаются души высокого порядка, ибо новые такую магию в себе просто не выдержат. Слишком сильная. Ею сложно управлять, если ты не познавал её несколько жизней в прошлом ранее.              — Но ведь… — задумчиво протянула Фемида, опуская взгляд на пол, где возле её стула прилегла кошка белая, вылизывая свою лапку. — Что мешает таким душам родиться и в другом роду? Почему убивать обязательно эти?              — Ты знаешь ответ на этот вопрос, — спокойно ответил Азари, возвращая взгляд своих зелёных глаз обратно на Фемиду.              — Потому что… ну… именно в конкретных родах текут знания «Первых» и магия… и перейти она в другие роды не может?.. а чтобы… ну… покончить с теми, кто не может отстать от людей, нужна именно она? — аккуратно, даже немного неуверенно, предложила Фемида, поджимая пальцы на ногах в ожидании ответа…              — Почти, — кивнул тот в ответ, на долю секунды прикрывая глаза. А Фемида тихонько выдохнула… ей, честно говоря, не нравилось ошибаться. Принималось такое тяжело, пусть и Азари ей объяснял, что это абсолютно нормально, что это надо просто принять. — То, что случится в скором времени, было запланировано ещё тогда, когда Первые Волшебники ступили в мир людской, Фемида. К этому начали готовиться ещё тогда. Души нужного опыта набирались, в людских телах магию Первых развивая сильнее, чтобы в будущем с её помощью можно было покончить с тем, кто мешал ещё во времена Астреи и Астариона. Я бы не сказал, что это предначертано. Но к этому вели абсолютно все выборы, какие бы не делал человек. Это… — Азари внезапно улыбнулся слабо, мягко даже как-то, словно в моменте что-то заметил за окном. — Всё происходит в один момент. Сейчас, пока мы с тобой разговариваем, происходит и прошлое, и будущее. Просто ты ещё не до конца познала то, что нужно, чтобы видеть определённые вещи. Но не переживай. Если будешь делать всё верно, то будет легче.              — Всё верно… это тяжело, когда не знаешь, что именно «верно», — с долей некой досады вздохнула Фемида, укладывая голову на коленки, скрытые за белой тканью ночной длинной сорочки. — А вдруг, если я сделаю одно, это будет неверно?              — В этом и суть, Фима. Делать то, что ты считаешь нужным, — словно вторя её движениям, Азари забавно склонил голову немного в бок, из-за чего Фемида тихонько улыбнулась. — Слушать себя, потому что лучше, чем твоё Я, тебе никто не подскажет. Благодаря тому, что ты делала раньше, здесь ты себе взяла магию, которая имеет свой голос. Магия внутри тебя — голос твоей интуиции. Она подскажет, но даже тут никогда не скажет, что делать конкретно. Потому что у тебя есть выбор и решать ты должна сама.              — Как всё это тяжело, Азари… — Фемида сморщила нос, прижимая к себе коленки сильнее, а Азари лишь шепнул, что это просто жизнь. — И как люди справляются… всё это так трудно, непонятно. Если даже волшебники не видят истины, что уж говорить про магглов?              — Не сравнивай, Фима. Иногда некоторые магглы чувствует связь с Высшим сильнее, чем несколько волшебников вместе взятые, — пояснил Азари, пока кошка между ними сладко потянулась, чтобы следом свернуться в клубок и прикрыть глаза. Что его очень улыбнуло — делала вид, что не слушает, а сама уши наострила, подслушивая их разговоры. — Не всегда то, что душа в прошлом прошла много, означает, что в этот раз она обязательно будет вести себя осознанно. Тут смотря что и как она решила пройти. Да и среди Волшебников, особенно чистокровных, они стали редкостью — среди таких семей часто проблемы для тех душ, которые начали свой путь. А высшие берут проблемы в несколько раз сложнее, потому что и опыта больше. Нет, Фима, не тяжело. Всё на самом деле очень легко, если так посмотреть. Воспринимай жизнь как маленькую игру.              — Игру?.. — немного недоверчиво уточнила, осторожно так, Фемида, вновь хмуря брови.              — Да. Пока что по иному это описать невозможно, — кивнул Азари ей в ответ, поддерживая в себе всё такое же умиротворённое… спокойствие. От него оно исходило всегда, просто всегда, что и ты сам невольно, видя его энергию обволакивающую, хотел так же. Быть… спокойным и осознанным. — Здесь мы просто играем, Фемида, набираясь нужного опыта. Тяжело, иногда очень, но когда ты будешь Дома, ты вспомнишь это всё с улыбкой и благодарностью. Даже всё самое плохое, потому что оно дало тебе то, что ты искала. То, зачем ты сюда пришла.              — Это всё равно очень тяжело понять, — тихо, но даже как-то неуверенно, вновь задумываясь над словами наставника, хмыкнула Фемида, поджимая на долю секунду губы. Ведь, звучало действительно просто — Азари прямо говорил принимать всё спокойно. А в голову, как назло, полезли те же отношения с родителями, которые были с ней так холодны. А Фемида не понимала, как так можно? Со своим ребёнком… — Тяжело принять, что надо быть благодарным тому, кто сделал тебе плохо.              — Поймёшь, Фима, не переживай, — вновь сказал свою самую любимую, казалось, фразу Азари, постукивая пальцами длинными по трости да замечая, как Фемида от его слов закатила глаза. — Не закатывай глаза, а то выпадут, Фима. Просто подумай и порассуждай в голове. И станет всё ясно. В любом случае, ты подсознательно знаешь верный ответ.              — Ладно… хорошо, — вздохнула та следом, очень усердно пытаясь перестать упрямиться и вредничать. Понимала ведь, что Азари в чем-то и прав, давно убедилась, что, когда он так говорит, то потом она обязательно испытывает на себе всё и всё осознает. Улыбнулась, заметив, как кошка замотала хвостом забавно… — Трудно тебе, наверное, с нами, да? Каждый раз объяснять одно и то же…              — Это улыбает, — чуть подумав, дал короткий, но плодовитый ответ Азари, в подтверждение своих же слов ласково, снисходительно улыбаясь. — Все мы с чего-то начинаем, Фима. Поэтому я тебе всегда говорил не осуждать иных — ты тоже когда-то была такой. Тоже могла чего-то не понимать, из-за чего одно и то же повторялось по несколько раз. Каждый живёт жизнь по мере своего опыта. Это нормально. Кто-то из твоих предков понимал всё быстро, кто-то — медленно или не понял вообще. Например, твоя мама так и не достигла того, чтобы меня увидеть. Она абсолютно не слышит меня, хотя помощь ей лежит на моих плечах точно так же, как помощь тебе. Но, таков выбор твоей мамы. Ничего страшного в этом нет.              — Да уж… мама всегда такая. Никогда никого не слышит… — хмыкнула Фемида, вспоминая невольно, что миссис Розье всегда была упрямой, старого викторианского воспитания. Немного даже истеричная, что, считала Фима, передалось и Венере, так как похожи они были как две капли воды. Впрочем, заметив, как Азари с легкой забавной на нее посмотрел, вздохнула, пожимая плечами… — Да, помню… не осуждать, сама когда-то такой же могла быть. Не продолжай, пожалуйста. А… а с кем тебе приятнее всего было?              — С Астреей, — мягко, словно говорил о любимой сестре, промолвил Азари, а Фемида, испытывая от его ответа какое-то трепетное, приятное чувство, одновременно поджала губы и улыбнулась. — На её плечах всегда было многое и будет. Впрочем, так всегда с душами высшего порядка. Свой опыт она получала давно, когда и этой земли ещё не было. Каждое её воплощение — проверка того, что она запомнила ранее. Мы с ней как старые и добрые друзья, Фима.              — А она… ну… скоро вернётся? — как бы невзначай, накручивая прядку длинных, невероятно красивых чёрных волос на палец, уточнила Фемида, чувствуя, как в ней просыпается её привычная любознательность.              — Если опустить, что времени не существует, и всё происходит в один момент, то нет, не особо скоро, Фемида. Лет через семьдесят, — Азари, дав такой ответ, ненадолго замолчал, позволяя безмолвию повиснуть в комнате… позволяя Фемиде услышать, как в коридоре опять ходят туда-сюда Венера и Харвон, которым опять не спится. Закатила глаза карие, но не встала, чтобы выйти и отправить их по постелям. Пусть лучше думают, что она спит, чем в очередной раз капают ей на мозги. — Её недавняя жизнь закончилась около тридцати лет назад. Учитывая её опыт, навряд ли она и Астарион захотят до нужных событий брать ещё одну жизнь. Только если чтобы немного отдохнуть. Это уже зависит от них. Впрочем, не об этом думай, Фима. Для того, чтобы у неё всё получилось, тебе важно собрать всё, что от вас скрывалось годами; всё, что вы сами раскидали по кусочкам, чтобы картину целиком было собрать труднее. Тебе необходимо всё это сделать.              Фемида, услышав это, приятно, гордо так за саму себя, улыбнулась, что аж выпрямилась, очевидно ощущая в себе прилив подростковой важности. Что Азари очень рассмешило…              — Не зазнавайся, Фемида, — утолив недолгий, тихий, красивый такой, прилив смеха, медленно покачал головой Азари. — Да… Мэри безусловно будет похожа на тебя. Это ты ей очень хорошо передашь… впрочем, что ты теперь будешь делать? После того, как нашла этот дневник и узнала, что мать Алианоры — Джиневра?              Азари, уточнив такой важный вопрос, замолчал выжидающе, но абсолютно мягко, без давления, а вот Фемида захлопала глазами, взгляд потупила… ответила не сразу, потому что задумалась о том, куда ей двигаться дальше, ибо прямого ответа пока не имела.              Она раскрыла загадку происхождения Алианоры, которая не давала покоя ей и Берти с начала лета, но теперь стояла задача другая, иная — узнать, кто была матерью Иды Поттер, бабушки Алианоры. И задача это кропотливая, очень, потому что Фемида сомневалась, что если она заглянет в дом Поттеров, то ей сразу скажут об этом.              Поттеры в целом… редко о своём происхождении молвились, пусть и считались сейчас как один их чистокровных родов магической Британии. Но если у Розье, у Лестрейнджей и уж тем более у Блэков были целые родословные, которые вели корнями в средневековье, то наличие такого же древа у Поттеров было под сомнением, раз о нем до сих пор никто не знает. В магической мире известно было немногое о них. Лишь то, что они поведали сами — род их зародился в далеком тринадцатом веке, когда их родоначальник Ларент оказался в Великобритании и открыл свою волшебную гончарную мастерскую. Потому ведь его семья и получила среди волшебников фамилию «Поттер», что прямо переводилось как «гончар». Тогда Ларент был поставщиком магических предметов из глины почти что во все волшебные дома, пусть никто и не знал о том, чистокровный ли он волшебник или нет. Но со временем он осел в Лондоне, женился на некой Виравре, то ли англичанке, то ли полуиспанке, сделал себе огромное по тем меркам состояние, да и умер в сорок пять от драконьей оспы, оставив после себя двух детей, мальчика и девочку, которые его род продолжили… потому ведь сейчас господин Нотт, который, слышала Фемида во время завтрака, так отчаянно не хотел вписывать их в книгу про чистокровные семьи магической Британии, которую вздумал написать несколько лет назад и строчил её до сих пор. Дескать, мало ли, кем был Ларент Поттер, кем была его супруга? Вдруг, магглорожденные? Это ведь тогда нельзя, не дело вписывать их род в чистокровные!.. а вдруг на магглах ещё женились?.. ещё и родословной точной нет или же мистер Поттер просто отказывается её предоставляться Нотту для изучения. Вот Блэки — другое дело! Без колебаний предоставили родословную, составленную в середине этого века отцом Финеаса Найджелуса, который сейчас являлся директором Хогвартса. Вот Блэки ведут свое начало ещё с древности, когда были близкими друзьями основателей Хогвартса, не иначе. А это, знала Фемида, ложь — Азари сам ей это сказал, поведав коротко о том, что Блэки и правда род старый, но ведут свое начало отнюдь не от тех, про кого заявляют. Просто правды они не знают, а она связана с тем, что ищет сама Фемида.              Единственное, в чем они не ошиблись, так это в том, что какое-то время их предки жили в Нормандии, откуда вернулись спустя время, принеся с собой новую фамилию. С древневерхненемецкого их фамилия на «второй» родине звучала как «Blachsterno», со временем второй корень отпал по какой-то причине, а «Blach» адаптировалось в привычное «Black». А «звёздные» имена пошли, как раз таки, от второго корня, который переводится как «звезда». По крайней мере, так писалось в летописи Блэков, где ведалось о Меровинге Блакштерне, который вернул их род обратно в Британию в XII веке и первый начал называть детей в честь звёзд.              Блэки привирали в своей родословной, не зная всей правды происхождения, но это никого не волновало. Достаточно было того факта, что в их роду не было ни единого маггла или полукровки. Только чистокровные маги Британии, Германии, Франции и прочих стран континента и обязательно с известной чистокровной фамилией, где часто, к слову, встречались Розье, что Фемиду забавляло. По сути, она такая же родственница директору Хогвартса, как и его несколько сыновей, один из которых, Сириус, учился с ней сейчас в Хогвартсе.              Вариантов, чтобы выяснить, из какого рода происходила мать Иды Поттер, невероятно мало. Можно даже сказать, что очень скудно. Ведь, мало того, что навряд ли кто-то из нынешних Поттеров захочет делиться с ней такой информацией, был балласт в виде того, что если они всё-таки согласятся, то обязательно спросят причину такой любознательности, а правдиво о ней Фемида поведать не сможет никак.              Абсолютно.              Всё, что касается её магии, родословной наследниц, Первых Волшебников — под запретом распространения даже намёками. Единственными, кто был в курсе всех дел, так это Адальберт и Софи, потому что одна Фемида бы не справилась никак, да и знала, что им точно можно доверять. Они не предадут, никогда. Ни за что не расскажут то, что хранят на своих устах, даже если их напичкают сывороткой правды, даже если наведут морок с помощью заклинания Империо. Они будут молчать, до самой своей смерти, да и после неё тоже, в этом Фемида была уверена, пусть и очень не хотела подвергать этих двоих какой-либо опасности, если та внезапно возникнет. Но делать было нечего… пришлось поведать, но только им. Даже дорогому Киро Вазари, который для Фимы ощущался роднее, чем кровный отец, она не могла сказать ничего, лишь проявить любознательность касаемо эпохи Тюдоров и Елизаветы Первой. Знала, что он бы помог им намного успешнее, плодовитее, но молчала, понимая, что нельзя. Что уж говорить… даже Берти и Софи не знали некоторых вещей, которые знает Фемида и держит их при себе ради будущего и самих друзей.              Сейчас, сидя в своей комнате в поместье Розье на севере Уэльса, пока за окном бушевала знойная метель, перекрывая возможность рассмотреть искусный сад за окном, Фемиде надо было думать самой и, желательно, побыстрее, чтобы как можно скорее приступить к делу. Иногда, честно говоря, у нее возникало чувство поганое, умертвляющее, что времени у неё ужасно мало… потому и думала сейчас, уже десятую минуту, глядя своими карими глазами в окно, пока напротив всё так же сидел Азари, ожидая итоги её мысленных и усердных рассуждений.              А в голову кроме того, как обратиться к Георгу Поттеру, у неё более не было. Он учился уже на седьмом курсе факультета Гриффиндор, и хоть и пересекались они редко, но была у них одна точка соприкосновения — Селестия Флимонт, с которой Георг начал встречаться тайно ещё на шестом курсе, а месяц назад их родители объявили о помолвке и будущей свадьбе следующим летом. Фемида была с ней в довольно близких отношениях, с учётом того, что они вместе состоят в клубе Киро Вазари, где проводятся разные встречи и мероприятия, по типу выше сказанные театральных постановок, пусть иногда и в тайне от директора Блэка. Тот слишком не любил эти бесполезные вещи, а профессор Вазари, происходящий из рода искусных живописцев, творческих людей, никак не может позволить ученикам гасить в себе свое внутреннее «Я», жаждущее творчества и искусства. Там с Селестией Фемида и познакомилась более тесно, довольно часто общаясь на почве одинаковых интересов, да и что уж греха таить — даже дома иногда встречались, потому что папа Селестии была троюродным кузеном матери Фемиды.              И это, считала Фемида, единственная возможность хоть как-то выяснить то, что ей нужно — попробовать уговорить каким-нибудь способом Селестию поговорить с Георгом касательно родословной Поттеров. Мисс Флимонт девушка не глупая, пусть и очень мягкосердечная, что было Фемиде только на руку, ибо это больше склоняет на то, что подруга ей поможет. Что сможет легкой хитростью и умом неописуемым как-нибудь да выведать у своего будущего супруга хотя бы имя матери Иды Поттер. А если уж не получится… тогда самой придётся идти напрямую к Георгу и говорить с ним лично, но тут уже придётся поведать хотя бы толику причины такой любознательности, что делать Фемида ужасно, ужасно сильно не хотела, так как любое слово в будущем может сыграть против неё и всего её будущего потомства. Стереть память с помощью Обливэйт был не вариант, Фемида это очень хорошо знала — воспоминания стереть невозможно. И заклинание это работало не так, как считали все волшебники. Оно просто прятало воспоминания в глубину, делая так, что их ужасно трудно достать, но они всегда сохранялись. Человеческая память — бесценна и сильна, никогда и ничего не забывается. Потому, если кто-то каким-то образом доберётся до Георга и перешерстит всю его память, добравшись в конце концов до самых далёких, глубоко осевших воспоминаний, то этот «кто-то» достанет разговор, который стёрла Фемида.              Это риск.              Потому, пока что, самый благоприятный вариант был один — упросить Селестию достать родословную Поттеров, дескать, Фиме очень нужно сделать проект по Истории Магии, а без их древа там никуда. А параллельно с этим попросить профессора Вазари поговорить с профессором Стоуном, который и вёл Историю Магии, чтобы тот задал пятому курсу подготовить несколько проектов по заданным темам. Даже тут сохранялся риск, но так, хотя бы, не сильно сложится впечатление, что Фемида что-то пытается нарыть себе.              — Доверься своей интуиции, Фемида, — словно прочитав её мысли, хотя, так оно и было, прервал длинную тишину Азари. А Фемида, медленно переведя на него неуверенный взгляд, заметила, что кошка с пола переместилась к нему на колени. — Делай так, как подумала, если чувствуешь, что так правильно.              — Я понимаю, просто…              Вновь замолкла на пару секунд, чувствуя просто неутолимое желание немного, хотя бы физически, расслабиться. Вздохнула протяжно, а затем потянулась рукой к шкатулке резной на столе, откуда в следующий миг, пронырнув пальцами под жемчужные бусы, достала одну из папирос. Зажала её губами, щёлкнула пальцами, делая так, чтобы она на долю секунды загорелась и у нее была возможность закурить. Щелкнула ещё раз — чайничек сервизный, стоящий чуть поодаль на столе, стал медленно нагревать чай внутри. Нет… всё-таки, думала Фемида, медленно выпуская смог изо рта, волшебники были абсолютными идиотами, когда повелись на уловки и стали колдовать с помощью волшебных палочек, которые значительно ограничивали их умения. Сейчас, чтобы всем переучиться, потребуется чуть ли не несколько лет, ибо колдовать с помощью палочек буквально веками означает, что это уже отложилось на уровне генов, не иначе. Впрочем, пока об этом и думать бесполезно, так как магия без волшебной палочки запрещена на уровне закона Министерства. Исключением являются разве что дети, не умеющие держать магию в узде. Закон ввели давно, пусть и спустя время после того, когда волшебникам начали туманить разум те, кто хотел бы их прогресс остановить. Даже у Мерлина не было волшебной палочки — колдовство исключительно с помощью рук. Вероятно, если в его время жили волшебники в несколько раз сильнее, в чём Фемида уже не сомневалась, исходя из изученных фактов, то они и вовсе творили магию часто с помощью мысли. Ведь… магия — это энергия. А для её «производства» не нужно никакое материальное, абсолютно. Только духовное. Пока этого не знали, да и навряд-ли узнают в ближайшее время, в ближайшие лет пятьдесят. Тех, кто пытался продвинуть эту идею в массы — Министерство объявляло сумасшедшими, но оно и понятно. Если не будет волшебных палочек, то не будет контроля за магами. А тем, кто сидит в верхушке, это очень не выгодно.              Так что пока это было что-то невообразимое для магического мира.              А Фемиде очень хотелось кофе со сливками, чтобы вместе с папироской, но выходить из комнаты и встречать на пути сестру и брата она ужасно не хотела.              — Просто ты боишься, — кивнул Азари медленно, закончив предложение вместо Фемиды.              Та не отрицала, пусть и поджала уголки губ. Только кивнула, понимая, что отмхиваться нет смысла — Азари чувствует всё, как бы ей не хотелось убедить и его, и себя, что ей не страшно. Не получится.              — Да, боюсь, — сделав затяг, подтвердила еще и вслух его слова Фемида, тихо вздыхая. Ощутила, как от факта того, что ей страшно, сама же и покраснела. Не любила это чувство. Признавать то, что не хочется, но надо. — Боюсь, что ничего не получится, что пойду не туда, куда надо, и все разрушится, как карточный домик. Что буду ошибаться раз за разом и в итоге не смогу выполнить то, что нужно.              — Ты можешь это как-то исправить? — с умиротворённой улыбкой слабой на губах уточнил Азари, аккуратно почесывая кошку, которая даже ушки опустила, по животу.              — Ну… нет, — ещё более сконфуженно пожала плечами Фемида, глядя в упор на папироску, но не на Азари.              — Тогда смысл переживать? — на пару секунд после его ответа повисла тишина, которую Фемида, опуская взгляд уже на пол, прервать не решилась. — Вот именно. Нет смысла переживать. Чем больше думаешь о том, что у тебя ничего не получится, тем больше будешь это притягивать. Так и случится, если продолжишь так думать, Фемида.              — Спасибо… поддержал… — проворчала себе под нос Фемида, по-детски так, забавно, из-за чего Азари рассмеялся.              — Просто прими, что ты можешь ошибаться, Фемида, и в этом нет пагубного. Просто опыт, — продолжил следом ещё более мягко, но между тем и ужасно убедительно; иногда казалось, что в каждом его слова чувствуется просто… сила. Сила духа. — Страхи губят. А если примешь их и перестанешь заострять внимание, то они и лезть перестанут и всё будет ладно.              — В чём-то ты прав, Азари, — на долю секунды после ответа поджав губы обкусанные, кивнула Фемида, а затем, сделав затяг, как-то грустно улыбнулась. Повела плечом, разглядывая краем глаз дневник Джона столе. — Просто кажется иногда, что всё, что я делаю, ни к чему не приводит. Шаги маленькие… по сути, если бы не та посылка, я бы, вероятно, и не узнала никогда про дневник Джона Лестрейнджа. Это… убивает. Да и… я пыталась понять, кто этот «Д» и «Б» но идей просто… ноль. А мне кажется, это что-то… кто-то важный, раз он прислал такие вещи. Это ведь получается, что кто-то… знает о магии. Знает о том, что происходит. Это даже пугает… мало ли? А зацепок, чтобы узнать, кто это — ноль, Азари…              — Уверена ли ты, что «ноль», Фемида?.. — Азари усмехнулся, но не надменно, а так… слегка играючи, даже как-то снисходительно. А вот Фемида ему не ответила, одарив его лишь косым, недоверчивым взглядом. — Неужели букв тебе и правда недостаточно?              Та в ответ захлопала глазами, явно давая понять, что да, абсолютно недостаточно, что Азари очень позабавило вновь.              — Поиграй в маленького детектива, Фима, — продолжил следом, легонько поглаживая кошку на своих коленях по шерстке. — Ты уже когда-то разгадывала загадку касательно аббревиатур.              — Ну… кхм, — Фемида покашляла коротко после неудачной затяжки, вновь хмуря бровки густые… — Предлагаешь подставить все известные имена?              — Или фамилии, — пожал плечами следом Азари, чуть наклонив голову вбок. За дверью вновь пробежали Венера и Харвон, о чем-то шепчась взволновано… Фемида только глаза с них закатила, понимая, что те опять наворотили делов, но желания помогать им у неё не было. Потому позабыла сразу, пытаясь сосредоточиться на ином…              — Если ты предложил это, значит, я уже знаю этого человека. Ну, отправителя посылки, — вздохнула следом, но между тем ощутила внутри сильный прилив любознательности, которой буквально горела её душа. Задумалась, стряхивая ноготочком пепел в блюдце серебряное в форме листика. Ранее служило для колец драгоценных, теперь — для пепла. — «Д»… Дарвоны? Вряд-ли… они магглорожденные, и до поступления в Хогвартс знать не знали о магии. А фамилий на букву «Д» больше нет… «Б»? Булстроуды? Из них я тесно общалась только с Сарой, у которой уже дочка-то, Миранда, родилась. А моя chérie maman терпеть не может родителей Сары, потому что мама должна была выйти замуж за её отца, но в последний момент помолвку оборвали, а спустя месяц он женился на маме Сары. Ещё и на американке… оскорбление невероятное. Мама-американка, Рэйчел Палмер, отец, который может и был какое-то время близок с моей мамой, но сомневаюсь, что знал что-то о знаниях «Первых». Она не настолько глупа разбрасываться такой информацией — бабушка Элладора её бы прикончила… нет, точно не Булстроуды, — Фемида аккуратно, но не глядя, потушила папироску о пепельницу, в следующий момент задумчиво прикусывая кончик пальца. — С остальными мы почти не общаемся… разве что… Блэки? Но кто их них? Если брать в расчёт, что «Б» — это фамилия, а «Д» — имя…              Думалось тяжело, да так, что захотелось закурить ещё одну папироску вновь, но Фемида сдержалась, ибо чувство как можно быстрее прямо сейчас понять, кто был тем неизвестным, перебивало все прочие в пять раз сильнее. Но, как назло, перебирая имена всех известных ей Блэков, которые жили сейчас или хотя бы умерли недавно, ни одно имя не содержало в своём начале букву «Д». Финеас, Айола, Элладора, названная некогда в честь бабушки Фемиды… всё мимо. Их отец — Сигнус, но в братьях у него был только Арктурус, а в сестрах Мисапиноя... древо Блэков выглядело как ад, в котором даже их любимые черти из темной магии сломят свою костлявую и когтистую ножку. Более того, с какой кстати вообще им помогать ей?.. кто этот член семьи Блэков, кто мог быть в курсе касательно магии?.. может, бастарды? Но их мало, а из имён нет ни одного на букву «Д», да и навряд-ли кто-то из них имел свои молвы с чистокровными до мозга костей мамой и бабушкой Фемиды, с Амалией и Элладорой… всё мимо. Аж разочарование внутри заныло неприятно, напоминая собой о чувстве собственной никчёмности, о которой так усердно молвили ей отец с матерью.              Впрочем…              В момент, когда Фемида уже хотела было сказать, что, видимо, когтевранка из неё такая себе, когда она уже было приоткрыла губы, чтобы в сотый раз признаться в этом Азари, она внезапно осеклась. Замерла даже на месте, вспоминая один случайно брошенный факт, который она услышала совсем краем уха с уст слизеринца Сириуса Астера Блэка в коридоре школы…              Вспомнила, как, стоя возле него и его друга в ожидании, когда профессор Вазари отпустит последнего ученика после пары Слизерина и попьет с ней чаю, тот завел с другом разговор, касательно родословных и факта, что друг их семьи, господин Нотт, вздумал написать справочник чистокровных семей, что его отец, то бишь директор Хогвартса, Финеас Найджелус, охотно поддержал. Да что уж там — тотчас готов предоставить чистейшее, якобы подробное фамильное древо, где не было ни единого маггла и им подобных, а те Блэки, кто предал семью, были упомянуты в самом скверном ключе с припиской о том, что они — изменщики семьи и её традиций. Но именно словосочетание «якобы подробное» сейчас Фемиду осекнуло, заставило замереть. Ведь, если так подумать… ту родословную, отданную господину Нотту, составлял Сигнус Блэк, отец директор Финеаса, который без проблем, как и во всём прочем, мог слегка приврать. И его внук, то бишь Сириус, мог об этом прекрасно знать, потому и ляпнул то словосочетание, якобы намекая другу, что его предки привирают.              Но… в чем смысл?              Если Блэки специально ведут учёт всех тех, кто предал их семью, чтобы этим же и доказывать, как они с такими поступают?              Могло ли… быть такое, что о некоторых членах семьи, которые совершили по мнению Сигнуса Блэка что-то такое, что уничтожило бы репутацию Блэков, не писали специально, просто стерев их из истории навсегда?.. в моменте Фемида так напрягла голову по этому поводу, что нахмурилась вся и оперлась локтем о стол, чтобы подпереть двумя пальцами висок.              За окном засвистела метель сильнее, треск огня в камине ощутился как тиканье секунд, за дверью вновь пронырнули топотом Венера и Харвон.              Но внимания Фемида обращала мало — прикрыла глаза, думая о том, кого мог целенаправленно стереть Сигнус из родословной, предоставленной Нотту. Этот «кто-то», она уже не сомневалась, вероятно, мог жить с ним в одно время, что как раз и подходило для её собственного незнакомца по срокам жизни. Вероятно, этот «кто-то» был очень хорошо знаком Сигнусу, и тут уже могли попутно с этим сыграть личные оскорбленные чувства, вспыхнувшие его поступком, который повлёк за собой то, что гонимый оскорблением достоинства и желанием спасти репутацию семью, Сигнус этого человека просто стёр, как и любую память о нём в жизни Блэков.              Единственное, что подходило одновременно и под факт близкого ему человека, и под фамилию на нужную букву, это то, что этот «кто-то», мог быть его братом. Или сестрой, не важно сейчас. Ведь, и складывается интересно… разница между старшим Сигнусом и младшим Арктурусом была целых шесть лет, в то время как у Сигнуса и его старшей сестры Мисапинои — всего два. Целый промежуток в шесть лет и без единого ребёнка? Фемиде в это верилось с трудом, учитывая, что их отец на тот момент оставался единственным членом семьи Блэков мужского пола, так как его младший брат умер во младенчестве, а двое дядей слегли с промежутком в два года от драконьей оспы. Даже сейчас всем известно, как Ликорус пекся по этому поводу, а тут — целый пустой промежуток в шесть лет? Фемида не отрицала, что могли быть и выкидыши, и мертворожденные дети, но для волшебников это такая редкость, с учётом их довольно продвинутой колдо-медицины, что такие случаи были один раз на тысячу. А если ребёнок переступал порог жизни хотя бы одной минуты, он уже считался как некогда живший член семьи Блэков и в родовое древо обязательно был бы добавлен. Потому, несмотря на все прочие переменные, Фемида зацепилась именно за этот промежуток в виде шести лет, понимая, что в это время вполне… могли родиться брат или сестра Сигнуса, которых следом он и не внёс в древо. Кто-то с именем на букву «Д»…              Азари сказал, что Фемида должна его знать.              Да вот откуда?              Она не представляла, прямо сейчас перебирая в голове все имена известных ей людей с именем на ту букву, которые могли родиться примерно в то время, в самом начале тридцатых годов. Девора, например, супруга полукровки профессора Стоуна, который вел у них Историю Магии. Фамилия девичья у неё неизвестна, что подходило неплохо, но мимо, понимала Фемида, зная, что скорее всего директор Финеас знал бы о ней, и скорее разбился бы всмятку, нежели принял супруга предательницы их семьи учителем в школу. Да и… некоторые женщины Блэков уже выходили замуж не за чистокровных, но их помечали как обычных предательниц. Даже если Девора и была Блэком, то навряд ли она могла задеть самолюбие брата своим неравным браком так сильно, чтобы её даже не добавляли в древо. Нет, это мимо…              Остальные варианты, которые перебрала в голове Фемида, не подходили ещё сильнее, чем бедная Девора. От этого заболела голова, но сдаваться не хотелось, упорно так не хотелось — напрягла память, стараясь, как некогда рассказывал ей Азари, услышать себя… сосредоточиться на том, что тебе надо, и тогда твоё внутреннее «Я» тебе обязательно поможет. Раньше Фемида не шибко верила, да и не получалось никогда у неё, а теперь… вариантов просто не было, с учётом, что она слышала это имя, но сейчас вспомнить не может. Потому нахмурилась слегка, не обращая внимания, как зачесался нос или на то, как внезапно за дверью кто-то прошёл слишком тучно, тяжело даже, неспешными шагами…              Перебирать собственные воспоминания, созданные абсолютно мимолетом, трудно.              Но, как оказалось, очень плодовито.              Мысль зацепилась сама по себе, словно Фемида поймала летящую птичку за лапу — письмо бабушки Элладоры, которое она прочла у неё в кабинете год назад. Вылазка была опасной, но нужной, так как Фемиде было крайне важно найти у неё в личных вещах письма Анны Болейн, адресованные Кастору Блэку… с этим вышло печально — писем не было, а бабушка Элладора в черновике письма близкой подруге корявым почерком писала, что половину сожгла, а вторую отдала своему доброму другу Арктурусу Блэку со словами, что ей эта макулатура не нужна, а ему как раз, пусть, мол, сам с ней и разбирается. Но это одно, это попутное. В итоге письма Фемида нашла, выкрала, но кабинет бабушки Элладоры в поместье Селвинов она покинула не сразу. Решила… ещё немного поискать, зная, что бабушка, которая презирала её всем сердцем, никогда не расскажет ей про их родословную и магию всё, что знает. А значит, если есть возможность найти самой, пользоваться ею надо. В ту ночь, когда миссис Селвин гостила у брата в Йоркшире, Фемида на ту записку внимания не обратила. То есть… обратила, но важным не посчитала. Мало ли, кто там умер?.. может, её враг или близкий, Фемида тогда не знала. А сейчас поняла.              Поняла, кого имели ввиду в записке, адресованной Элладоре, которая гласила двумя словами: «Доран — мертв».              Записка, на которую Фемида не обратила внимания, оказалась решающей.              — Это был… отправитель — Доран Блэк? — на выдохе, словно оглашая тайну, от которой зависит судьба всех, шепнула Фемида, открывая глаза и направляя их взор на Азари. — Доран Блэк… средний сын Ликориса Блэка? Которого Сигнус не вписал в семейное древо. Но… как это взаимосвязано, Азари? Какое отношение Доран имеет ко всем нам?              — Пойдем, Фемида, — вместо конкретного ответа неожиданно произнёс Азари, в следующий момент поднимаясь медленно на ноги под недоуменный взгляд подопечной. В ответ слабо улыбнулся, а та краем глаза заметила, что кошка оказалась у выхода из комнаты. — Я тебе кое-что покажу. Думаю, ты уже достаточно узнала, чтобы это увидеть.       2002 — lady of the moon.              Фемида, несмотря на тихое изумление, не противилась — кивнула тихонько, пусть и медленно, а затем аккуратно обула босые ноги в мягкие тапочки, чтобы пойти следом за Азари. Который, используя трость, пошёл к выходу из комнаты… сначала внутренне испугалась — мало ли, кто её поймает за хождением по дому? С учётом, что там чем-то занимаются противные Венера и Харвон…              Впрочем, переживание это, ровно как и все возможные вопросы, отпало сразу же, как Фемида вышла в коридор.              Потому что заметила, что он не из-за её дома, не из поместья Розье. Этот — абсолютно другой. Светлый, в приятных глазу тонах… уютный. У них дома так никогда не было. Только вычурный стиль прошлого века, куча бесполезных картин и постоянный полумрак, который так любил отец… Фемида, тихонько шагая следом за Азари и оглядываясь вокруг, не сказать, что удивилась, помня, что они в очередной раз попали на энергию прошлого, но привыкнуть к такому было тяжело до сих пор. Поэтому по привычке шла аккуратно, тихо, как маленькая мышка, за которой охотится большой и злой кот. Вдруг, кто увидит её? И не важно, что она уже поняла, что здесь сейчас присутствует лишь как дух, а тело её осталось где-то спящим за столом.              Поняла и то, что нет… это не Венера и Харвон всё это время топтались туда-сюда. А вот те слуги, например — маленькие мальчик и девочка лет тринадцати или четырнадцати. Очевидно, сироты, иначе бы таких молодых, что-то подсказывало Фемиде, на услужение не взяли. Вероятно, попали сюда от доброго сердца хозяйки или хозяина, не суть. Она другая — она в том, что они плакали, поглядывая в сторону закрытой двери да шепчась тихо между собой. Насколько тихо, что Фемида не могла ничего расслышать даже при большом желании, что её уже, честно говоря, неуютно напрягло. Так, что она невольно обняла себя за плечи, замечая, что Азари идёт именно к той двери, куда поглядывали заплаканными большими глазами слуги. Из которой только что вышел домовик, ещё более, казалось, печальный, с подносом в руке на котором лежали окровавленные платки.              — Как она, Кикимер?.. — голос служанки — тоненький, как и она сама. Голос дрожащий, обеспокоенный, что читалось и во взгляде.              Кикимер, по всей видимости, домашний эльф, одетый в аккуратный сюртук, после этого вопроса ничего не ответил. Лишь сгорбился сильнее, словно желая спрятаться оттого, что ему нужно сказать, покачал головой и пошёл вперёд. Держа в руках поднос, который, заметила Фемида, дрожал. А помимо платков с кровью виделись капли. Очевидно, являющиеся слезами старенького эльфа, который шёл по узкому коридору вперёд, громко шмыгая носом… служанке и слуге иной ответ уже не требовался — оба всё поняли. Может, поэтому в какой-то момент первая уткнулась лицом в худые ладони и прижалась к парню, который потупил взгляд, обнимая её одной рукой и притягивая к себе ближе… что происходило в их истории дальше Фемида уже не узнала — последнее, что она увидела краем глаза прежде, чем зашла в комнату, было то, как плечи девочки дрожат слабо, а парень, пытаясь не показать эмоций или хотя бы сделать так, чтобы она их не заметила, плакал сам.              Несомненно — та, из-за кого они плачут, по всей видимости, сделала всё, чтобы они были не просто живы, а в заботе, тепле. Накормлены и обуты. Чтобы познать радость, надо пройти тяжёлое. Только после этого понимаешь, как важна любимая мелочь, на которую ты ранее не обращал внимание. И что нужно ценить всё. Даже то, что ты одет и накормлен. Потому что в любой момент этого может не стать. А эти двое, была уверена Фемида, теперь ценили то, что имеют. И очень надеялась, что… прожили жизнь, или даже проживают сейчас, они хорошо.              Но это потом — Фемида обязательно узнает, что случилось с теми безымянными для неё слугами, просто чуть позже, когда увидит причину их слез сама. Когда узнает, что здесь происходит и почему Азари, спустя долгое время и наблюдение за ней, решил провести её в прошлое к Дорану Блэку.              Она не сомневалась, что это он — достаточно было увидеть мимолетом, чтобы стало ясно. Чёрные волосы, серые глаза… правильные, красивые, но сейчас ужасно осунувшиеся из-за стресса черты лица, высокий рост, который заметен даже в момент, когда он сидит на стуле. Блэков всегда видно издалека. Это у них в крови, они такими рождаются. Правда, вероятно, будь их воля, свою красоту они бы променяли на то, что у них могут отнять. Променяли бы на то, что любят, лишь бы спасти. Потому что сейчас, сидя в полумраке комнаты, Доран, вероятно, отдал бы всё, чтобы спасти ту, кто лежит на кровати.              Бледная, с впалыми щеками, с сухими губами, которые, очевидно, после кашля была слегка запачканы кровью. На висках сияла слабо влага, что уже намекало на легкую температуру. Да и воздуха здесь, в комнате, было мало… даже волосы её коричневые, кудрявые такие, были блеклые, ломкие, потерявшие не только свой блеск, но и половину прошлой густоты. Вокруг — новые платки обагренные кровью, на полу валяется платье розовое такое, с бантиками, а рядом с ним — кринолин и корсет, но нити, которыми его затягивали, обрезаны. Очевидно, снимали в спешке, прибегая к таким мерам, чтобы носительница его не задохнулась, чтобы ей немного полегчало от поступления кислорода.              За окном — солнце… но, заметила Фемида, неловко поглядывая в небольшую щель между задернутых шторок, окна были покрыты морозным инеем. Зима… вероятно, Рождество? Судя по тому, что на столике сбоку стояла небольшая ёлочка, а за окном играли дети, крича о том, что они — верные подручные Рождественского деда.       В моменте Фемиду от этого контраста передернуло.              Пока на улице играет ребятня в снегу, ожидая предвкушающе скорое Рождество, здесь, в чертогах дома, человек, вероятно, доживает последние минуты. Так ведь и в жизни — никогда не знаешь, что происходит за стенами чужого дома.              Но ещё более смутил контраст иной — она улыбалась. Устало, болезненно, сухими губами, но улыбалась, будто просто слегка заболела после долгой прогулки на холодной улице, так как не привыкла к таким колким морозам. Потому сейчас и не переживала словно ни о чем, хотя дышала ужасно хрипло, что уж говорить про то, что сама неспособна даже присесть на кровати.              — А я… рада, что мы прогулялись, — тихо, едва слышно, промолвила она следом, прерываясь лишь на то, чтобы в очередной раз откашляться. Сухо, неприятно, что, вероятно, горло у неё было всё словно исцарапано и говорила она через силу. — Не ворчи, мой милый Доран… это не прогулка меня сейчас убивает. Наоборот… без неё прожила бы ещё меньше..              — Беатрин… не говори так, — Сириус нахмурил разбито брови, в следующий момент аккуратно, пусть и дрожащий рукой, вытирая платком новым кровь с ее пересохших губ. Одетый в одни штаны да рубашку, которая на плече была перепачкана кровью так же, как и все платки — вероятно, после неудачной прогулки нёс Мэри на руках до спальни, пока она давилась кашлем и кровью ему в плечо. — Проживёшь… проживёшь ещё. Тебе рано. Тебе… рано.              Может, хотел сказать что-то еще, но не смог — голос подвел, на последнем слове предательски дрогнув. Боялся заплакать при ней, не хотел, чтобы сейчас, когда так плохо ей, она тратила силы на то, чтобы утешить его. А в глазах всё равно влага скопилась, которую Мэри подметила и улыбнулась более обречённо… пыталась поднять руку, чтобы накрыть ею лицо Сириуса, покрытое снизу бородой, но сил хватило лишь на то, чтобы едва заметно двинуть безымянным пальцем. На котором, заметила Фемида, было обручальное кольцо.              — Всё в свое время, Доран… — сглотнула сухо, но улыбку, даже из-за боли в горле, с лица не согнала, продолжая безотрывно наблюдать за лицом Сириуса… так, словно боялась, что, если отведёт взгляд, то не сможет увидеть его последним в этой жизни. — Ты ведь… знаешь.              — Знаю, — сипло ответил Сириус следом, аккуратно, ласково… словно эфирно, убирая прилипшие к её лбу прядки волос назад. — Но каждый раз не смогу принять… никогда…              — Извини… я не специально… — виновато, но между тем решив поёрничать, шепнула Мэри, слабо, едва заметно поведя плечом. — Каждый раз… ты мучаешься, а я…              Не договорила — новая вспышка кашля, которая, казалось, отнимала столько сил из ослабленного тела, как отнимается после целого дня бега. А Сириус, услышав это её «извини», сказанное так устало и виновато, готов был разрыдаться уже в голос. Но сдержался, в следующий момент слегка придерживая Мэри голову, чтобы она не подавилась собственной кровью.              — Не извиняйся, родная. Это я виноват… — в момент, когда кашель сошёл на пару секунд на нет, обречённо шепнул Сириус, вероятно в мыслях проклиная день, когда позволил случиться… а чему?.. чему он позволил случиться? — Каждый раз эта задача лежит на моих плечах. Сделать всё, чтобы ты была со мной… а в итоге… даже сейчас… не смог…              Сглотнул гулко, замечая, как Мэри слегка недовольно на него посмотрела, очевидно тем самым выражая протест против его обвинений в его же сторону… может, сказала бы вслух, но сил не хватило: кашель вновь накрыл, а влага на лице стала сиять ярче, особенно на румяных щеках, которые знаменовали собой повышение температуры. Намекали, что пока поговорить не смогут… Сириус, уже не зная, что делать, позвал Кикимера, наспех, пытаясь сделать попутно так, чтобы Мэри в его руках не задохнулась, говоря ему, чтобы принёс новое лекарство… а по взгляду Мэри, которая в этот момент посмотрела на него устало, было ясно — не поможет. Ни одно из них уже не поможет и никогда бы не помогло.              — Азари… — шепотом тихим позвала его Фемида, пока тот всё это время стоял чуть сбоку от нее, наблюдая за происходящим вместе с ней. В зелёных глазах его — сочувствие. Как к любимому ребёнку, который должен познать вещи через боль, а он не может его страдания облегчить. — Кто… кто такая Беатрин? И что… случилось?..              Азари ответил не сразу. Помолчал пару секунд, глядя на то, как Мэри прижимается еле-еле к Сириусу и шепотом умоляет от неё далеко не уходить, не сейчас, только не сейчас. Обессиленно, умоляюще... а Сириус не уйдет. Никогда от нее не уходил и не собирается.              — Беатрин — старшая сестра твоей бабушки Элладоры, — коротко, без особых эмоций промолвил Азари, а Фемида замерла иступлено, пытаясь понять, что он имеет ввиду.              — Ты… уверен? — уточнила неуверенно, считая, что, вдруг, ослышалась?.. захлопала глазами, глядя то на обессиленную Мэри в руках Сириуса, к которым уже вернулся Кикимер, то на слишком задумчивого Азари. — Магия Астреи передаётся только старшим дочерям, Азари. Если бы… если Беатрин сейчас умрёт, то… магии должно не стать. У них ведь… нет детей. Иначе… иначе откуда эта магия у меня?              — Всё просто, Фима, — тот пожал плечами слабо, держа обе руки на округлой рукояти своей трости. Улыбнулся, но едва ли радостно — лишь уголками губ, выражая скорее сочувствие и боль. Он знал, что его милым Астрее и Астариону нужно пройти это. Это их выбор взять на себя такие испытания. Но за близких всегда будет больно, особенно в этом мире. Пусть и когда они вернутся Домой, им будет хорошо… они снова увидятся. — Твоя бабушка забрала магию Беатрин. Год назад… по людским меркам, она обманом заманила её к себе в гости, чтобы провести обряд. Старый, древний… который вычитала в книге, подаренной Сигнусом. Некогда она принадлежала Кастору — тот не успел ее вернуть на место, ибо Анна к тому моменту уже умерла. Эта книга хранилась в Этальдастри... неважно, где. Но их с Анной дочь, Мариэлла, найти этот дом уже не смогла, чтобы вернуть. Уничтожить было нельзя — слишком важная. Пытались спрятать… бестолку. Она стала семейным достоянием Блэков. Но там был обряд по передаче подобной магии другому носителю. Самое главное, что он должен быть родственным по крови, — пожал слабо плечами, а Фемида неуютно сглотнула, пытаясь принять тот факт, что… бабушка ужасна настолько. — Ибо один род, а значит, передать возможно. Элладора… чем-то похожа на Венеру. Точнее, Венера на неё, в этом ты не просчиталась. Запомни эти слова — потом пригодятся. Но Элладора предала сестру, которую должна была поддерживать. Сделала так, что та… вынужденно, но добровольно отдала ей магию. Заставить Беатрин было легко — достаточно сказать, что в ином случае Сигнус Дорана убьет. Она надавила на её чувство любви, Фима. А ради неё Мэри… Астрея… Беатрин… имён много, суть — одна, сделает всё. Даже отдаст свою магию. Впрочем… она сделала то, что планировалось изначально — дальнейший ваш род должен был пойти от Элладоры.       — Не знала… что бабушка настолько ужасна, — Фемида потупила взгляд, чувствуя, как внутри бушует… ненависть? Нет, не она… сочувствие. Что бабушка настолько затмила свой разум, что пошла на предательство родной сестры, о которой потом более никогда и никому не говорила. Вероятно, даже мама о ней не знала… — Но… что случилось с Беатрин? Неужели то, что у нее отняли магию, так подкосило её?              — Когда у наследницы пропадает магия «Первых» — она умирает, Фемида, — промолвил Азари следом, вроде и аккуратно, а вроде и… пугающе. — Как и все прочие, кто носит эту магию. Она поддерживает тело, помогает ему. Тело… физическая оболочка привыкает к энергетической. И когда энергетическая пропадает, тело буквально слабеет, Фима. Теряет опору, к которой привыкла. Дальше самое страшное — оно иссякает. Не на чем больше держаться. Беатрин… угасла за год. Тихо… медленно. После того, как Доран нашёл её у Элладоры дома и вернул домой, Беатрин сначала была нормальной. Только тело болело, ибо её пару раз ударили. Начиналось всё медленно… сначала было тяжело долго ходить, что заметно было сразу. У неё и Дорана было свое… детективное агентство. Точнее, принадлежало оно изначально Блэку, но потом Беатрин пришла к нему в помощницы после выпуска из школы. Поэтому он сразу заметил, что с ней что-то не то — обычные прогулки до места назначения давались ей с трудом. Отдышка, усталость. Доран не знал, что с ней происходит, а Беатрин уже всё поняла. Знала, что ничего не поможет, но ради него выполняла все предписания, пила все лекарства. Не хотела, чтобы он мучился тем, что она не верит, что проживёт дольше. Потом потеря аппетита… частые болезни. Иммунитет ослаб. Подчистую. К концу прошлого месяца у неё пропали силы ходить.              — В этот раз… у неё хватило сил, — тихо шепнула Фемида, прикусывая нижнюю губу, чтобы не заплакать, да кинула беглый взгляд на платье и разрезанные нити корсета.              — Последний порыв, Фемида. Желание жить или познать напоследок, как на Земле оказывается хорошо, может дать и не такие силы, — сказал ласковее, заметив, что Фемида вся зажалась, пытаясь не зареветь от услышанного. — Впрочем, гуляли не сильно долго. Полчаса… только с тростью и о руку Дорана. Ради него одела самое красивое платье… всегда ей, каждую жизнь хочется, чтобы он видел ее красивой. А он ее любит любой… когда пошли обратно ей стало хуже — начала задыхаться. А там уже и в дом завалились, попытались снять платье. Стало ей хуже не из-за прогулки, Беатрин права. Просто время подошло к концу. А она, зная это, хотела насладиться прогулкой с Дораном. У них сегодня годовщина свадьбы — девять лет. И годовщина знакомства — десять, когда восемнадцатилетняя Беатрин впервые постучала к нему в детективное агентство.              — Часто… часто они гуляли? — Фемида, тихонько вытирая покатившиеся слезы, сама не поняла, зачем уточнила именно этот момент. Просто… хотелось понять. Как выглядит та самая безусловная любовь, о которой говорил Азари, молвя про Астрею и Астариона.              — Каждый день, — ответил мягко, с легкой улыбкой, словно самому было приятно рассказывать это. — Мелочь, а сближает, хотя раньше Доран не любил гулять. Просто не знал, что это может быть интересно. А Беатрин научила. Показала. И в целом многое она для него сделала, Фемида. Они были только вдвоём, ненужные своим семьям. Даже ведь Беатрин — сестра Элладоры только по матери. Отец у нее не Корвус Лестрейндж. Но Дорану было все равно, пусть и Блэк. Неважно… главное, что вместе.              — А они… вспомнили, кто они? — кое-как подавив всхлип, уточнила Фима, поднимая на Азари заплаканный взгляд.              — Всегда вспомнят. Потому что они есть всегда, — кивнул Азари, в следующий момент от Фемиды отворачиваясь и вновь направляя взор на Мэри и Сириуса, суматоха вокруг которых уже, вроде как спала… — Знаешь, Фима, я считал, что пока тебе говорить рано. Что не поймёшь. Но я рискну — гляди, поймёшь потом. Помнишь, я рассказывал тебе про иные вселенные? И пару раз показывал. Например ту, где у тебя и Венеры хорошие отношения? — Фемида, тихонько шмыгнув носом, хоть и не поняла, к чему он клонит, но кивнула. — Они все текут в один момент с нами… но не являются отдельными. Они как побочные от нашей, потому что наша — основная. Если поменяется что-то здесь — поменяется и в них. У нас здесь… не плохо, и не хорошо. Мы просто… есть. И всё. Если ты есть в этой вселенной — всегда будешь и в другой. Умрёшь в основной — умрёшь в остальных, Фима. Это негласный закон создания. Потому что всё, что происходит вокруг нас с тобой здесь — главное. От этого пошли все остальные вселенные. Поэтому знаешь, Фима… что меня всегда очень улыбает?              — Что?.. — еще более тихо спросила Фемида, замечая, как в глазах Азари плещется… трепет. Любовь и удовольствие оттого, что она сейчас скажет.              — Что если Астрея и Астарион вместе здесь, то вместе и во всех других. Ибо, раз они здесь, в самой главной, то в остальных тоже будут. Кто-то, может, и нет, но они — Да. В этом их суть — быть. Показывать любовь, — Азари улыбнулся, искреннее, даже по-детски радостно, что Фемиду, хоть и через слезы, но улыбнуло. — Нет таких, как они, Фима. Не было и не будет. Знаешь… у вселенной нет начала и нет конца. Она не рождалась и никогда не умрёт. Она просто… была всегда. Для человека понятие «всегда» осознать трудно. Для людей у всего должно быть начало и конец. Но нет, Фима… нет ни начала, ни конца. Есть просто… всегда. И…              Азари внезапно замолчал, изумлённо вкидывая брови, словно в моменте, после этих слов, осознал что-то. Какую-то истину, которую не мог понять даже он…              — Ты чего?.. — настороженно уточнила Фемида, окидывая наставника встревоженным взглядом…              — Нет, всё хорошо, — покачал тот головой сразу, слабо улыбаясь. — Просто не только ты учишься, Фемида. Мы все. А сейчас я понял, что имел ввиду Габриэль… впрочем, смотри. Сейчас будет то, что я хотел тебе показать. Чтобы ты знала, что всё не зря.              Фемида, на несколько секунд задержав на нем взгляд, сглотнула и посмотрела вновь на Сириуса и Мэри… с первого взгляда казалось, что ничего не поменялось — за окном всё так же светило солнце, Сириус всё так же сидел подле своей жены, держа её ладонь исхудалую своими двумя… только ей хуже сделалось, пусть и агония лихорадки прошла. Теперь Мэри была просто… почти что пустая. Словно в ней осталось так мало, что здесь сейчас она держится еле-еле. Только лишь на одной любви к нему, оттягивая момент того, как оставит его одного, всеми силами. Не хотела его оставлять. Не хотела, чтобы ему вновь, как и в прошлых их жизнях, было больно. Понимала… как ему тяжело. А сделать ничего не могла. Только хвататься всеми силами за жизнь, чтобы быть рядом с ним чуточку дольше.              Фемида глянула на часы — всего лишь четыре дня. Она не знала, сколько было, когда они с Азари оказались здесь, но, что-то подсказывало ей, что около часа дня.              — Знаешь, Доран… — еще более ослабевшим, но… счастливым голосом шепнула Мэри, безотрывно всё глядя на Сириуса. Так же, как и прежде. Влюблённо до безумия. Так, словно боялась умереть, не увидев его напоследок. — А я счастлива. Что в этот раз вот так.              — Как, любовь моя?.. — Сириус не выдержал — пересел со стула на край кровати, чтобы быть к Мэри как можно ближе. Чтобы видеть её ближе… взял ее ладонь аккуратно, прикладывая к своей щеке. Влажной. Плакал.              — Тихо… спокойно, — Мэри слабо, дрожащими слегка губами улыбнулась, все разглядывая и разглядывая его лицо… а в глазах — облегчение. Радость… благодарность. — В прошлые разы я не успевала насладиться с тобой моментом. Всё было так быстро… то пришлось убить себя. Потом убили меня… казнили… убили нас двоих одним мечом, а ты, бедный мой мальчик, ещё жил несколько часов возле меня. А сейчас так… хорошо, знаешь? Я ведь знала, после того, что сделала Элла, что долго не проживу. И было так спокойно. Просто быть возле тебя… а сейчас вот… тихо умереть в твоих руках.              — Беатрин… не говори так… ты не умрешь… — Сириус знал, что лжёт сам себе. Понимал, чувствовал, что Мэри осталось недолго, что она уже наполовину не здесь, не с ним. А отпускать не хотел, до последнего. Прижимал её ладонь к своей щеке, словно это могло удержать Мэри здесь на дольше. Цеплялся за неё как маленький мальчик за мать, которую хотят у него отнять. — Пожалуйста… я не хочу без тебя. Побудь со мной ещё… ещё немного… без тебя ужасно….              — Извини… не получается… я бы хотела. Правда… — промолвила сипло, тихо, и сама не заметила, как по вновь бледным, худым щекам покатились слезы, словно последние. Последние в этой жизни, и лишь потому, что нужно вновь оставить его. — Ты только не уходи сейчас. Я хочу рядом с тобой. Тихо и приятно.              — Никогда, родная. Я никогда не уйду, — улыбнулся слабо, через силу, лишь бы показать ей, что всё хорошо. Но не обманывал. Если потребуется — возле трупа её лежать будет, неважно. Но он свои обещания держит. Вот и сейчас аккуратно поцеловал ее ладонь, вновь сжимая следом ее обеими руками, будто пытался согреть. А то она до жути холодная… потому и самому холодно. Ужасно холодно… — Оставить свою жену?.. никогда, Беатрин. Мы ведь будем… мы есть всегда.              — Знаю… опять моим словам вторишь, — тихо, еле-еле рассмеялась Мэри, а глаза её, казалось, на миг один засияли. А Фемида, глотая слезы, пыталась понять — Сириус сейчас усмехнулся или всхлипнул, понимая, что ещё немного, и таких милых подколов от жены уже никогда… не услышит. — Доран… ты ведь сделаешь то, о чем я тебя просила?              — Сделаю, обязательно. Не сомневайся… умру, но сделаю, — кивнул Сириус уверенно, ни на толику не сомневаясь в сказанном. Разглядывая лицо Мэри, которое после его слов приобрело умиротворение. Спокойствие… понимала, что он сделает. И от этого было хорошо, пусть она и была бы рада, чтобы он не мучался, а оказался с ней Дома в один момент. Там, где нет боли. Там, где только любовь. — Всё сделаю… лишь бы потом вновь тебя увидеть.              Фемида не знала, что именно должен был сделать Доран, но подсознательно догадывалась. Впрочем… честно говоря, это было последнее, о чем она сейчас думала, наблюдая за… умиротворённой смертью. И ведь не чужого человека — родной тетушки, которую к этому подтолкнула родная бабушка Фемиды. Гнусно… как же гнусно. Как же гадко, когда предаёт собственная семья. Те, кто должен быть за тебя горой. Это неправильно. Так нельзя… в семье надо в любви, надо рядом. Фемида не знала, каково это, но понимала, что это правильно. Что иначе… это не семья вовсе. Просто чужие люди, с которыми ты некогда делал пищу и кров.              Семья в любви.              А сейчас Фемида видела семью. Маленькую, из двух людей… но крепче любой, которая на свете только существует.              — Благодарю тебя, мой милый Доран… — Мэри вновь улыбнулась. Ласково, чтобы видел, что ей не больно. Что ей хорошо, особенно у него в руках и рядом с ним. Особенно в последние минуты, когда ей на время придётся его оставить. — Доран… а можешь ещё кое-что сделать? Мне так этого хочется…              — Что, любовь моя? Всё, что скажешь… — вновь приблизил её ладонь к лицу, оставляя на ней крепкий поцелуй, пусть и влажный от слез.              Всё Сириус понимал. Чувствовал, что ускользает от него домой. Как птичка, которая улетает далеко. А поймать её не можешь — слишком высоко взлетела.              Оттого и больно.              — Расскажи мне… — прервалась на секунду, вновь закашляв коротко. Но в этот раз не сильно, едва ли долго, словно даже болезнь поняла, что брать из этого тела нечего, потому и ушла. Но это не помешало Мэри вновь поднять на Сириуса взгляд сияющий, всё так же лёжа головой на мягких подушках, на которых раньше всего спал он. Потому и запах сохранился, который успокаивал. Напоминал, что она дома… рядом с ним. Ибо дом — это Сириус. — Я тебя так часто просила об этом… но расскажи мне ещё раз. Расскажи, как понял, что влюбился в меня.              Сириус ответил не сразу — замер, словно эта просьба была добивающим ударом, которая выбила землю из под ног. Словно если раньше ещё была надежда, что справятся, что вытащит её, хоть как-то оставит рядом, то теперь надежда умерла. Её больше не стало. Как и половины его самого.              Говорят, что надежда умирает последней.              Нет… последней умирает любовь.              Но суть в том, что этого никогда не будет. Потому что любовь — вечна.              Вот и сейчас… Сириус знал, давно уже знал, что они — вечны, но, будучи здесь, отпускать не хотелось. Даже зная, что встретятся Дома совсем скоро. Может, поэтому так долго собирался с силами, чтобы выдавить из себя слова… но надо. Надо сделать так, чтобы Мэри было хорошо. Чтобы она услышала то, что хотела, то, что чувствовал он сам. Особенно если… если это её последняя просьба.              — Когда я тебя впервые увидел на пороге нашего агентства, то сразу понял, что я тебя знаю, — начал тихо, неспешно. Вновь прикладывая ладонь Мэри к своей щеке, позволяя ей так желанно погладить его щеку большим пальцем, как она любила это делать всегда. Всегда… заметил, как она замерла на нем взглядом, лишь реснички едва заметно дрожали. — Просто знаю. Может, поэтому я тебя сразу пустил. Я ведь искал напарника, а не напарницу, помнишь?.. а тут мисс Лестрейндж зашла, одетая с иголочки в розовое платье с бантами и с гордой осанкой. А я пустил… принял. Провел тебя в кабинет, а потом ко мне подошёл Лоуренс… спросил, мол, чем ты помогать собралась — ловить преступников бантами? — Сириус рассмеялся тихо, сквозь слезы, вспоминая тот день… разглядывая лицо Мэри, которая сама от этих слов улыбнулась едва заметно, с застывшими слезами в глазах. Вероятно, тоже вспомнила их друга, Лоуренса Поттера, который навещал их вчера… — А я ему сказал сбрызнуть вон… сам я решу, кого мне собеседовать. И не прогадал… ты мне рассказываешь что-то, достаёшь направление от профессора Арнета Вазари… что он тебя рекомендует как прекрасную ученицу. А я слушаю… всё на тебя смотрю. Пытаюсь понять, где же я тебя видел, почему я так захотел, чтобы ты зашла в моё агентство. А не могу, не могу понять и всё. В школе?.. ты в Хогвартс поступила спустя год после моего выпуска. На балы и вечера я никогда не ходил, да и ты там не появлялась, сама потом призналась. Но вспомнить так и не смог…это потом, понял, моя Беатрин, где я тебя видел. Сам увидел, сам мучился... но был счастлив. Что ты вновь со мной. Но тогда нет… тогда я просто не захотел тебя отпускать. Принял сразу на испытательный срок… хотя и ты, и я уже тогда знали, что ты останешься. Чувствовали…. А потом ты вдохнула в меня вторую жизнь.              Сириус замолк на пару секунд, сдерживая порыв разрыдаться в момент, когда Мэри, тратя последние силы, аккуратно стёрла слезинку с его щеки, всё глядя и глядя ему в глаза своими… такими родными, так быстро начавшими сейчас терять свой блеск.              Страшно… ему стало страшно.              — Каждый раз, когда мы вместе что-то делали, я взгляда от тебя оторвать не мог, всё пытался вспомнить, кто ты. Да и ты ведь красивая, как такая может не понравиться?.. — Сириус улыбнулся, прижимая её ладонь к щеке ближе. Задрожал, понимая, что всё плохо, что сейчас она нашла в себе силы только кивнуть. Просто кивнуть… — А потом стал узнавать тебя ближе… а ты всегда так просто ко всему относилась. Проблемы? Не беда — решим. Говорила всегда не переживать, если нет решения, ведь, в чем смысл тратить нервы?... такие мне истины простыми языками говорила, что я думал о них ночами, Беатрин. Днями… знаешь, ты была единственная, кто просто верила в меня, не считая, разве что, Лоуренса. Я сам в себя не верил, потому что ничего не получалось. А ты просто сказала… что всё будет. И тебе я поверил. Начал делать, желая почему-то, чтобы ты во мне не сомневалась. Я ведь обещал тебе… надёжное рабочее место, что не выгоню, зная, что тебе некуда идти. Я не мог тебя обмануть и начал делать. Следовать твоим советам… иногда мне казалось, что ты как ангел из маггловских книжек, и плевать, что потом мы узнали, что они существуют. Тогда я не знал… ты просто для меня была как святая, которая подарила шанс взять себя в руки. И этим же и влюбила… я начал чувствовать в тебе семью, Беатрин. Такую, какую мы всегда хотели… — говорил Сириус ровно, но, казалось, ещё секунду, и навзрыд заплачет, видя своими глазами, что Мэри… просто наблюдает. Просто наблюдает за ним глазами слегка подрагивающими, словно пытается удержаться, услышать то, что хотела, до конца. Даже щеку гладить перестала. Это почти его разбило. Словно… доламывало то, что останется после её смерти в нём. — Чем дольше мы были вместе, тем меньше хотелось от тебя уходить. Просто быть… рядом. Всегда. К лету я думал о тебе круглые сутки. Особенно когда ты на неделю уехала по делам… невыносимо было без тебя. И всегда будет. Хотелось просто видеть тебя, Беатрин… ощущать, касаться, разговаривать, чувствовать, знать, что ты есть. Просто… быть твоим. Чтобы ты тоже знала, что ты не одна. И у тебя всегда есть я… поэтому когда ты вернулась, я не выдержал. Позвал замуж… и знаешь, я ни о чем не жалею. Это были самые прекрасные девять лет благодаря тебе. Только благодаря тебе… проблемы, беды, горе… Всё было неважно, потому что есть мы. Просто мы… есть ты. А больше и не надо, Беатрин… просто ты… я тебя просто люблю… просто люблю, Беатрин… Беатрин?              Тишина.              Не такая, как у всех.              За окном все так же слышались детские радостные крики, смех. Переговоры двух мужчин о делах рабочих, чириканье птиц за окном, звук копыт о брусчатку. На улице в этот момент было громко, по-обычному.              Светило солнце.              Тишина была только на ее губах.              И теперь всегда будет.              Потому что Сириусу теперь никто не ответит, не откликнется на имя, коим её позвали. Она улетела… улетела как птичка, далеко, ввысь… Сириус уже не поймает. Теперь он может только наблюдать… как она кружит где-то в небе, далеко от него, оставив его на земле одного. Но дожидаясь его.              Время было шестнадцать часов и восемнадцать минут.              Через секунду уже стукнуло девятнадцать минут.              Но только для Сириуса. Потому что для Мэри мир дальше шестнадцати часов и восемнадцати минут закончился.              Пусть и на время.              — Беатрин?.. — позвал вновь, словно верил, что если не откликнется, то хотя бы моргнет. Покажет, что она жива, что она слышит… но нет. Глаза — стеклянные, застывшие взглядом на его лице… а на собственном — улыбка слабая.              Потому что умерла так, как хотела, как мечтала и в прошлых жизнях. Тихо, медленно… в руках своего Сириуса, Астариона, рядом с которым умирать не страшно.              Он ведь рядом. А значит, всё хорошо.              Она дома.              — Беатрин?.. ты слышишь?... — позвал ещё раз, понимая, что её нет, а верить отказываясь. Отпустил аккуратно её ладонь, накрыл большими ладонями щеки, словно так мог привлечь её внимание к себе. А голос сломлен, из груди уже слышны подступающие рыдания. — Эй… родная, пожалуйста. Скажи… скажи что-нибудь… не уходи… пожалуйста, Беатрин… не уходи…              А в ответ вновь тишина.              Мир вокруг жил, а она — нет.              Больше нет.              А Сириус звал. Продолжал звать, захлебываясь глухим рыданиями как мальчишка, словно ему не тридцать шесть, а всего лишь семнадцать. Плакал сильно… касался её лица, вновь и вновь пытаясь сделать так, чтобы Мэри обратила на него внимание, вновь и вновь звал по имени, умоляя как верующий святую не оставлять его, молвя, что без неё он не сможет. Никогда… только с ней, он ведь обещал ей. И нигде, ни в одном мире без неё не сможет.              Сириус звал. Впервые от Мэри получая в ответ ничего, абсолютно, даже не слыша её дыхания. Её не было в этом мире более, а он только и мог звать и звать её, не обращая внимания на то, как из-за двери выглядывают те двое слуг и Кикимер, заливаясь слезами вместе с ним и понимая, что любимой хозяйки больше нет. Нет той, кто спасла их и дала шанс начать новую жизнь… Сириус не обращал внимания. Он звал. Звал, заливаясь рыданиями, иногда тряся её слегка за острые плечи, шепча уже что-то невнятное, звал и звал. Так долго, что сам силы терять стал, особенно от мысли, что Мэри молчит, а взгляд её навсегда застыл на одном месте.              Её не стало.              А его следом — осталось только тело, потому что морально он умер за ней, прямо сейчас осознавая, что он вновь потерял её, вновь не спас, вновь она умерла, потому что он вновь не смог вовремя защитить. Не справился с тем, чтобы любовь всех его жизней была в порядке… он не справился снова. И снова расплачивался тем, что она умерла.              Шепот умоляющий, рыдания хриплые…              В конце концов Сириус лишь прижался к ней, обнимая вроде и крепко, а вроде и аккуратно, чтобы не сделать больно даже в таком состоянии. Прижался близко, утыкаясь лицом в её волосы, в надежде ощутить родной аромат вновь, все еще тая надежду, что она сейчас придёт в себя, что вернётся к нему. Обнимет, как всегда обнимала, зарываясь пальцами в его волосы и шепча, что любит его. Живая и его.              Но этого не было.              Только остывающее пустое тело, которое он мог обнимать, заливаясь в молитвах о том, чтобы его Мэри к нему вернулась.              И всё.              — Пойдем, Фемида, — едва слышно позвал ее Азари, выводя из морока мыслей и ощущений, которые накрыли её с головой. Сама плакала взахлеб, буквально, чувствуя чужую тихую трагедию, слушая и ощущая чужой реквием, целиком. Что и не сразу услышала голос Азари, не сразу заметила, как он пошёл в сторону выхода.              — П-подожди… — остановила его Фемида тихо, пытаясь кое-как вытереть залитые слезами щеки, ибо плач все никак не мог прекратиться. Особенно пока она наблюдала, как Сириус жмётся к мёртвой жене, к своей Мэри, умоляя не оставлять его вновь. — Что… что стало с Дораном?              Азари ответил не сразу — аккуратно взял ее за плечо, отводя от кровати, потому последнее, что увидела Фемида там, было то, как Сириус, прижимаясь к ней ещё ближе, будто пытался с ней слиться, умолял навзрыд забрать его с собой. А Азари, открывая дверь, тихо сказал…              — Застрелился спустя пару месяцев.              Вывел Фемиду наружу, в коридор, не обращая внимания на ее стеклянный взгляд после его слов, и закрыл за собой дверь… оставляя Дорана и Беатрин за ними, оставляя ту историю вновь за закрытыми комнатами, потому что остальное знать пока рано.              Фемида увидела достаточно.       enya — the humming.              До спальни шли тихо, медленно. Фемида, пребывая в каком-то иступленном шоке после слов Азари, даже не помнила, что было последним, что она увидела в коридоре — вроде как кто-то прибежал, запыхавшийся весь и в очках, после того, как ему прислали весточку о приближающейся кончине Беатрин. Фемида не помнила, пропустив этот момент мимо себя, как и тот, что Кикимер тогда впервые зарекся, что так, как тех двух хозяев, полюбить уже никого не сможет.              Шла на ватных ногах, в тишине. Обдумывая то, что увидела… думая о том, как это страшно.              Видеть, как твой любимый умирает, а самой жить дальше.              Даже если и не долго… все равно страшно. Пусть и знала, уже не сомневалась, что Там встретятся вновь.              Это больно.              Так, что слезы текли до сих пор.              В спальню зашла тихонько, следом за Азари, краем глаза замечая, что они вновь дома — коридор, ранее светлый, в теплых тонах и уюте, вновь вернул свою мрачность, которая так неприятно давила на все чувства, кои были внутри. От этого мрака хотелось избавиться, принести чуточку света, чтобы было… как в сказке. Но нельзя. Поэтому дверь за собой Фемида закрыла быстро, не забывая пропустить кошку в комнату.              — Значит… — аккуратно начала Фемида, едва дойдя до стола, да стала заламывать пальцы, как делала это обычно в моменты, когда думала слишком усердно. — Это… прошлая жизнь… Астреи и Астариона?              Азари, в этот момент вставая у окна, а не присаживаясь как в прошлый раз на кровать, чуть помедлил, но, в конце концов, кивнул.              — Да, — отодвинул изящно так длинными пальцами белый тюль в сторону и заглянул в окно. Наблюдая, как метель на улице даже не собирается утихать. Но это и хорошо — так Земля сама очищается. Даже помогать не нужно. — А следующая, за исключением момента, если они решат взять одну жизнь, чтобы отдохнуть, будет позже. Но она повлияет на всё. На будущее мироустройство, на баланс сил. На то, кому будут уподобляться прочие — скверным или светлым. Не скажу, что от них зависит всё, но очень многое. Так что… не принижай свои заслуги, Фемида. Любая мелочь, которую ты нашла сейчас — поможет им в будущем. Поможет напомнить людям, что важно на самом деле. Пришло время.              — Я знаю, просто… — вздохнула, вытирая остатки слез с пухлых щек до конца, после чего открыла шкатулку, доставая оттуда новую папироску. Посмотрела куда-то вверх, словно прося кого-то Свыше дать ей не то, что сил… осознанности. — Это так… важно. Да и… Беатрин умирала… так ужасно. Мне самой было больно, Азари… я не хочу, чтобы у них все повторилось. Это страшно. Очень…              — Не переживай, Фима, сейчас им более чем хорошо, — Азари, пока Фемида закуривала папироску, неожиданно улыбнулся. Сощурил слегка глаза, словно за кем-то наблюдал на улице. — Нет ничего сильнее любви, Фима. Даже если не сразу, но люди поймут. Просто нужно время. А за них не волнуйся. Лучше сосредоточься на том, что ты узнала.              — На том, что моя бабушка — сука, — пробурчала Фемида, тихо всхлипывая последний разок и опираясь бёдрами о стол позади себя… переглянулась с Азари и опустила взгляд, понимая, что переборщила. — Помню… нельзя оскорблять семью. Но это не отменяет того факта, что она… ужасна, Азари. Гонимая желанием забрать магию, они просто… сделала так, что родная сестра умерла за год! Год! Знаешь… бабушка никогда будто не любила никого. Даже дедушку. Что уж говорить про остальных… но, Азари. Я одного не понимаю — значит, дар передался… сразу моей маме? То есть… бабушка никогда его и не носила? Или как?              — Беатрин умерла за два месяца до того, как родилась твоя мама, Фемида. Элладора отняла магию, но та отказалась ей подчиняться, — спокойно ответил Азари, все ещё наблюдая за кем-то на улице, пока Фемида, сделав затяг и выдохнув смог, поджала губы… — Элладора просчиталась — отнять магию это одно, а другое дело заставить её подчиняться. Но дело было сделано. Во время родов магия без стеснения перекочевала с Элладоры сразу в Амалию, твою маму. А бабушка осталась ни с чем. У нее не получилось. Впрочем… твою маму магия тоже слушалась так себе. Она не любит подчиняться тем, кто движется только материальным и гнусным. Суть этой магии — в любви. Оттуда она черпает силу. Поэтому ты первая из них троих, кто освоил отнятую магию. Просто потому, что умеешь любить. Это основа.              — Понятно… — кивнула тихонько Фемида, разглядывая задумчиво ковёр под ногами… думая о том, сколько же её бабушка наворотила делов, которые теперь разгребать ей. — Понятно, почему они так меня не любят. Зависть. Зависть, что я смогла пробудить магию любовью, а они — нет. Пусть даже… не понимают этого. Но я поняла… поняла, Азари. Благодарю… а с ними я ещё поговорю… просто попозже… к слову — у них были… дети? У Беатрин и Дорана?              — Нет, — поначалу не шибко плодовито отозвался Азари, но затем, чуть помолчав, пока Фемида поджала вновь губы досадно, ибо у неё было ощущение, что те двое их очень хотели, продолжил. — В той жизни этого не могло случиться, иначе бы магия сразу ушла их дочери. И даже если бы Элладора забрала её у самой Беатрин, то та просто убила бы её, ибо уже был носитель — возможная дочь Беатрин. Новые были бы не нужны. Так что нет, Фемида. Но не горюй… они достаточно нажили себя потомства в прошлых жизнях. Ты — его прямое продолжение.              — Звучит вроде и странно, а вроде и мило… — усмехнулась слегка устало Фемида, на что Азари лишь слабо улыбнулся, пока глаза его зелёные блестнули красиво от картинки на улице. — Но всё равно… жаль. Жаль, что Беатрин и Доран так намучались. Они просто… хотели быть счастливыми. А моя бабушка… все испортила.              — На жалей, Фима. Это плохое чувство, — Азари вздохнул, следом убирая пальцы от тюля, чтобы опереться обеими ладонями о трость и посмотреть на Фемиду. — Они прошли то, что должны были. Сейчас им хорошо… можешь считать, что они уже вновь вместе.              — Меня и правда радует этот факт… значит… Доран Блэк отправил мне эту посылку? — вновь начиная мыслительные процессы в голове, тихонько уточнила Фемида то ли у самой себя, то ли у Азари. Сделала медленный затяг, слегка щуря глаза… — Но он умер буквально через несколько месяцев… очевидно, он что-то собирал. Может, сделал так, чтобы посылка пришла ровно в тот день, который надо. Очевидно…. Беатрин такая же, как и я. Как и мы все. С возможностью видеть некоторые исходы будущего. Наверняка она знала, что нужно делать, и Доран учёл всё. Сделал то, что она просила… — Фемида тихо усмехнулась, разглядывая папироску между пальцев. — Не обманул. Сдержал слово… потому что то, что он прислал, действительно помогло. Взять тот же дневник… Джона Лестрейнджа. Если бы Доран не намекнул, где его искать, я бы и не нашла… но разве посылка — единственное, что он делал два месяца, Азари?              — Нет. Есть ещё кое-что. Просто узнаешь чуть позже, — слабо пожал плечами Азари, глядя на Фемиду задумчиво, пока кошка рядом с ним прошлась, потираясь о его трость… улыбнулся слабо. — Всё узнаешь, Фемида. То, что нужно. А пока советую тебе поговорить с бабушкой, покуда ещё жива. Но не забывай, что она из себя представляет. Если хочешь узнать то, что нужно… и попробуй найти тех двух слуг. Наверняка они ещё живы. Ровно как и домовик, впрочем, в какой он семье — я не знаю. Но не переживай, Фима. Главное верь в себя, чтобы всё получилось. А я буду рядом.              — Знаю, — кивнула тихонько та в ответ, но затем нахмурила слегка бровки, делая новый затяг. — Ты прав, Азари… учитывая, на какие жертвы шли Беатрин и Доран… и все остальные, это — меньшее, что я могу сделать. Просто… нужно денёк отдохнуть… немножко. А потом встретиться с Берти и всё ему рассказать, иначе одна я этого не вывезу. А завтра расскажу Софи, когда приду к ней на чай… но, Азари, разве Астрея и Астарион существуют настолько давно, чтобы…              Не договорила — замерла с приоткрытым ртом в моменте, когда повернулась в сторону Азари, а вместо него увидела там пустоту.              Поджала губы…              Вздохнула.              — Не переживай, Фима, я буду рядом!.. — передразнила его забавно Фемида, закатывая глаза следом… улыбнулась искренне, делая новый затяг папироски. — Азари… любит он иногда вот так пошутить. Вредный такой… но сколько сделал для меня. Для нас… Благодарю его… — выдохнула смог, в следующий момент туша папироску о пепельницу. — А пока… нужно узнать, что ещё собрал Доран. И что он и Беатрин узнали по поводу магии «Первых»…              Поджала задумчиво уголки губ да нахмурила бровки, в следующий момент присаживаясь на стул за столом. Достала следом из шкафчика перо и пергаменты…              — Поговорить с бабушкой Элладорой… — прикидывала дальше следом Фемида, прикусив кончик пера да думая, что начинать в письме Берти. Чувствуя, как сердце внутри, сжатое ранее от трагедии Дорана и Беатрин, жаждет одного — чтобы у них с Берти никогда так не было… не будет же, ведь так? — Она обязана рассказать мне правду. Хочет или нет… черт… надо забрать у неё ту книгу. Мало ли… мало ли, она отдаст её Венере? Какой ужас… Доран сам был косвенно виноват в смерти Беатрин, потому что, будучи Кастором, не смог спрятать книгу два века назад… — Фемида сглотнула тяжко, как то неуютно вжимая шею в плечи и касаясь пером пергамента. — Нет, нельзя. Нельзя, чтобы магия вновь перекочевала. Нельзя… она должна течь в Мэри… Мэри? Кто такая Мэри?.. неважно… главное сейчас одно. Сделать то, что нужно…              Помолчала пару секунд…              — И найти могилы Беатрин и Дорана, — шепнула тихо себе под нос, начиная что-то усердно, в ночной тишине, в теплом свете от свечки, чиркать на пергаменте. Хмуря брови, да не замечая, как кошка продолжает лениво скитаться по её комнате… чтобы затем в конце концов улечься возле камина, поглядывая за Фемидой одни глазком. — Сомневаюсь, что их кто-то посещал… а уважение отдать надо. Если бы не они… меня бы не было. Надо… и узнать у Сириуса, что Доран не поделил с Сигнусом. Но это уже будет задача Берти… а ещё вот это сделать…              Фемида, одновременно и написывая письмо, и рассуждая о том, что ей нужно сделать, зевнула сонно, понимая, что нужно спуститься вниз и всё-таки сделать себе кружку кофе. Тем более… Венера и Харвон всё это время, оказывается, спали. А значит, ей никто не помешает.              Ибо впереди у нее слишком много работы… и целых тридцать четыре года жизни. Кажется, что много, а на деле…              … а на деле об этом пока не знают ни Сириус, ни Мэри.              Пока Фемида оставляла им подсказки, они все ещё их искали.              Ведь та старалась на их благо. Помня, как ужасно кончились их прошлые жизни. Больше не позволит… тем более, для любимой правнучки хочется самого лучшего.              Поэтому звук пера смешивался с тихим бубнежом себе под нос, Фемида тихонько творила будущее, а Мэри и Сириус в нем…              А Мэри и Сириус в нём открывали новую завесу. Точнее, только откроют.              Ведь, так свой глас продолжали «Хроники Астреи».