Ты спаси мою грешную душу

Вики

      — Когда она проснётся? У меня нет времени возиться здесь вечность, ангел!       Гневный, будто пролитый из чаши с кипящей серой мужской голос режет уши.       — Я помогу с этим, Господин.       Отвечает второй — блеклый и монотонный.       Я мгновенно осознаю, что происходит, даже до того, как к моему носу подносят омерзительно пахнущий отвар с целью пробудить окончательно: обладателя первого голоса довольно сложно вычеркнуть из памяти.       Второго — куда проще, вот только он последний, кого я увидела, прежде чем рухнуть в обморок под действием зелья, которое тот мне вколол, поэтому в памяти хорошо сохранился и он.       Я моргаю.       Голова кажется весом с гирю, и первое, что слабым шёпотом срывается со склеившихся от сухости губ:       — Как вы могли?       Мне не больно за себя, я-то для него — никто, обычная ученица, пустое место, и выдать меня в руки погибели — неплохой способ хоть немного скрасить своё собственное существование. Это всё ясно, как белый день, но:       — Дино так старался заслужить вашего признания.       То, кого учитель зельеварения нарекает "господином" с потрохами выдаёт на чью сторону он встал, и трудно передать словами, насколько мне обидно сейчас за своего белокрылого друга.       Угрюмое лицо ангела Фенцио надо мной искажается в озлобленной гримасе.       — Для только что очнувшейся ты слишком много болтаешь, — презрительно ворчит он, а потом отходит назад и почтенно склоняется в реверанс тому, другому присутствующему, кардинально меняя тон: — Она в вашем распоряжении, Господин.       Колючая проволока руками и ногами привязывает меня к стулу, болезненно впиваясь в кожу. Вокруг — каменные своды, металлическая дверь, покрытая плесенью, крики пленных, доносящиеся из соседних камер темницы, и свежий запах крови тех, кто был здесь до меня.       Воздух плотный, злой, словно проклятый, и вся эта отрава исходит от одного конкретного существа, находиться в маленьком помещении с которым просто невыносимо.       Взгляд медленно скользит в центр камеры, на того, кто в восседает в полумраке передо мной, аристократично закинув ногу на ногу, и нетерпеливо болтает лакированной туфлёй.       — Здравствуйте, Сатаниэль.       Голос полон смиренного спокойствия, осанку держу прямо — я сотню и тысячу раз представляла нашу встречу и знала, что рано или поздно, она произойдёт, только не ожидала, что поспособствует этому тот, кто ранее был моим учителем.       Алые глаза стервозно пробегаются по мне снизу-вверх, и не остаётся ни капли сомнений: он меня узнал.       — Снова эта смазливая непризнанная девка... — чужое выражение лица транслирует абсолютное отвращение к бывшему человеку, что когда-то уже бывала в Тронном зале, затем он резко поворачивается на Фенцио. — Зачем ты притащил её сюда? Считаешь меня идиотом!?       В это же мгновение учитель Фенцио пристыженно складывается пополам.       — Никак нет, Господин! Клянусь всем, что имею, ранее её энергия била через край и была чиста, словно снег! Должно быть, она научена скрываться!       — Мои камеры пыток блокируют способность скрываться, недоумок, у неё нет ни единого шанса оставаться незамеченной здесь!       Владыка Ада в упор пытливо пожирает меня, изучает, словно пойманного в капкан дикого зверька, пока не цепляется за какую-то деталь. В следующее мгновение он оказывается подле и одним грубым движением срывает с моей шеи кулон, что так дорог сердцу.       Тело простреливает опьяняющая волна мощной энергии — глаза демона поражённо вспыхивают на мгновение.       А потом он извергается громким хохотом.       — Ты превзошёл сам себя, ангел! — верещит Сатана, не в силах оторвать от меня обезумевших зрачков. — Когда ты заявил, что знаешь Посланницу Шепфа, я решил, что ты хитришь, старый ты увалень! Признаюсь: был не прав!       Он начинает торопливо расхаживать туда-сюда по камере, разглядывая медальон, подаренный Люцифером, затем одним движением сжимает его в кулаке до хруста, превращая в блестящие осколки, осыпающиеся на пол, и молча указывает на меня подбородком, побуждая совершить со мной какое-то действие.       Светящийся от облегчения учитель Фенцио в миг распознаёт, что именно от него требуется.       Моё лицо обхватывают мужские руки, от которых исходит аромат всевозможных трав, бесцеремонно просовывают два пальца в рот, заставляя открыть его, и вливают что-то внутрь. Я захлёбываюсь и кашляю, не желая проглатывать жидкость: она вытекает по краям через рот, но немалая часть успевает проникнуть в глотку.       Фенцио злорадно улыбается.       Я прочитала достаточно книг на его же уроках, чтобы узнать запах корня скулии, который является главным ингредиентом зелья правды. Оно прожигает внутренности, обнажает эмоции, словно сдирая кожу с самой души.       И с этого момента я не могу лгать.       — Даже не знаю с чего начать, моя дорогая, — цедит Повелитель Ада, задумчиво присаживаясь обратно на стул. — С вопросов о том, зачем поганый Шепфа послал тебя к нам или же с того, как яростно я сейчас зол на своего бесполезного сына, что посмел ослушаться моего приказа, да ещё и прятал тебя всё это время? Глупый мальчишка! Слабовольный дурак!       Знаешь, Люцифер, ты совсем не похож на своего отца.       Ты бы, конечно, поспорил с этим, но теперь я правда понимаю о чём говорю, потому что смогла хорошенько его рассмотреть: твой отец не просто охвачен ненавистью, так хорошо знакомой тебе.       Он и есть ненависть.       А ещё ты сказал бы мне помалкивать, ведь, наверняка, будь я повежливее, вся эта ситуация могла бы обернуться для меня чуть более мягким образом. Но ответь мне на один вопрос:       Кто-нибудь, когда-нибудь, хотя бы один разок заступился за тебя перед ним?       С этого момента — да.       — Я прошу вас не выражаться о нём в таком тоне.       Сатана застывает ледяной статуей, оскорблённый взрослой, неоспоримо твёрдой просьбой, что так смело срывается с моих губ.       — Ты. Просишь. Меня? — самой надменной, какая только может существовать, интонацией переспрашивает верховный демон, растаптывая, словно маленькую букашку, озвученное "ты" и возвышая "меня".       И сейчас во мне нет ни страха, ни сомнений: моя участь была предрешена с того самого момента, как он узнал во мне Посланницу Шепфа.       Я здесь умру.       А до последнего своего вздоха, хоть и вклад мой очень небольшой, как могу буду защищать тебя. Я ведь обещала тогда, на берегу океана, помнишь?       — Люцифер не бесполезный, не глупый и не слабовольный, — я отважно смотрю прямо в бездну змеиных глаз, нисколечко не сомневаясь в том, что твержу. — Сказанное вами доказывает, что глупы здесь только вы.       Фенцио шокированно съеживается где-то в сторонке.       Камеру обуздывает гробовая тишина.       Знаешь, что я думаю про слова? Даже со связанными конечностями они — тоже противодействие. И до тех пор, пока я могу сопротивляться, я буду доказывать твоему разрушителю, как же сильно он ошибался на твой счёт.       Через секунду хлёсткий шлепок обжигает мою щёку, а от силы удара голова, словно у тряпичной куклы, дёргается в сторону.       Но взгляда не отвожу.       — Поразительное сходство, — ехидно выплёвывает Сатана, словно использованную игрушку, разглядывая всё моё тело, одетое в ночную небесно-голубую сорочку, пока стоит надо мной. — Как долго ты раздвигала перед ним ноги, если успела вобрать в себя его дерзость?       Затылок нагревается от непрошеного стыда, я плотно смыкаю губы, желая, будто святую реликвию, скрыть тот один единственный раз, что был между нами.       Потому что это только моё. Наше. Кто-то настолько мерзкий касаться этого не должен.       А Владыка Ада вдруг театрально хлопает в ладоши и присвистывает.       — Молчишь, значит и впрямь раздвигала! — с грязной издёвкой догадывается он и учителя Фенцио подбивает присоединиться: — Погляди-ка на эту дрянь, ангел, выходит Посланница Шепфа уже не "самое чистое создание нашего мира"? И заслуга эта досталась моему сыну? Каков прохвост! Я немедленно должен наградить его за это!       Фенцио показательно кривит похабную улыбку.       Сатана продолжает:       — Бедная-бедная девочка! Ты только представь, как сильно разочарован в тебе твой создатель. Впрочем, ты не первая, кого мой сын испачкал подобным образом. И не последняя.       Слова обрушиваются, как гнилой дождь — липкий, въедливый. Грудь распирает от морального унижения: мне хотелось бы зажать уши, да только проволока не даёт, а глаза погибели пронзают насквозь, словно копаются внутри, забавляясь над самым дорогим и сокровенным.       А я только и делаю, что шепчу себе: "это не правда, это не правда, это не правда" — будто мантру, оберег, за который цепляюсь ободранными мыслями. Можно проникнуть под мою кожу, заставить поверить в то, что я грязная, испорченная, не достойная быть избранной. Но только не в то, что испачкал меня именно ты. Ты не отнимал — ты отдавал, всегда так делал, потому что натура твоя удивительно полна самоотверженности.       Ты не испачкал меня, Люцифер, а научил, что такое быть твоей. И если я подарила себя тебе, то это было не поражением, а моим собственным актом обожания к твоей природе.       Здесь твоя совесть чиста.       — Ошибаетесь, — непокорно давлю я, продолжая сражаться за твою честь. — Я сама попросила у вашего сына забрать мою святость, и хочу, чтобы она навеки осталась в его руках.       В следующее мгновение всё веселье вымирает: Сатана внезапно хватает меня за волосы и наклоняется к лицу, излучая чёрную, как смоль, злобу:       — Я убью тебя, а потом подвешу твой труп прямо перед входом в мой замок с надписью "это Посланница Шепфа", — шипит раскалённым ядом в ухо, пока со всей силы наматывает на кулак клок волос, оттягивая мою голову назад. — Чтобы каждый желающий чернокрылый мог надругаться над твоим безжизненным телом столько, сколько захочет раз, пока ты не превратишься в разорванный кусок мяса.       Отпускает, да так резко, что стул, с привязанной к нему мной, с глухим скрежетом подпрыгивает и едва ли не валится на бок.       Достаёт из нагрудного кармана своей чёрной жилетки алый платок, вытирает руки, словно прикосновение ко мне — это что-то грязное, шагает обратно к своему стулу.       — Думаешь, он тебя любит?       Кидает невзначай, обесценивает, как если бы говорил с наивным щенком.       — Он этого никогда не произносил.       Шепчу всё, что могу в данный момент — правду.       — Какая жалость, — иронично закатывает глаза, пальцами сцепляя ладони на своём животе, когда поудобнее разваливается на стуле, а потом почти сочувственно наклоняет голову в бок: — Такой, как он, любить не умеет, моя дорогая. Любовь — мерзейшая слабость, инфекция, отравляющая наш мир, и мой сын обучен этому с самого детства.       Сказать, что мне делает сейчас больнее всего?       Твой отец ведь тебя совсем не знает, а ты был убеждён всё это время, что то, что он говорит про тебя — истина. Через что же тебе пришлось проходить всю свою жизнь? Насколько одиноким ты был?       — Снова ошибаетесь, Сатаниэль, — беззлобно возражаю я, а потом разрезаю пустоту словами, что буквально выжжены на моём сердце, ведь им всегда учила мама: — Без любви мира не было бы вовсе.       — Это прекрасная сказка для самодуров, — в ответ кривят недовольную гримасу. — Этим ты пыталась запудрить мозги моему сыну?              — Ваш сын не так наивен, чтобы хоть кто-то был способен запудрить ему мозги.       Сатана смотрит на меня взбешённо, только уже не как на жалкую пленницу: он видит во мне угрозу, признаёт соперника.       — Что ещё он скрывает от меня? Каким ещё способом намеревается воткнуть мне нож в спину? — его интонация меняется, делается холодной, чётко нацеленной на результат. — Выкладывай всё, что знаешь, мерзавка.       Я молчу.       Хотя бы потому что любое моё слово способно навредить тебе.       Я ведь знаю твой секрет, Люцифер. Я так много времени вспоминала, обдумывала, пыталась понять и, кажется, в конце концов разгадала, что же ты имел ввиду, когда рассказывал о своём предназначении.       Оно тебе очень идёт, знаешь? Хочу, чтобы знал.       — Хабарил!       Стоит Владыке Ада гаркнуть чужое имя, как в камере появляется знакомый мне толстый, серокожий демон, что громко дышит через проколотый железным кольцом свиной пятак вместо носа, пока капли пота лениво стекают по его лысой голове.       — Вызывали, Господин? — аномально низким басом твердит он, падая в самозабвенный поклон, а потом чует светлую энергию поблизости и с грязным вожделением оборачивается ко мне.       — Полюбуйся на нашу гостью, мой огненный друг, — нарочито слащавым тоном диктует Сатана, взмахивая на меня ладонью. — Узнаёшь?       Жёлтые глазки демона огня вытягиваются в хитрый прищур.       — Узнал с первых секунд, Господин, — вкрадчиво напевает он, а потом облизывается и по-глупому гогочет: — Энергия Посланницы Шепфа и впрямь слаще, чем у любого ангела, Господин, меня вот-вот разорвёт от желания испачкать её! Как вам удалось поймать девчонку?       — Здесь нужно благодарить нашего нового союзника, — Сатана продолжает игру слов, в которых нет и капли добрых намерений. — Этот ангел любезно преподнёс её нам в обмен на высокий чин при дворце ада, который мы, конечно же, непременно ему предоставим!       Это змеиное "конечно же" звучит с такой едкой токсичностью, что за версту выдаёт врага.       Красная и жёлтая пары хищных глаз с жестокой издёвкой косятся на Фенцио, затем оба заговорчески переглядываются, будто между ними есть безмолвная, отвратительно гнусная договорённость. Только ангел, кажется, не различает подвоха, не понимает, чем это всё для него обернётся.       — Уговор был, что вы так же сохраните жизнь моему сыну, — предприимчиво напоминает он, а потом сверкает на меня скверным взглядом, добавляя: — После того, как захватите школу.       — Нет! — в слепом порыве протеста я резко дёргаюсь вперёд, на Повелителя Ада, отчего колючие лезвия проволоки впиваются в мои конечности, заставляя вжаться в стул обратно. — Что вам сделали ученики школы!?       — Видишь ли, моя дорогая, — объясняет он, безмятежно укладывая локти на ручки стула. — Я уничтожаю всё, что мне не симпатично: школа, её ученики, Посланница Шепфа, которая, как оказалось, тоже является ученицей этого вонючего места. Это что же получается: одним выстрелом двух зайцев?       Хабарил вновь начинает мерзко гоготать, брызжа слюной.       Кажется, он просто обожает своего Господина.       — А теперь я спрошу ещё раз, и подумай хорошенько, прежде чем в очередной раз молчать, будто язык проглотила, — Сатана наклоняется корпусом вперёд, демонстрируя увеличенный интерес к происходящему. — Что скрывает от меня Люцифер?       Тишина.       Которую нарушает небрежный приказ:       — Разговори её, Хабарил.       Довольный услышанным прислужник подносит ко мне руку и, дразня, как гурман перед трапезой, проводит когтями по моей ключице. А в следующую секунду вдавливает в плечо всю свою жилистую лапищу, с беззвучным удовольствием прижимая её к кости. Кожа шипит, изо рта вырывается громкий крик: ко мне будто прислонили раскалённое докрасна железо, прожигая каждый нерв.       Сатана лениво улыбается, словно наблюдает за обыденным спектаклем, заказанным на вечер.       Он даёт мне отдышаться всего пару секунд, а потом повторяет:       — Что скрывает Люцифер?       Знакомая тишина.       И снова собственный крик заполняет камеру пыток: в этот раз Хабарил обхватил мою шею, оставив наполовину запёкшийся кровавый ожог в форме своей руки.       Страшный сценарий повторяется неопределённое количество раз, я теряю рассудок, а оттого и счет на восьмом, когда мучительными прикосновениями огненного демона покрыто всё, от живота до лица, а прожжённая до дыр ночная сорочка уже почти ничего не прикрывает.       Мои губы не дрогнули, Люцифер.       Если победа — это совокупность общих усилий, то каким бы маленьким ни было моё, оно приблизит тебя к ней, верно? И, если это моё усилие хотя бы чуточку увеличит шансы на то, что Сэми, Мими и Ади останутся живы, то я выложусь на полную. Как думаешь, может, для этого Шепфа и послал меня в ваш мир?       Чтобы я не сдалась сейчас, и ты смог исполнить своё предназначение?       — Тебе нужно только сказать, моя дорогая, — змеем искусителем подстрекает Повелитель Ада, убеждённый, что в этот раз я точно сломаюсь. — И страдания прекратятся.       Мне тяжело оставаться в сознании и так же тяжело держать голову прямо: кожу печёт, дыхание срывается, но всё же, сквозь спутанные волосы, застилающие половину вспотевшего от жара лица, я поднимаю взгляд на Сатану...И воинственно ухмыляюсь.       Улыбка медленно сползает с его губ, демон взбешённым зверем вскакивает со стула, запуская его же в противоположную стену. Затем щелчок — и он валит меня наземь, а его туфля давит на мой живот, впечатывая в каменные плиты.       — Мерзкая дрянь! Как же я хочу прикончить тебя! — орёт он, полностью теряя контроль от гнева. — Знаешь, с какой лёгкостью я мог бы сейчас размозжить твои кишки, превратив их в кашу!?       — Вы вольны делать со мной, что хотите, — голос сорван, остаётся только хрипеть и готовиться к концу, глядя прямиком в алые глаза своей погибели. — И убить меня так, как хотите.       — Сопротивляйся! — истерит недовольный моим смиренным поведением Сатана. — Покажи, как сильно ты ненавидишь меня, мразь!       Он ещё раз щёлкает в пальцы и острая проволока, что связывала мои конечности, исчезает, даруя мне мнимую свободу действий.       Вот только я не двигаюсь, смотрю и смотрю, лёжа на спинке стула.       И вспоминаю тебя...       — Вы злой, жестокий и во многом не правы, но я вас не ненавижу, — дрожащим от усталости шёпотом признаюсь я. — Вы подарили жизнь тому, кто наполнил счастьем — мою. Как я могу ненавидеть вас?       На покрасневшем от ярости лице Сатаны — недоумение, затем — судорожная улыбка, переходящая в бездушный смех.       Сказанное мной не укладывается в его голове, он не понимает, просто не способен, и это печальнее всего.       — Вы это слышали, господа? — раскатисто хохочет он, мечась обезумевшими глазами то на Хабарила, то на Фенцио, а потом желчным гниением выплёвывает каждый звук, как если бы произносил то, чего существовать не может: — Люцифер! Наполнил её жизнь! Счастьем!       Оба присутствующих поддерживают Владыку Ада согласными смешками, словно мы в дурном театре с бесталанными актёрами.       Внезапная идея вдруг опаляет болезненную фантазию демона:       — Я не убью тебя здесь, ты станешь для него уроком, — алый взор заново вспыхивает от восторга, а мужская туфля сильнее впечатывает меня в пол, заставляя давиться воздухом. — И подохнешь на его глазах!       Отнимает от меня ногу, позволяя, наконец, вдохнуть полной грудью, и многозначительно смотрит на Хабарила:       — Но сперва разберёмся со всем лишним.       Прислужник понимает своего Господина с полуслова.       В мгновение ока он оказывается за спиной у учителя Фенцио, и, не давая тому даже успеть моргнуть, разводит ладони в стороны по бокам от седой головы, а затем смыкает их в напористом хлопке.       Я зажмуриваюсь слишком поздно.       А потому всё равно успеваю увидеть, как голова ангела взрывается, точно воздушный шар, разбрызгивая кровавые внутренности по всей камере и присутствующим в ней.       Зрелище рушит психику с мощностью проехавшегося по ней бульдозера, но я не сдаюсь. Сдаётся моё полуголое тело, покрытое волдырями, ожогами и, теперь ещё, склизкими чужими останками: оно предательски дрожит, лихорадит до стука зубов, а из глаз текут слёзы ужаса.       Сломлено тело, не я.       — Уважаю твои методы Хабарил, — злорадно выпаливает Сатана, вытирая всё тем же алым платком мокрый след со своей щеки. Прислужник горделиво смеётся: его нечеловеческое лицо полностью измазано кровью погибшего, но вместо того, чтобы пытаться оттереться, он высовывает шершавый серый язык и облизывает её. Сатана указывает на меня головой: — В Тронный зал эту потаскуху, Люцифер будет там с минуты на минуту.       Произносит и шагает прочь.       Мне остаётся провожать свою погибель пустым, безжизненным взглядом и убеждаться в том, что я думала о нём с самого начала.       — Сатаниэль...       Он оборачивается ко мне полубоком.       А я с грустью выдавливаю последнюю правду.       И свою последнюю попытку заступиться за тебя.       — Вы не достойны называться его отцом.       Я медленно перебираю босыми ступнями по нагретой земле, что будто дышит жаром: два адских прислужника во главе с Хабарилом волокут меня по коридорам замка.       Я больше не различаю, где заканчивается моральная боль и начинается физическая: руки связаны цепями за спиной, на груди пылает выжженный пальцами Хабарила узор, прочесть который не хватает сил.       Чернокрылые, мимо которых мы проходим, бесстыдно пялятся: кто-то хохочет, кто-то присвистывает, кто-то выплёвывает ругательства, будто одно моё существование для них — оскорбление. Есть и те, кто молчат. Только смотрят с немым сочувствием в глазах, даруя мне надежду, что всё здесь не так безнадёжно, что всегда будут находиться и достойные демоны, заслуживающие оставаться рядом с тобой, Люцифер.       Врата Тронного зала распахиваются передо мной, как зубатые челюсти акулы.       Сатана уже внутри, восседает на троне с улыбкой палача, предвкушающего долгожданное зрелище.       Он не один.       Когда проходим внутрь, адский слуга грубо толкает меня в спину, и я лечу вперёд, готовясь принять удар тела о мраморный пол. В этот же момент меня обхватывают тёплые, бережные руки, прикосновение которых впервые за много часов ничуть не приносит мучений.       Ты здесь.       Мгновенно быстрой реакцией ты валишься передо мной на колени и ловишь, принимая удар от моего падения на себя. От того, с какой скоростью делаешь это, твои колени проваливаются в мрамор, оставляя вмятины, а звук их биения об пол раздаётся глухим эхом по залу, но ты даже не морщишься.              Громко дышишь, крепко обнимаешь меня, прижимая к себе, точно я хрупкая драгоценность, которая непременно сломается напополам, если уронить.       Ты отстраняешься совсем чуть-чуть, всё так же не выпуская из рук, чтобы посмотреть на меня. Любимые алые глаза пылают ярким пламенем, но совсем не так, как те бездушные, что видела у твоего родителя: там сейчас невыносимая боль за то, что все они сделали со мной.       С нами.       Кажется, ты не в себе, страшно ошарашен: не моргаешь, не двигаешься, не можешь ничего произнести, только вбираешь каждую деталь моего обожжённого лица, как если бы мой внешний вид сейчас был для тебя пыткой, и ты осознанно наказывал себя, продолжая смотреть.       А я понимаю, что времени у нас осталось совсем чуть-чуть, и мне так много хотелось бы сказать тебе, но успеваю только главное, то, что просто обязана произнести вслух, потому что знаю тебя лучше, чем кто-либо:       — Я ни о чём не жалею, ни о единой секундочке, слышишь!? — шепчу торопливо, ласково прислонившись лбом к твоему. — Верни время назад, я бы всё точно так же повторила.       Я не способна лгать сейчас, поэтому будь уверен, что говорю правду.       Ты молчишь, даже не уверена, что слышишь меня, только позволяешь себе сморгнуть собственный шок, опуская взгляд от моего изуродованного лица ниже: на шею, с порозовевшими отпечатками чужих ладоней, на грудь с выжженным для всех вокруг посланием.       А потом смотришь на Хабарила.       Смотришь, как скальпель сквозь плоть, и с каждой секундой становится ясно: в тебе просыпается то, что спало веками.       Самодовольная гримаса стирается с потного лица: огненный демон опасливо отступает назад, чувствуя первобытный страх, какой возникает у монстра, когда тот понимает — он не самый страшный в этой комнате. Спрятаться не успевает — ты решительно кидаешься в его сторону, не оставляя шанса объясниться.       — Л-люцифер... — он пятится назад, врезается в кого-то из слуг, снова пятится. — Я выполнял приказ твоего отца!       Два чернокрылых слуги в доспехах встают перед тобой, загораживая проход к Хабарилу, но тебе хватает секунды, чтобы молниеносным движением оказаться за их спинами и беспощадно вонзить по одной руке в грудь каждого, проделав дыру в области сердца.       Слуги падают замертво.       Ты шагаешь на огненного демона, не видя перед собой больше ни одной из преград, а Хабарил оказывается загнанным в угол, натыкаясь спиной на стену.       — Не убивай! Пощади! — словно испуганный ребёнок, кричит он, оборонительно выставив перед собой ладони, а потом обращается к Сатане: — Сделайте что-нибудь, Господин!       Его Господин закатывает глаза, не желая прерывать представление, но потом всё же "делает что-то".       Что-то, что, по-видимому, является единственным способным остановить Люцифера, потому что тот против своей воли тормозит на полпути, не в силах шелохнуться.       Понимая, что предпринять больше ничего не можешь, ты побеждённо смотришь в пол. Дышишь. Думаешь. Должно быть, умом начинаешь догадываться о происходящем, ведь до этого тобой двигали только слепые эмоции.       — Отец... — низкий бархатный голос, полный отчаянного смирения, разрезает пространство. — Я сделаю что попросишь, стану кем попросишь, уничтожу кого попросишь, — ты звучишь слишком тихо, слишком сломлено, так будто проиграл всё, что имел, и моё сердце завязывается в узел от услышанного: — Убей меня, только, умоляю, сохрани жизнь ей.       — Нет! — вскрикиваю я, пока бесполезным участником сижу на коленях неподалёку, и ровно с той же мольбой, какая прозвучала в словах Люцифера, обращаю взгляд на Сатану. — Прошу вас, не убивайте его!       Сатана медленно моргает, будто ему нужно какое-то время, чтобы осознать: два противоположных по сути существа, собственный сын и посланница его древнего врага, готовы умереть друг за друга.       Он спускается с трона, неспешно, величественно, точно кобра, скользящая вниз по ступеням, и мрачной угрозой останавливается за спиной у обездвиженного сына.       — Как трогательно, меня сейчас вывернет наизнанку, — с неподдельным омерзением цедит он. — В камере пыток девчонка тоже прикрывала тебя до последнего, подумать только, насколько жалкие вы оба! — резко хватает Люцифера за плечи и разворачивает в мою сторону, склоняясь к его уху: — Полюбуйся в последний раз, как выглядит твоя ненаглядная, потому что прямо сейчас я с огромным удовольствием заберу её жизнь, а затем и ты, непутёвый сынок, получишь своё наказание, можешь даже не сомневаться!       В зал врывается ещё трое стражников, один из них цепляет меня под локти и тащит, оставляя стоять в нескольких метрах перед тобой. А сразу после, прямо из мрамора — вверх, начинают прорываться багровые прутья, что ветвистой змеёй обвивают моё тело.       Знаешь, я даже немного признательна твоему отцу, потому что сейчас смотрю в твои глаза, а это всё, что я хочу видеть перед смертью. Я смотрю и всеми силами, что остались во мне, транслирую тебе мысль:       Не вини себя, умоляю, не вини.       Я благодарна аду за то, что встретила тебя впервые именно здесь.       Ты обязательно ещё будешь счастлив.       Постарайся всех спасти.       И, самое важное:       — Я тебя люблю, — незаметно, одними только губами.       Так сильно, что мне не страшно умереть за это.       Ты успеваешь прочесть.       Ты издаёшь гневное рычание, со всей дури давишься вперёд, до побелевших костяшек сжимая руки в кулаки. Мрамор под твоими ногами даёт трещину, происходит раскол длиной во всё помещение зала, но, словно в страшном сне, сдвинуться с места ты всё равно не можешь. Потусторонняя тьма, внезапно вырвавшаяся из тебя, чёрной дымкой застилает всё вокруг: тени клубятся и вздымаются вверх, и впервые за всё время существования адский Тронный зал окутывает ледяной холод.       — Я единственный, кто властен над тобой, сын, — шипит Сатана, наблюдая за бессмысленными попытками Люцифера преодолеть его парализующую силу. — Запомни это и больше не забывай.       Он поворачивается на Хабарила, намереваясь отдать новый приказ, но тот напуганным шакалом всё ещё пытается слиться со стеной, так что толку от него сейчас — ноль.       Поэтому Сатана равнодушно кривит ртом.       И призывает кое-кого другого.       — Цербер!

Цербер

      Я появляюсь по первому зову.       — Уже соскучились по мне, Господин? — верещу, как всегда, беззаботно, делая шаг вперёд.       И застываю на месте.       Нет необходимости уточнять, что происходит, я итак вижу достаточно.       Нашу Куколку поймали.       И теперь здесь творится полный хаос: два трупа стражников, ещё трое бедолаг на трясущихся ногах держатся рядом с озверевшим Люцифером на случай, если тот сможет побороть сдерживающую силу Господина и ринется вперёд.       Даже на Хабариле ни улыбочки: где-то на фоне он шокировано вжался в стену, широкими от испуга глазами наблюдая за происходящим.       Одним словом: бардак.       Я не успеваю толком сообразить, что можно сделать, чтобы хоть немного скрасить ситуацию, которую, признаюсь, не смог предвидеть: с чьей помощью и когда именно Господин умудрился найти Куколку мне неизвестно, видимо это произошло спонтанно, как вдруг случается то, чего я остерегался долгое время.       — Убей девчонку.       Громкий, властный приказ простреливает всего меня, вплоть до костей, запуская необратимый механизм исполнения чужого желания.       — Не слушай.       Тут же вторит ему Люцифер, который хорошо осведомлён, как крепко я связан по рукам и ногам, если дело касается приказа его отца.       — Выполняй, Цербер! — предупредительным тоном повторяет Господин.       — Стой, где стоишь…              Что за звук?       Вот этот, я только что слышал, не могло показаться.       Неужели...       Понимаю, что голос Люцифера, опасного, сильного, жёсткого Люцифера — Наследника Преисподней, каким его знают все вокруг, вдруг абсолютно безбожно...дрожит.       Он обезумевшими глазами наблюдает за мной, один в один бешеное чудище, готовое сожрать заживо, и единственное, что спасает тебя от страшной гибели — цепи, сдерживающие его на месте.       — Да, Господин... — с запоздалой неуверенностью произношу я.       И вместо того до тошноты неприятного звука, который услышал впервые, концентрируюсь на других звуках — своих шагах, чётко и ясно осознавая собственную мысль: мне здесь не нравится.       Не нравится и всё, что вот-вот произойдёт.       А шагам моим начинают сопутствовать другие звуки: отчаянные крики Люцифера, что видит во мне смертельную угрозу. Угрозу не для его жизни, хуже: жизни девчонки, что является ядром всей его, и без того печальной, вселенной.       — Стой! Не подходи! — он внезапно теряет контроль, доходит до предела, демонстрируя безобразный, животный испуг вперемешку с взрывоопасной яростью. — Я сказал, не смей подходить к ней, Цербер!       Вот только сделать ничего не может.       Как и я.       А могу я только остановиться напротив Куколки, единственной сейчас, кто смотрит на меня без капли ненависти, и ужаснуться: вся покрыта чьей-то кровью и ожогами, ночная сорочка разорвана и висит на одной лямке, наполовину оголяя грудь, над грудью, прямо по коже, словесным ожогом вырезана постыдная надпись: "падшая пасланница Шепфа", и одна грамматическая ошибка здорово выдает умственные способности того, кто её оставил.       — Мне так жаль, Куколка, — с прискорбной искренностью шепчу я и осторожно поправляю лямку её одеяния, прикрывая неуместную наготу.       Я хотел бы быть добром во всём его величии, таким, каким она представляла меня всё это время. Хотел бы стать для неё другом, таким, как дракон, которого мы вместе хоронили в пещере.       А по итогу стану врагом, что заберёт её жизнь.       Ведь я вовсе не исключение из зла, а его образец.       А она вдруг грустно улыбается:       — Это ничего, Цербер, всё хорошо, — успокаивает ласковой, тёплой мелодией. — Даже после этого, — всхлипывает, чистым, мокрым взглядом вдавливая меня в пол. — Ты всегда будешь для меня другом.       Ударный разряд странного тока пронзает мой позвоночник, щекотными ветвями пробирается в каждый орган, достигая даже ногтевых пластин.       Что со мной? В горле будто застрял сгусток воздуха и не даёт спокойно дышать, губы дрожат, в носу неприятно щиплет, а глаза...       Что за...       Понимаю, что плачу.       Что чёртовы солёные дорожки впервые за всю мою раболепскую жизнь стекают по щекам, тянутся к подбородку и спадают наземь. Я касаюсь их кончиками пальцем, удивлённо рассматриваю на предмет существования.       И зачем вы нужны? Для чего из моих очей льются эти прозрачные, невесомые сгустки жидкости?       Я мнусь на месте, мешкаюсь, недоумеваю. От приказа уже не просто колотит, меня лихорадит, как припадочного, капли пота выступают на лбу, я их успеваю протереть рукавом от куртки.       — Цербер! — рявкает Господин, теряющий терпение.       Не ведись!       Не слушай!       Бездарная ты скотина, тупой кусок мусора! Вырви себе глаза, повреди уши, да лиши ты себя жизни в конце-то концов! Сделай хоть что-нибудь, только перестань слушать его сейчас же!       Ладони совсем не признают во мне хозяина, они обхватывают голову Куколки, наизусть помня страшный алгоритм действий.       — Убери руки!!! Не трожь!!! — позади меня Люцифер, как ненормальный, продолжает орать, брызжа слюной и глотая собственные слёзы. — Ты обещал! Вспомни, что обещал мне! Предатель! Лгун! Я убью тебя, мразь, порву на куски!!!       Помню: обещал беречь её.       Пожалуйста, прости.       Простите меня и вы, Госпожа, нехороший из меня вышел товарищ для вашего сына, ведь он вот-вот меня возненавидит.       Знайте только, что я правда старался изо всех сил.       Руки управляются с делом самостоятельно, без моего ведома, совершая одно лёгкое движение — раздаётся хруст. Такой простой-простой звук, без трагедии, без взрыва или грома, даже без крови.       И всё.       Голова Куколки повисает: глаза закрыты, на губах лёгкая улыбка, словно та всего-лишь сладко спит, уткнувшись щекой о мою ладонь, и только отсутствие прекрасной энергии выдаёт её кончину.       Тронный зал накрывает смертельная тишина.       Я отшатываюсь.       Люцифер падает на колени.       — Я тот, кто дал тебе жизнь, — гневно отчитывает его отец, что стоит прямо над ним, не оставляя даже должного времени, чтобы поскорбеть. — Как ты посмел променять меня на какую-то девку!?       Господин тот, кто дал жизнь Люциферу, он же и тот, кто забрал самое дорогое из неё.       Моими руками.       Люцифер застыл на коленях мракобесным изваянием, руки обессиленно висят на плечах, округлённые глаза ни на секунду не отводит от тела возлюбленной, что безжизненно удерживается в вертикальном положении, пока обвито демоническими прутьями.       Что там, в его голове? На сколько именно кровавых ошмётков сейчас разодрано его сердце?       С момента их самой первой встречи и до сегодняшнего дня его судьбой правил один единственный инстинкт — слепо следовать за ней.       Не подводит этот инстинкт и сейчас.       Не требуется и минуты, в одичавших от боли зрачках нет и капли сомнений: он отчаянно хватает меч, шустро вырывая его из отцовских ножен, и нацеленным рывком намеревается перерезать свою же глотку.       Его останавливает сам Сатана.       — Не мешай! — оборванным, как сломленная арфа, голосом орет Наследник, безрезультатно пытаясь двинуть парализованными конечностями. — Дай мне закончить всё правильно!       — Ты умрёшь тогда, когда я разрешу, — остервенело рычат ему в ответ. — Ты думаешь я нарёк тебя одним из князей ада, чтобы ты лил слёзы по какой-то потаскухе!? Она делала тебя слабым, теперь её нет, и это мой тебе подарок, не благодари.       Меч с металлическим звуком падает на мрамор, голова Люцифера тоже опускается без сил, чёрные, как смоль, волосы застилают верхнюю половину лица, но он поднимает глаза на отца: в них не просто горе, там — бездна, в которой не осталось ничего живого:       — Это меня теперь нет.       Загробный тон тоже лишён жизни, лишён смысла, лишён последнего, что делало его собой.       Господин даже не догадывается, что сотворил.       — Пожалуешься об этом на досуге, пока будешь отбывать наказание в мире людей, — усмехается он, а потом пальцами вгрызается в могущественные бордово-алые крылья Люцифера и безжалостно вырывает их, заставляя того судорожно скорчиться от боли на полу. — И не вздумай покончить там с собой! Я великодушно помиловал дитя Вельзевула, но посмеешь убить себя, и он станет первым, кто отправится к своему покойному папаше в Небытие.       Люцифер не отвечает, не двигается, лежит лицом вниз, истекая кровью, будто только рад сейчас невыносимой физической боли.       — Цербер! Убери это отсюда, видеть её не хочу! — брезгливо кидает Господин, указывая на тело Куколки, пока шагает обратно к своему трону.              Я в последний раз сверяю поверженного друга взволнованным взглядом, убеждая себя, что он достаточно силён, чтобы справиться в мире людей, не имея при себе крыльев, хоть они и являются главным источником демонических способностей.       Пожалуйста, постарайся не умереть.       Затем на прощание вдыхаю остатки великолепной души Куколки, и в этот миг мой мир переворачивается, заставляя первым делом вновь озабоченно покоситься на Люцифера, как главного ответственного за неё: она пахнет слишком целостно, слишком правильно, слишком...живо.       Я всё понимаю тут же, картинка вырисовывается, будущее складывается в моём уме, точно разноцветный пазл.       — Пре... — мой дурной рот едва ли не выкрикивает вслух то, что должно остаться тайной, но я удерживаю себя в самый последний момент.       — Что ещё? — недовольно косится на меня Сатана.       — Прекрасного вечера, мой Господин, — я склоняюсь в элегантный реверанс, обхватываю тёплую ладошку Куколки и щёлкаю в пальцы.       Прости за то, что забираю её, друг, и прости за всё, что сделаю дальше.       Знай только: иногда нужно пасть до самых низов для того, чтобы после — воспарить как можно выше.