Под канализационным люком

Больше всего в жизни Леонардо боится не потерять свою семью и друзей Больше всего он боялся блеска покрытых кровью катан.       Запах свежей крови забивался в ноздри. Кружилась голова, мир плыл перед глазами, расходясь цветными пятнами. Лидера мутило, тошнота подступала к горлу колючим комом, который не получалось сглотнуть. Где-то на периферии сознания еще теплилась мысль о том, что нужно разыскать раненных братьев, но быстро смолкла. Ноги не держали, и черепаха рухнул на колени рядом с телом поверженного врага. Окровавленные катаны выпали из ослабевших рук, глухо звякнув о крышу. Этот звук отдавался волной в ушах, стучал эхом где-то внутри пустой головы — сейчас совершенно пустой. Как будто не он две минуты назад бросался на врага, ослепленный яростью. Как будто им двигала неведомая сила, сорвавшая тормоза и выключившая напрочь мозг, а вместе с ним и сострадание, и самоконтроль. Донни назвал бы это «состоянием аффекта». Да, именно так он бы это и назвал. «Господи, что я наделал».       Под телом врага медленно расплывалась багровая лужа. Это не первое убийство, которое он совершает и, конечно, Лео оправдывает себя тем, что, не сделай он этого, жертвами этого психа стали бы горожане, и крови было бы больше. Но Сплинтер учил их, что каждая жизнь священна, и не в их праве давать или отбирать ее. «Ниндзя сражается, чтобы защитить себя и тех, кто ему дорог», — наставлял крыс, «не для того, чтобы бездумно отбирать жизни, каким бы страшным не был враг».       Ему часто снились окровавленные тела: самым страшным было увидеть пустые глаза собственных братьев и лужу крови под бездыханным телом отца. Лео просыпался в ледяном поту, комкая в ладонях простынь и не в силах сделать даже поверхностный вдох. Такие ночи он особенно ненавидел. Но вид на кучку поверженных футов доставлял ему какое-то извращенное удовольствие. Особенно когда механические игрушки Карай сменялись живыми, из плоти и крови новичками. Они делали банальные ошибки, их могла одолеть даже Эйприл. Хруст костей, разбитые носы и случайные порезы в ходе битвы Лео воспринимал (хоть и сознательно отрицал это) почти как музыку. Возможно, он сошел с ума. Возможно, ему это даже… — Лео! — Раф, прихрамывая и придерживая раненную руку, подбирается ближе. Его глаза расширяются, когда он видит бездыханное тело врага. — Лео, брат, ты цел? Скажи хоть что-нибудь! — Я… в порядке. Пойдем. Здесь больше делать нечего. Лидер позволяет увести себя с крыши, обвиснув на плечах братьев и Эйприл и задавливая желание маниакально рассмеяться; лишь уголок губ предательски дергается, но он с удовольствием спишет это на нервный тик. Больше всего в жизни Леонардо боится не потерять свою семью и друзей. И даже окровавленные мечи его больше не пугают. Больше всего на свете он боится, что ему понравится убивать.