Под канализационным люком

      Раф с насмешкой называет его Бесстрашным, когда Леонардо ведет их на очередную вылазку, сигает с высоты Эмпайр стэйт билдинг или первым влетает в кучку врагов. Но, если честно, Лео много чего боится.       Например, тишины. Не той, которая отсутствие ругани братьев на фоне или работающего допоздна телевизора. Тотальной, оглушающей тишины. Как когда его оглушило взрывом во время очередной вылазки и поразрывало барабанные перепонки. Донни промаялся с ним четыре часа, восстанавливая мембраны, но предупредил, что слух вернется не сразу и не в полном объеме. Тогда Лео думал, что лучше бы ослеп: не слышать ничего оказалось гораздо ужаснее в психологическом плане.       Или наоборот, громких звуков. Они ассоциировались с чем-то полузабытым из их непростого детства, оставшемся в памяти мутными картинками. Поэтому Лео инстинктивно вжимает голову в плечи всякий раз, как Раф слишком сильно хлопает своей дверью или Майки случайно роняет что-то на кухне. К фоновому грохоту в лаборатории Донни он уже привык, хотя иногда все еще непроизвольно дергается, если какой-нибудь прибор решает выкинуть финт и грохотнуть сильнее положенного.       Лео всё еще боится высоты, и прогулки по крышам нифига от фобии не лечат: голова каждый раз предательски кружится и край уходит из-под ног, стоит ему остановиться не в безопасных четырех шагах, а в паре сантиметров от бездонной пропасти. Этот страх удается скрывать, как и все предыдущие, потому что он лидер и не может позволить себе орать дурниной, цепляясь онемевшими пальцами за карниз.       Его до холодного липкого ужаса пугают собаки, все те, что больше карманного чихуахуа или мопса старушки из ближайшего к люку дома. Об этом знает только Раф, потому что именно он (опять же в глубоком детстве) отбил Лео у огромного пса — овчарки, кажется — невесть как затесавшегося в тоннели канализации. Лео прячет шрамы от укусов под повязками, а Раф иногда, задумавшись, трет скол на пластроне, оставшийся от удара лапой.       Можно часами перечислять все то, чего боится Леонардо, и в чем он никогда не признается. Он же папина радость и гордость, золотое дитя с куском гранита вместо сердца и отсутствием понятия «страх» в лексиконе. Но иногда ему отчаянно хочется заверещать как Раф при виде таракана (он их уже давно не боится — вскрикивает больше по привычке), а не сжимать до играющих на лице желваков челюсти и впиваться ногтями в ладони, сдерживая волны липкого ужаса.       Потому что он, черт возьми, не железный.