После меня

«ты так любила жить и может оттого что ты жила на краю где я сейчас стою»

      Подразумевали ли мы когда-либо, что, пройдя столь долгий и тернистый путь, разойдёмся и будем делать вид, будто не было тех ночей, что провели в тёплых объятиях? Мы больше не будем непростительно близко, прощая каждый проступок. Даже самый горький. Воцарившаяся пустота даёт мне толчок к жизни. И, знаешь ли, оказывается, рядом с тобой всё было не так уж и хорошо: я осознала это, почувствовав себя в чужих объятиях. Они не хуже твоих. Они – искренние.       На протяжении всех съёмок Лукина не позволяет себе ни единого взгляда на девушку (по крайней мере – старается, и получается, вроде как, неплохо). Всё. Пора уже смириться и перестать, наконец, портить ей жизнь. Вместе дамам хорошо, но по отдельности, как видно, гораздо лучше. Если не обращать своё внимание на все те ночи, что они провели в раздумьях о том, как правильнее.       Долгожданный конец. Не успевают преподаватели разойтись, как верховное руководство объявляет:       — Перерыв десять минут, а потом совещание.       Услышав сообщение, Лаура на миг зажмуривает глаза. В голове проскальзывает мысль, что ещё чуть-чуть – и дым из ушей повалит. Однако, вместо тысячи злобных слов в адрес руководства, директор послушно кивает и удаляется в свой кабинет на обещанный перерыв. Он пролетает заметно быстрее съёмочного процесса, и вскоре все лица, так или иначе причастные к проекту, собираются в одном месте. Лукина, остановившись взглядом на Третьяковой, заметила: девушка фантастически красива. Даже когда усталая. Даже сейчас, укутанная в тёплую чёрную толстовку. Совершенно "домашняя" и уютная. До безумия хотелось просто прикоснуться. Хотя бы на минутку... Но нет... Нельзя.       — Коллеги! — торжественно объявил шеф, наконец добравшись до сотрудников. — Я прошу прощения, что задерживаю вас после столь сложного дня, но! Хочу вам сказать, что мы посидели, подумали... В общем, пришли к выводу, что завтра будет большой бал! Обязательно присутствуют и пацанки, и преподаватели, — воодушевленно разъяснялся мужчина. — Время напишу позже, всем добрых снов.       — Ага, поспишь с вами, — буркнула себе под нос Лаура, стремясь покинуть, наконец, съемочную площадку. Здесь становилось всё теснее и теснее.       Добравшись домой, женщина, недолго поразмыслив о предстоящем событии, уснула. Переживать заранее – не ее конёк, хотя задуматься, пожалуй, стоило бы: вновь наблюдать за грацией Марии, и вновь не иметь возможности прижать девушку к себе, едва коснуться шеи... И в один момент слиться воедино, забывшись полностью.       Первую половину дня Лукина проводит в безумном ритме. Она счастлива, что наконец вернулась к подобному типу жизни: когда растворяешься в работе и делах настолько, что даже не помнишь, кто ты есть. Директор любит подобное только потому, что мысли гнетут её день ото дня, заполняя собой всё окружающее пространство. Казалось, ещё немного – и Лаура окончательно сдастся. Только карий омут спасал, являя собой что-то в духе того самого запретного плода, к которому хотелось непременно прикоснуться, нарушив все нормы и морали. Женщина, задумавшись о предмете своего воздыхания, расплылась в улыбке. До встречи оставалось совсем немного...       Лукина, приехав едва ли раньше всех, по привычке курит на входе, любуясь красотой города, так и не ставшего родным: директор предпочитала родной Калининград – уютнее, да и близкие люди (а настоящих крайне мало) остались там. Переливающиеся мерцающие огни и громкая музыка заполнила пустоту, воцарившуюся где-то в глубинах. Именно в этот момент женщина чувствует себя счастливой. Когда, казалось бы, для того нет особых причин. Даже нетрезвые подростки сейчас не угнетали, а, скорее, приукрашивали (в некотором роде) ситуацию, делая обстановку более оживленной, наливая жизнь адреналином и желанием подниматься после внеочередного падения. Вставать и, несмотря ни на какие преграды, идти дальше. И разум мало-помалу восстанавливал те картины, когда действительно было хорошо. Стоит ли делать первый шаг? Впереди, увы, лишь неизвестность. Войдя в здание, Лаура предпочла таки влиться в компанию людей, с которыми работает шестой год. Разговоры шли о всяком, реже – о съёмочном процессе, потому Лукина всё же казалась отстранённой от мира сего. А глаза предательски бегали из стороны в сторону, ища в помещении Третьякову.       «За что боролись, на то и напоролись», – именно эта фраза приобретает новый смысл для Лауры, когда она, увидев Марию в компании Евгения, зажмуривает глаза, не веря своему собственному зрению. Третьякова рядом с ним мгновенно "расцветает", будто специально выводя женщину из себя, точно зная: долго Лукина не протянет. Особенно с учётом того, что не так давно происходило между директором и Баевым.       — Вот же… Дрянь, — бросает Лаура и, воспользовавшись услужливостью официанта, снимает фужер шампанского с подноса, а затем машинально делает несколько мелких глотков, смачивая горло. Здравый смысл всё же ударяет в голову: Мария – не её собственность. И женщина, черт возьми, не имеет права даже на банальную ревность только потому, что сам поступок – вовсе безоснователен. Как бы Лукина не стремилась оказаться чуть ближе, чем того позволял случай, всегда найдётся тот, кому это удастся лучше.       — Пусть будет счастлива, — размышляет директор, вновь пытаясь влиться в разговор с коллегами, а боковым зрением всё же немного приглядывает за Третьяковой. Мало ли…       Лауре удаётся хотя бы на час раствориться в обществе культурных людей, и она даже, кажется, забывает. Отлучившись в санузел, женщина закрывает за собой дверь. Всё вновь повторяется. Глаза в глаза. Мария трезва и чиста, как банный лист, и Лукиной фактически сразу становится ясна причина нахождения девушки здесь. Третьякова смотрит долго, изучающе. Она достаточно увидела. Не сказать, что открыта к новым испытаниям, но и не горит желанием стоять на месте без возможности двигаться дальше. Обжигаться всё равно придётся, как ты ни крути. Возможно – больше, возможно – меньше. Взгляд Марии проникновенен. Девушка не боится. Лишь справедливо опасается. Лаура всё, кажется, понимает. Или, по крайней мере, стремится. Директор хочет. Просто хочет быть рядом и чувствовать именно ту боль, которую сквозь себя пропускает Третьякова. По-прежнему переживать и радоваться каждому дню, проведённому вместе. Лукиной ведь больше ничего не нужно... Лишь ошибки прошлого дают о себе знать. Именно из-за них нет ни малейшего желания вновь делать шаг вперёд. Тем более – первый.       — Ты красивая, — вдруг проговаривает Лаура. Почему-то шепотом. Почему-то лишь спустя двадцать минут обоюдного молчания. — Очень.       — Я знаю, — с улыбкой на устах произносит Мария. — И ты. Даже когда устала. Даже когда не совсем трезва. Как с работой? Да и... Вообще?       — Пойдёт, — отмахивается Лукина. — А ты как? Всё же нашла своё счастье в… — женщина запнулась, подбирая более цензурное выражение. — В Жене? — наконец сгенерировала она.       — Постаралась, по крайней мере. И, знаешь ли, совершенно не жалею. Это лучше, чем терпеть твою неопределённость, — бросила Третьякова. Взгляд ее вмиг помрачнел, а руки сами переплелись меж собой, скрещиваясь на груди. — Мои чувства остыли, наконец. И я рада, что мы – просто коллеги. Ничего более, — парировала девушка, доводя директора до точки кипения. Лаура, резким движением преодолев расстояние между собой и заместителем, вжала ее в стену, с неким доминантством оглядывая сверху-вниз. Мария боязненно сглотнула слюну, заглядывая в глаза цвета моря, от которых совсем недавно сходила с ума, желая раствориться. Женщина на неё действовала как антидепрессант. Жаль, что в прошедшем времени. Однако сейчас, когда не хочется слушать ее упреки, резкие и страстные движения приходятся очень кстати. Лукина спустилась ниже – к шее, обжигая кожу девушки горячим дыханием. Третьякова сжала в пальчиках плечо женщины, и из гортани девушки раздался хриплый стон. Лаура, заручившись уверенностью, подтверждением которой являлось прерывистое дыхание на ее шее, крепче прижала предмет обожания к себе, впиваясь пальцами в бёдра и, кажется, оставляя полукруглые следы от ногтей. Обе не чувствовали боли. Только переполняющую страсть. Мария машинально сдвинула ноги, препятствуя проникновению директора. Девушка даже не даёт себя поцеловать, чем только подогревает интерес к себе.       — Чувства остыли, говоришь? — зашептала Лукина, ухмыляясь. — В таком случае... Почему так тяжело дышишь?       — Лаура… Остановись, молю тебя, — жалобно проговорила Третьякова, прижимаясь затылком к стене. Ноги уже не держали, и финал был, кажется близок. Лукина убрала руки в самый последний момент, предупредительно вскидывая их вверх:       — Хорошо. Как скажете, Мария Владимировна.       — Издевательство, — буркнула себе под нос заместитель и, взглянув на отражение в зеркале, немного поправила макияж. — Лукина, вот скажи мне: обязательно так делать?       — Ух... Как давно меня никто по фамилии не называл, — усмехнулась Лаура. — Делать как? Уточни, будь любезна.       — Сначала дать надежду, а потом...       — А потом сойтись с бывшим мужем, забыв обо всех словах, что мне говорила? Забыв даже о той самой крепкой любви? — перебила женщина. — Я прекрасно понимаю, насколько неправа была в тот судьбоносный вечер. Честно. Прекрасно понимаю, но... Знаешь, Маша, я уже достаточно, не побоюсь этого слова...       — Я приглашаю тебя на свидание, так уж и быть, — гордо заявила Мария, словно бросив перчатку перед дуэлью. И сражаются они, увы, уже не за жизнь. И не за право быть вместе. Скорее – за принцип. Принцип победы и сладостного послевкусия. — Завтра. В нашем любимом ресторане. — Оправдаешь доверие?       Лукина опешила, но, оперативно взяв себя в руки, в собственной манере съязвила:       — Приложу все усилия, госпожа Третьякова.       Мария, улыбнувшись, щелкнула Лауру по носу и поспешила покинуть санузел. Лукина, проследив за девушкой до самого выхода, убедилась, что дверь закрыта плотно, и уперлась всем телом о стену. Улыбка сама собой расползлась буквально до ушей. По-видимому, не всё ещё потеряно. Не всё...       Немного освежив затуманенный разум, Лаура возвращается в зал и замечает, что стало заметно темнее, а музыка сменилась на более медленную. Пары танцуют вальс, и настроение женщины тотчас вновь оказывается глубже всяких океанов. Лукина хмурится, быстро пробегаясь глазами по всем коллегам и людям. Найдя Третьякову (директор узнала ее по спине – настолько успела изучить, как казалось, вдоль и поперёк), Лаура скрестила скрестила руки на груди, наблюдая за грациозностью и пластичностью бывшей возлюбленной. Баев на ее фоне смотрелся, разумеется, лишь выгоднее, ничего, фактически, из себя не представляя. Движения его резки и неаккуратны, и Лукина едва сдерживала подступающий порыв перехватить руки Марии и закружить ее в вальсе. Наконец в Лауре распустились цветы, схожие с весенними, причём самыми первыми. Овладело женщиной некое ощущение окрыленности. Только теперь Лукина его вовсе не стесняется и не избегает, скорее наоборот: принимает так, как оно и есть. Так, вероятно, и должно быть.       Третьякова, почувствовав на себе тяжелый взгляд, поворачивает голову на пару десятков градусов и видит, с какой ненавистью Лаура прожигает Евгения. Мария, ухмыльнувшись, сильнее прижалась к бывшему супругу и прогнулась в спине. Лукина, сжав челюсть, отвернулась, бросая себе под нос что-то нецензурное, отчего на лицах стоящих рядом людей, коими являлись коллеги, выступило явное удивление. Третьякова широко улыбнулась, якобы намекая, что наконец «1:1». Ничья. Девушка бросает вызов. А директор – не может не принять. Из принципа.