Живи моментом

- Тони, с тобой точно все в порядке? – Стив уже сбился со счета, в который раз за сегодня он произносит эту фразу. Точнее, он сказал ее лишь дважды, но ощущение дежавю, играющее в голове, не дает покоя, и кажется, что эта сцена повторялась уже бесконечное количество раз - и будет повторяться еще столько же. Словно весь мир сошелся клином на этой небольшой, почти слишком чистой гостиной, и все события, которые отныне судьба сулит обоим мужчинам – и Стиву, и Тони, – будут происходить именно здесь. У Роджерса складывается ощущение, что куда бы он ни шел, чтобы ни делал, он все равно окажется здесь, в этом моменте, и неизменно - смотря в стеклянные и отчужденные глаза Старка, будет задавать один и тот же интересующий его вопрос, на который, скорее всего, так и не дождется ответа. Стив не надеется получить его и сейчас, но, к его удивлению, ученый начинает говорить. - Не в порядке, Кэп. Со мной определенно не все в порядке, - голос Старка такой же холодный, как и его невидящий, направленный в противоположную стену взгляд. И от этого Роджерсу чудится, что он начинает замерзать: ледяная вода, струящаяся из голосовых связок другого мужчины вместе со словами, на секунду парализует сознание Стива. Его собственные воспоминания, которые он так старательно старается подавить, становятся более реальными под воображаемой тонкой корочкой чистого льда. Кожу начинает неприятно жечь, и Роджерс знает, что сейчас только горячий душ сможет ему помочь. Он медленно приподнимается, откладывая книжку в сторону, и это сотрясающее воздух движение благотворно влияет на Старка. Ученый будто отмирает, несколько раз быстро, почти судорожно моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, а потом уставляется уже вполне осознанно на Стива, который внезапно чувствует себя слишком большим. У него никогда не было проблем с новым телом: да, было непривычно и странно, но никогда – стыдно. А сейчас, когда Тони – измученный, доведенный до ручки собственными неугомонными мыслями и скорбью – неожиданно оказывается рядом и позволяет своей броне из нахальства и сардонических шуточек взять отгул, Стив чувствует себя непривычно неуютно. Старк выглядит до жути хрупким, и Роджерсу кажется неприличным с его стороны вот так стоять здесь, оказываясь выше почти на полторы головы, не говоря уже о разнице в ширине плеч. Стив думает, что ключицы Тони, так явно выпирающие из-под загорелой, но не выглядящей от этого более здоровой кожи, раскрошатся, стоит ему коснуться их хотя бы пальцем. - Я, пожалуй, пойду.… Уже далеко за полночь, - Стива, на самом деле, не смущает такое позднее время, но его гложет нужда сказать хоть что-то. Что угодно, лишь бы не увязнуть в тишине и темноте, которую нарушает только свечение одинокого ряда лампочек на высоком потолке. - Сколько времени? – Тони выглядит дезориентированным и даже не пытается скрыть этого, как обычно. Он действительно в плохом состоянии, если не находит сил рисоваться перед другими. Обычно ученый способен это делать, даже находясь при смерти или только-только возвратившись с того конца реальности. - Почти половина четвертого утра. - Еще только половина четвертого? – Старк морщит нос, чтобы показать, что его нисколько не смущает, что уже через тридцать минут начнет рассветать. Но затем он устало трет покрасневшие и немного вспухшие глаза и слышит безошибочный тяжелый вдох. Ему трудно понять, кому именно тот принадлежит – Стиву или же ему самому. Тони определенно в состоянии, когда его тело нуждается в кислороде. - Уже, а не еще. Тебе нужно больше спать. - Не будь моей мамочкой, - слова неожиданно резкие, Старк почти шипит, выплевывает их в лицо Роджерсу, которому кажется, что его ударили хлыстом по щеке. Но Стив обладает недюжинным терпением, хотя он и не понимает, откуда то берется в конкретно данной ситуации, ведь костяшки пальцев жжет желанием вмазать другому мужчине, рассечь губы, пропускающие обидные слова. Но Роджерсу удается пересилить себя. В основном потому, что драка с Тони сейчас – неравная. А Стив не бьет тех, кто слабее. Впрочем, Капитан понимает, что это моральное убеждение – не единственное, что удерживает его кулаки. Но в другой, более личной и более глубокой причине копаться не хочется. - Я переживаю о тебе, Тони. Мы все переживаем, - это немного напоминает дешевую мыльную оперу. По ее законам Старк должен расплакаться, упасть в руки Стиву и, шмыгая носом, попросить помощи. Но жизнь – не телевизионное шоу, а Тони – не страдающая девочка-подросток. Хотя нечто подростковое в нем осталось: максимализм, определяющий его почти неукротимую жажду к самобичеванию. Но только в возрасте восемнадцати лет такое поведение нормально, в сорок же – отнюдь нет. Тони пронес это чувство через зрелую, полную унижений, боли и потерь жизнь, кормил переживаниями и страхами, лелеял и тщательно оберегал. И теперь это крохотное стремление разрушить все вокруг себя, которое обычные подростки перерастают, пустило корни глубоко в его сердце, дошло до желудка, обвивая все внутри своими тугими корнями. И эту растительность нужно продолжать удобрять и взращивать, чтобы та не взбунтовалась. И Старк подбрасывает компост из страхов и терзаний в почву, потому что не видит другого выхода. Потому что никто не показал ему его. И именно поэтому Тони делает то, что делает, и говорит то, что говорит. - Не нужно, Кэп. Я все прекрасно понимаю: никому не нравятся скорбящие люди. Впрочем, я и так никому не нравлюсь, - сказано как бы невзначай, с долей иронии, которую так любит напускать на свои слова Старк, но в этот раз ученому не удается скрыть свою обиду. Мелкая, едва различимая в тусклом свете мимическая дрожь левого верхнего века выдает Тони и его волнение. Но Стив не успевает ничего сказать: Старк натянуто улыбается – при этом глубокие борозды собираются в уголках глаз и отчего-то отзываются ноющим дискомфортом в Роджерсе – и уходит из комнаты так же бесшумно, как и появился. *** Ни Тони, ни Стив не смыкают в тот день глаз. Они оба встречают рассвет – каждый в своей спальне. Старк сидит на полу, подоткнув ноги по-турецки и всматриваясь в розовые утренние полосы, исчертившие небо над шумным городом. Роджерс же устраивается на стуле, закинув лодыжку одной ноги на колено другой и разложив перед собой старый альбом. Тони бесцельно наблюдает, как мелькают внизу люди, как они целыми вереницами спешат на работу или просто выходят на пробежку, но утро приносит с собой новый приступ – такой же тяжелый, как и ночной. Ученый чувствует ускорение пульса, старается глотать воздух широко раскрытым ртом, словно рыба, и совершенно напрасно царапает короткими ногтями кожу вокруг реактора – это не уменьшает боли. Но почему-то, еще с самого детства, у Старка сложилось глупое впечатление, что если тереть поврежденное место, боль непременно отступит. Тони даже не помнит, почему так думал. Только это срабатывало, когда ему было десять и он падал с велосипеда, но сейчас он был вчетверо старше, и его боль - гораздо серьезнее. Она – внутри. И он действительно не имеет в виду сейчас остроту потери. В этот момент все его внимание обращено на более реальную физически, более смертельно-опасную боль. Его кровь с каждым днем отравляется все больше и больше, а он не может ничего сделать. И в этом ученый абсолютно уверен. Тони не был бы Тони, если бы не проверил все известные и доступные ему элементы еще раз. Ничего, ни единого совпадения, ни единого альтернативного варианта замены. И Старк не думает, что его отец еще где-то припас макет очередного химического элемента, способного спасти ему жизнь. Второй раз ему так не повезет. Ученый ложится на пол, как никогда ощущая, насколько острее стали лопатки и насколько он вообще ослаб. И его тошнит от собственной слабости. Но, тем не менее, мужчина ждет, пока боль, разрывающая грудную клетку, хотя бы немного прекратится, и лишь потом встает и направляется в ванну. Тони не знает, зачем себя так мучает. Зачем раз за разом смотрит на россыпь полосок – толстых и тонких, темно- и светло-фиолетовых – на своей груди. Возможно, он просто находит какое-то мазохистское удовлетворение в этом, а возможно, ему нужно реальное подтверждение того, как ничтожно мало времени ему осталось. А может быть, и то, и другое, приправленные возможностью оправдать ту отвратительную жалость к себе, которая раздирает его изнутри. Старк ведет пальцем по одному особенно выразительному сосуду, очерчивая знакомые изгибы собственного тела, и отмечает, что линия стала длиннее – раньше она не пересекала небольшую впадинку в правой ключичной кости, а теперь заканчивается ровно в ней. Тони выдыхает, натягивает вчерашнюю майку и возвращается в комнату, обнаруживая, что рассвет уже кончился, полностью передав власть теплому, но не обжигающему утреннему солнцу. Стив, в свою очередь, несколько поразительно долгих, почти бесконечных рассветных часов сидит не шелохнувшись и сначала просто пытается зарисовывать открывающийся из окна вид. Но у него не получается: рука почему-то не слушается, карандаш выводит неправильные, нечеткие и уродливые линии. Он почти злостно выдирает лист и отбрасывает в сторону. Но дрожь в пальцах никуда не девается, и ее нужно унять. Роджерс понимает, что, пускай он и суперсолдат, но его кожа все же не выдержит второго за последние несколько часов душа из почти кипящей воды. Поэтому он принимается снова листать альбом, с удивлением и определенной легкостью обнаруживая, что все картинки в нем больше не вызывают тех резких уколов совести, которые так докучали вчера. Рисунки вообще больше не вызывают никаких эмоций, и эта перемена слишком разительна, чтобы можно было закрыть на нее глаза. Но Стив закрывает. Закрывает в тот момент, как доходит до последней изрисованной страницы, где теперь красуется портрет Старка. Роджерс и вчера подметил, что рисунок обладает поразительным сходством с оригиналом. Но только сейчас мужчина отмечает, что Тони с его картинки – такой же уставший и внезапно постаревший на целых десять лет, а в его глазах те же лед и стекло, которые до сих пор стояли перед глазами Стива, стоило ему прикрыть их. Но, может, это рассеивавшийся в комнате розовато-оранжевый свет изменяет рисунок, или же бессонная ночь так действует на Роджерса. Мужчина и вовсе готов списать это на любой фактор. Но так можно оправдать неуместные синяки под глазами и впалые щеки на рисунке - никак не их же в реальной жизни. Картинка – точная копия реальности, а в реальности Тони Старк выглядит как человек, который скоро предстанет перед Страшным Судом. Тони, с его нездоровой, отливающей легкой сиренью кожей, больными, красными глазами и тонкой, натянутой на проступающие кости кожей, выглядит, как человек, который умирает. Стив отрывается от рассматривания альбома и вперяет взгляд в окно. Небо уже не приятного бледно-розового оттенка, а играет нежно-голубым, который лишь изредка омрачают серовато-белые тучи. Утро. Роджерс чистит зубы и одевает свежую футболку, а когда выходит из комнаты в кухню, чтобы сделать кофе, то не удивляется, застав там Старка. Ученый хмуро смотрит в собственную, уже пустую чашку, словно пытается разглядеть что-то в кофейной гуще. Подтягивая к себе кофейник, Стив искоса рассматривает Тони и находит подтверждение тому, о чем думал раннее. Старк выглядит плохо. Ученый чувствует любопытный взгляд на себе, но впервые не обращает внимания. Впервые за долгое время его ничего не раздражает. Словно он обрел спокойствие. Возможно, в осознании скорой смерти и есть спокойствие. Настоящее, блаженное, а не то призрачное его подобие, которое мы часто путаем с полным умиротворением. Тони беззвучно хмыкает сам себе: да, пожалуй, все дело действительно в осознании собственной скорой кончины и принятии этого факта как должного. Старк часто слышит фразу, что смерть – только начало, но ему приятнее думать, что как раз-таки конец. Конец его жизненного пути, на котором, наверное, в равном количестве было и хорошего и плохого - а чья вина, что сам Тони способен вспомнить только плохое? Когда чувствуешь гнилое дыхание на затылке, не время жалеть и винить кого-то, кроме себя. Старк блаженно размышляет об этом, рассматривая густую кашицу кофе на дне стакана. Как жаль, что он не разбирается в этих гаданиях. Хотя, Тони не думает, что крест может означать что-то хорошее. - Как ты думаешь, Кэп, есть ли жизнь после смерти? Стив дергается, – не может не дернуться, когда эти слова – прямая озвучка того, о чем думает он сам – бросает возиться с тостом, по которому до этого катал кусочек масла, и поворачивается к другому мужчине, который смотрит прямо на него, ожидая и… надеясь? Да, во взгляде Старка Стив определенно различает огонек надежды. Роджерс отвечает, стараясь придать голосу как можно более непринужденный тон: - Ты не умираешь, Тони. Ложь. - Я знаю. Ложь. – Я просто думаю о Пеппер, – и еще одна ложь. Вранье, которым оба мужчины только что окутали и себя, и воздух вокруг, вопреки известной поговорке, не приносит облегчения. Наоборот: ложь ранит сильнее, чем поранила бы правда. Эта ложь дарит ощущение того, что все кончится хорошо, – не может не кончиться – дарит надежды, которые не оправдаются. От этой лжи нужно избавляться, потому что обман, если его повторять раз за разом, имеет свойство приедаться и становиться правдой, которая в итоге разочаровывает и оставляет глубокие борозды, но уже не на лице – в душе. - Ты умираешь, - первым решает разрушить эту стену Стив, пальцы которого начинают подрагивать еще сильнее. Нож с характерным, стальным звоном падает на пол, заставляя Старка поежиться сильнее, чем отчеканенные через силу чужие слова. Но это не отменяет того, что слова, тем не менее, эхом отдаются в голове ученого, заставляя вторить Роджерсу: - Да, я умираю, - и Старк опускает глаза обратно в чашку. На мгновение мужчине кажется, что вместо креста он отчетливо видит сову, – нет, даже, скорее, филина – но Тони не успевает рассмотреть как следует: чашка с треском летит на пол. Терпение Капитана, натянутое доселе как струна, лопается. Стив не может, даже чисто физически, смотреть на то, как Старк – упрямый, волевой, доставляющий всем гору неприятностей своим высокомерием – так спокойно принимает свою смерть. Стив не может наблюдать, как поникают плечи другого мужчины и гаснет огонь в глубоких, оттенка виски с колой, глазах, превращая их в лед, которого он так боится. Поэтому Роджерс и смахивает эту чертову кружку, в которой словно надеется спрятаться от реальности Старк, со стола, хватает ученого за растянутые шлейки майки и тянет, заставляя встать со стула. Тони смотрит в широкие, раньше светло-голубые, а теперь – темно-серые глаза, наблюдает, как кипящая в Стиве злость расширяет чужие зрачки, и заметно напрягается всем телом, ожидая удара. Удара, который никогда не последует, потому что Рождерс настойчиво, даже грубо вжимается своими губами в его губы, вышибая весь воздух из легких. *** Маленькое примечание: Видеть крест в кофейной гуще - к неприятностям, а филина - к другу, который поможет их преодолеть.