Колония любовного режима

Чиж & Со — Папиросы

Шесть утра. Ужасный голос орет "подъём!". Антон, который практически не спал, вынужден вставать. Его вещи уже собраны. Да и их, в принципе, не много: еда, сигареты, немного одежды, канцелярия, книга. Антон только встал, только напялил на себя одежду, как уже слышит звон ключей за дверью. За ним уже пришли. — Готовы? На выход, — звучит безжизненный голос конвоира, — Выходим, руки за спину, лицом к стене. Антон выходит из камеры, заводит руки за спину, поворачивается лицом к стене и ждет дальнейших указаний. Конвоир выводит Антона на улицу, предварительно застегнув на нём наручники. Там стоит автозак. Машина представляет собой нечто похожее на грузовик. Это Урал белого цвета с синей полоской по периметру, на двери белым по синему написано "милиция". На окнах решетки. Шесть больших колес грозят одним своим видом. Да и общее впечатление от этой машины никак не радужное. Антона заводят внутрь. Очень тесно. Царит едкий запах сигарет. "Двери внутри машины? Это как вообще?" — проносится в мыслях Антона, пока его заводят в мини камеру с пятью креслами, расположенными три напротив двух. Расстояние между очень маленькое. В этой тесной камере сидят двое, один при входе Антона пересаживается на сторону ко второму, когда Антон садится, он оказывается напротив двух людей. Один с виду обычный мужчина лет тридцати. А вот второй выглядит как стереотипный зэк. У него нет одного зуба, на плече наколка со звездой. Дверь камеры захлопывается, Антон остается наедине с этими двумя. — За что приняли? — зэк явно обращается к Антону, — Тебе сколь лет? — голос зэка явно хриплый. — Оказался не в то время не в том месте, я ничего не нарушал, — как будто оправдывается Антон. — Статья какая? — Сто шестьдесят первая. — Ну ладно, обиженным не будешь. Рассказывай. Как звать? — Антон. — Антоха, значит… а я Виталя, вообще, зовут меня Ключник, а это Серёга, — зэк показывает на мужчину, который всё ещё не сказал ни слова. В это время машина трогается, создавая легкое покачивание внутри. Зэк не унимается. — Я вижу, ты первоход, ничего здесь не понимаешь. — Я кто? — Антон явно не разбирается в тюремных терминах. — Первоход, кх-кх, впервые на зоне значит. Ну ничего, не страшно. Научишься всему. Я вон уже Серёге столько всего рассказал. Он хороший пацан. Молчит рядом с незнакомыми, да я его разговорил, пока в СИЗО сидели. Антон сейчас явно не в духе. Его не тянет на разговоры, ему бы помолчать, а зэк всё не утихает. Антон решает хотя бы узнать полезную информацию. — А куда мы едем? Точнее сколько ехать так будем? — По этапу называется. Смотря куда нас этапирут, если рядом, то на этой посудине сегодня и доедем до колонии, если в другой регион, то нас до вокзала довезут, там на столыпине, тюремном поезде, до колонии, возможно, с пересадками. Если так, с неделю добираться будем. Если не дольше. Бывает и по месяцу едут. — Месяц? Месяц в поезде? — Антон невероятно удивлён. — Это тебе не поездочка летом на море прямым поездом. Это столыпины, это пересылочные пункты… — Подожди, я не понимаю… — кажется, Антон включился в разговор, ему интересно, но уму кажется, что с ним такого не будет, что он просто слушает интересную историю. — Ну, смотри, и тебя учить тогда буду. Столыпины, тюремные вагоны, как я уже сказал, цепляются к пассажирским составам. Вертухаи всех заводят, — Виталя видит непонимающее лицо Антона и поясняет, — вертухаи — это конвоиры, — от Антона слышится приглушенное "а-а-а…", — Всех заводят, там по маршрутам, часто окружными путями едут, поэтому тебя часто отправляют в пересылочные пункты, обычно СИЗО, там тебя держат в ужаснейших условиях. У нас так было. Нас тогда держали в камере, где шконок десять было. А нас в два раза больше. Ещё и нихуя вещей не дают, на улицу не выводят. Так неделю просидели. А потом снова в вагоны, и снова ехать. И так может несколько раз. — А как эти сто… столыпины выглядят? — Пассажирский вагон-купе видел? — Антон кивает, — С виду так же выглядит, только окна на одной стороне всего, и на тех решетки. Внутри те же купе, только железные решётчатые двери с замками, окон в купе как раз и нет, а вместо сидений нары простые, железные. И никаких приблуд больше нет. Внутри темно до жути. Это ещё хорошо, если не в жару едешь. Тогда кронты. Вагон не проветривается, духота, дышать невозможно. Даже не знаю, как описать. Короче, в жару просто пиздец. Антон сидит с завороженным взглядом. Он явно ничего не знает о тюремной жизни. Его мысли прерывает резкая остановка машины. Слышен лай собак. Злых собак. Двери машины открываются с характерным звуком. Конвоиры выводят арестантов. Они находятся в так называемом шлюзе — небольшом прямоугольном пространстве, огороженном двухметровыми зелёными заборами. — Лицом к забору. Сумку на землю. Руки за спину. Конвоиры с собаками проходятся возле троих, стоящих у стены с заведенными за спину руками. Их заставляют сесть. Антон не понимает смысла действа, но приказ выполняет. Один из конвоиров проводит своей дубинкой по спинам арестантов со словами: — Так уж и быть, бить вас сегодня не будем, считай праздник у вас, — конвоир злорадно смеется, но обещание исполняет, — Уводи их, — обращаясь к другому конвоиру. Антон уж было хотел возмутиться, мол, какое избиение, это незаконно, бесчеловечно и тому подобное, но некий непонятный страх, внутренняя угроза сдержали Антона, и, как покажет дальнейший разговор, не зря.

Петлюра — Гитара семиструнная

Антона, Виталю и Серёгу заводят в странного вида узкое помещёние, имеющее маленькое зарешёченное окно, расположенное высоко под потолком, одну длинную скамейку, прикрученную к стене, и ужасного вида туалет, представляющий собой дырку в полу. — Не под звон гита-а-ары семистру-унной, а под звон дубаческих ключей. Выпилю решетку и на волю… — поёт Виталя. — Повидаться с матерью своей, — на удивление допевает Серёга. — Гитарку бы сейчас… — мечтает Виталя. Пару минут они сидят в тишине. — Ну, слушайте, мои дорогие, — начинает Виталя, — не рассказал я вам этого, да стоило сделать это ещё в воронке, ну… в автозаке, — Виталя уже понял, что этим двоим стоит расшифровывать все тюремные термины, — Не думал я, что нас сюда зашлют, чего быстро то так получилось, да и трое нас всего. Этапы большие когда заезжают, их вообще не жалеют на входе, а если б нас в другой регион заслали, то этап к воротам зоны большой был бы. Я когда первый раз на зону заезжал, там такой кипиш был, били всех без разбора, а кто возмущался, тем вообще не поздоровилось, да и по рассказам бывалых, такое порой творится, не буду вас пугать. — А где мы сейчас, — очень неожиданно для Антона заговорил Серёга. — Это привратка, здесь держат только прибывших, скоро будет шмон. Мой вам совет. Поведут нас по отдельности, так что там выполняйте, что скажут, и лучше не пререкайтесь. — И сколько мы здесь будем? — вновь интересуется Серёга. — Поскольку нас мало, так недолго, скорее всего. Но хер их, ментов, знает. Когда большие этапы человек по сорок сгоняют в такие привратки, вот прикиньте, как здесь сейчас сидит помимо нас троих ещё человек двадцать друг на друге, то и по восемь часов сидели и ждали. — Жееесть, — одновременно потянули Антон и Серёга. — Я не хочу вас пугать раньше времени, да вообще, всё не так страшно, как кажется. Это не красная зона, здесь беспредела сильно нет. — А красная зона, — Антон не успевает закончить, как тут же слышит ответ. — Все зоны делят на красные и чёрные. Красные зоны — царство избиений, унижений и беспредела. Здесь правят так называемые активисты — арестанты, приближенные к администрации. За разные плюшки от сотрудников, они выполняют их работу, забивая на разные человеческие принципы. Чёрные же зоны представляют собой достаточно спокойные колонии, там часто правят блатные, то есть уважаемые арестанты, но как такового правления, так скажем, обычно нет. И прессинга, соответственно тоже. Это, как я подозреваю, переходная зона. То есть ни та, ни та. Что-то среднее. Обычно такие зоны самые спокойные. Я могу тут вам много историй про красные зоны рассказать, не самые приятные. Лучше вот что расскажу, — сейчас Виталя представляет собой такой центр внимания, что никто даже не думает прервать его чрезвычайно увлекательный монолог, — История крайне воодушевляющая. Блатные песни знаете? — Две пары глаз, с искренним интересом прожигающие взглядом Виталю, лишь молча дают положительный ответ, — Чувак один залетел на срок. А на зоне чем заниматься? Выбор невелик. Ну и занялся музыкой. До срока ни один инструмент в руки не брал. А на зоне на гитаре научился играть, стал песни писать, концерты аж давал в концертном зале колонии. Вот и срок отмотал. Вышёл, стал почитаемым музыкантом. Это я к чему? Так вот не стоит киснуть, мол на зоне лишь годы жизни теряешь. Да, возможности здесь по зарез малы. Но можно ведь и знакомства полезные завести, и выучиться, и хобби какое-никакое заиметь. Кстати, о блатных песнях. Это вообще стоит знать… Следующие черт знает сколько часов проходят в увлекательных рассказах о блатном шансоне.

Агата Кристи — Серое небо

Гремят засовы, дверь открывается, зовут Антона. Он выходит, держит руки за спиной, встаёт лицом к стене. Он уже привык. Не стоит к такому привыкать. Но пришлось. Антона опять ведут по тускло освещённому коридору. Стены по-подъездному покрашены синей краской, верхняя часть побелена. По обеим стенам железные двери. Пол выложен обшарпанной бежевой плиткой. Антона заводят в пустое помещёние, похожее на то, откуда его только вывели. Антон замечает в углу помещения несколько сумок, сваленных друг на друга. В этой куче он замечает свою. Да, отношение к вещам у конвоиров весьма пренебрежительное. Можно сравнить с почтой России. — Свою сумку возьмите, — приказывает холодный голос. Антон выдергивает свою сумку из этой бесформенной кучи, — сюда, — сотрудник указывает на деревянную скамью. Когда сумка приземляется на поверхность, конвоир, не церемонясь, распахивает её и вываливает всё содержимое. Жутко неопрятно вещи летят назад в сумку. Антон думает спросить о причине таких пренебрежительных действий, но разумно оставляет их при себе. Следующим шагом Антона заводят в соседнее помещение, где находится очередной мужчина в форме. — Раздевайтесь. Далее следует мучительно унизительная процедура, описания которой никак нельзя избежать. Антон снимает кофту, футболку, штаны под пристальным взглядом мужчины. Антон стоит в одних трусах, безмерно некомфортно себя чувствует. Его поглощает советского вида помещение, стены, отделанные по низу пожелтевшей от времени белой плиткой, сверху побелены, штукатурка сыпется с потолка. Пол вымощен сколотой во многих местах плиткой. Маленькое вытянутое окно с решеткой почти не пропускает свет, помещение освещает только очень жёлтая лампа накаливания, которая висит на одном лишь проводе. Довольно прохладно. И вот в такой обстановке стоит практически голый Антон, который не знает, куда ему деться. А так хочется исчезнуть сейчас отсюда. Сотрудник смотрит разительно недовольно, но всё так же пристально и надменно. — И это снимай. Антон дрожащими руками тянется к боксерам, боясь вымолвить хоть слово в свою защиту. Он с опаской снимает боксеры и остаётся совершенно голым. Перед совершенно чужим человеком. Сука. Как же неприятно. Да что там неприятно. Унизительно. Ты не просто стоишь голым перед незнакомым мужиком, пристально рассматривающим тебя. Осталось только повалить беззащитного Антона на пол и начать насиловать. Хуже только это. Антону вообще не особо сталкивалось в жизни стоять голым перед другим человеком. В голове лишь смутные обобщенные воспоминания из детства, где маленький Антон стоит в ванной перед мамой. Да ещё пара воспоминаний с его отношений. Только с Леной и было. Без стеснений не обошлось. Но они были теплые и приятные. А здесь. Противно. Всё, что можно сказать. Сотрудник ощупывает Антона, заставляет повернуться. — Приседай. Антон совершенно не понимает, что от него хотят. Мужчина повторяет свое требование. Антон будто находится в неком сюрреализме, смеси сна и абсурдной реальности. Он исполняет приказ. После Антону выдают одежду. Черная роба с серыми полосками на штанинах, карманах и плечах. Такие же черные берцы и чёрная кепка. Никакой тебе свободы даже в одежде. Все на одно лицо будут. На пиджаке виднеется криво пришитая прямоугольная карточка. Антона ведут обратно в помещение с сумками. У него забирают его личную одежду, усаживают на скамейку. Унизительные действа продолжаются. Включается бритвенный станок, это сразу слышно по характерному звуку. Антон чувствует соприкосновение аппарата с головой, зажмуривается, чтоб не видеть этого кошмара. Из глаз потихоньку начинают литься слезы. Слезы безысходности. Его лишили всего. Заперли в этих гнилых помещениях, забрали все вещи, даже самые дорогие. Не деньгами, а душой. Его кольца, некая отличительная черта, пламенная страсть. Дома стоит сундук с кольцами. А здесь ему нельзя носить ни одного. Даже те, что были на нём в момент задержания, было штук пять колец. Всё забрали. Положили в некий вещевой мешок, принадлежащий Антону. Да что толку, что они там? На пальцах они, как дома, придают силу, уверенность, радость. Сотрудница СИЗО тогда сказала ему: "Иметь при себе можно только обручальные кольца и религиозные крестики". Совершенно несправедливо. Совершенно. Холодно. Холодно голове. Волосы больше не греют. Их нет. Ничего в жизни больше нет. Следом Антона фотографируют. Профиль. Фас. Откатали пальцы. — Зачем? У вас же они есть. — Порядок такой, — сухой односложный ответ. Вообще, "порядок такой" и "не положено" — две волшебные фразы. Ими объясняют всю несуразицу, что здесь творится. Даже не возразить. А возразишь — тебе повторят то же, только более грозным и угрожающим тоном. Далее — рост, вес. Что очень странно — всё меряли даже в ботинках. Весы показали скудную цифру в 67 кг. Есть предчувствие, что за время заключения цифра не увеличится. В следующем помещении Антона ждет психолог. По крайней мере, девушка так себя называет. Антону дают набор цветных карточек и просят разложить их от наиболее привлекательных к непривлекательным. Женщина делает какие-то заметки на бумажке и больше ничего не говорит. Медобследование. Невероятно точным, почти хирургическим взглядом врач определяет, что Антон здоров. — Нет медкарты — нет болезней, — таков вердикт так называемого врача. Антон лишь вздыхает на данное заявление. Антона заводят в такую же привратку, в которой они с Виталей и Серегой сидели после приезда. Только теперь Антон один. Он вообще теперь здесь, на зоне, один. Совершенно. "Не надо было туда соваться. Ну, сам же виноват. И где я сейчас? Что с моей жизнью? Ну, они то тоже. Ну, я. АААА" Голова взрывается от количества поганых мыслей. Виноват. Не виноват. Да, не надо было соваться в эту квартиру. Да, не надо было. Но в чем он ещё виноват? ОН просто оказался не в то время не в том месте. И все. И теперь из-за этого он вынужден сейчас торчать в заточении. Время тянется мучительно медленно. Да вообще, течение времени, когда ты бездельно сидишь, не ощущается. Прошёл час или пять минут? Не понятно. Перед глазами вместо серой стены возникают до боли, до каждой клеточки организма знакомые образы, режущие прямо по живому. Антон поднимается по ступеням обычного российского подъезда, идёт домой. На одном этаже очень подозрительно распахнута дверь, по подъезду разбросаны разные вещи: ключи, ложка для обуви, ещё много предметов, на которых глаз не заостряет внимания. Антон осторожно отодвигает дверь пошире, заходит. Нужно же узнать, что происходит. Может, помощь нужна. В квартире не особый порядок, немолодая женщина стоит посреди комнаты в крайне шокированном состоянии. Она начинает кричать на Антона, во многом неразборчиво. Антон спрашивает, что произошло, соседка его совсем не слышит. Остальные события как в тумане. Врывается милиция, сотрудник выкручивает Антону руки, захлопываются наручники, уазик с решётками… Антон мотает головой в надежде избавиться от этих воспоминаний. Тщетно. Желудок ублюдски не помогает ситуации, непозволительно громко урчит. Да, система весьма хороша. Никто и не думает кормить. В руках сама собой возникает сигарета. Надломлена, как и все в раскрытой пачке. Ладно, хоть остальные пачки вскрывать не стали, и на том спасибо, как говорится. Спички — чертовски непрактичная вещь. Не зря человечество изобрело зажигалку. Да до колоний подобные изобретения ещё не дошли. И никто, кроме арестантов не хочет, чтоб доходили. Никотин и пустой желудок — не лучшее сочетание. Не самые приятные физические ощущения, зато полное освобождение от навязчивых мыслей. В таком состоянии проходит эфемерно растянутое время. Как гром среди ясного неба, тишину разрезают гремящие засовы. В коридоре Антон видит знакомые лица. Нет худа без добра, поговорка такая есть. Арестантов выводят из здания, ведут по улице, открывают ворота, проводят дальше. Вокруг много одинаковых двухэтажных зданий. Одно из них послужит местом пребывания Антона на следующие дней десять. Это карантин. Здесь арестантов держат до пятнадцати дней до распределения по отрядам. Сидят здесь люди в небольших камерах, редко выходят и почти ничего не делают, много общаются. Исключение составляют обязательные вылазки на медобследования, разговоры с начальством и прочие "нужные" процедуры. Но об этом Антону только предстоит узнать. Арестантов заводят в помещение и оставляют одних.