такая, как ты

      Не проходит и дня, чтобы Дине не приходилось сталкиваться с настоящим духом напыщенных Альф, нутром жаждущих показать свою истинную сущность, притупляющую роль остальных социальных классов. Дина была свидетельницей того, как хрупких девушек и парней, относящихся к числу счастливчиков в лице бет, оскорбляли, проявляли к ним пренебрегающее отношение, силой пытались принизить их или доказать превосходство над ними. Некоторые из таких Альф, бывало, пользовались собственным запахом, распространяя его по всей округе, чтобы получить как можно больше внимания.       Обычно темноволосая девушка старалась отвлекать себя от мыслей о зависти собственным друзьям — у тех были оправданные привилегии в виде отсутствия раздражающих периодов, наступающих раз в несколько месяцев, в течение которых никаким образом нельзя нормально функционировать; им не приходится сталкиваться с частыми, гнусными обращениями в свою сторону от Альф с высоким уровнем либидо; Кэт и Элли, в конце концов, не были пленницами природных инстинктов, время от времени жадно просящих восполнить свои особые прихоти.       Основная проблема заключается всё же в запахе — именно с него начинается трёхдневный процесс течки; чем ближе момент Х, тем интенсивнее аромат, который и является простым подобием афродизиака для Альф, буквально увязывающихся за тобой по пятам. Дина взяла в привычку принимать безопасные лекарства, чтобы максимально подавлять собственный природный запах, так и норовящий стать намного слаще и привлекательнее. Организм чувствует приближение неминуемого, и именно поэтому девушка уже второй день пьёт выписанное ей лекарство.       Дина отлучается от небольшого потока своей группы во время перемены и быстрым шагом направляется в наверняка незаполненное сейчас место — ей нужно быть убеждённой, что нежелательные взгляды не будут брошены на неё, чтобы в полнейшем спокойствии выполнить вошедший в привычку ритуал. Из кармана на ходу достаётся маленькая баночка с гремящими внутри таблетками — по идее, внутри должно остаться как минимум три штуки, чтобы хватило на оставшиеся до течки дни, но отчего-то тягучее ощущение в самом низу живота подсказывает о наступлении ожидаемого дня раньше положенного. Это совсем нехорошо.       Дина только надеется быстрее попасть в уборную, чтобы отдышаться там и подождать несколько минут, пока предназначенный для её хорошего самочувствия препарат начнёт действовать, унимая липкое ощущение, разливающееся по телу. Она чувствует, как лоб покрывается едва заметным слоем испарины, будто в просторном коридоре внезапно становится слишком тесно. Девушка дёргает ручку нужной двери, тут же оглядывая помещение на наличие девушек в нём, но, по счастливой случайности, внутри не оказывается ни единой души. Зато брови моментально сводятся к переносице, стоит ужасающему запаху, словно бы пропитанному горечью шоколада, ударить в нос, чуть ли не заставляя впасть в беспамятство.       Кажется, будто даже любая Бета сможет определить неладное, стоит зайти в помещение — ощущение страха, волнения и неконтролируемой паники почти просачивается через дверные щели, развеиваясь и по коридорам. Конечно, это не так, но присутствие Альфы здесь очевидно — тот чересчур чем-то напуган, не в силах сдерживать порывы отрицательных эмоций, не в состоянии мыслить здраво.       Первый вывод, что делает Дина, напрочь забывая про собственные заботы, что могут чуть позднее сыграть с ней плохую шутку — Альфа мог дезориентироваться после вспышки стресса и совсем не преднамеренно попасть в женскую уборную, прячась в одной из кабинок. Его нельзя винить за это, ведь если произошло действительно что-то нетерпимое, то разум вполне мог отключиться и привести его к первой попавшейся под руку двери, чтобы только скорее скрыться от множества глаз в людном здании.       Второе — вероятность того, что в любой момент сюда может зайти кто-то иной, невероятно высока. И скорее всего, какая-нибудь вошедшая Омега наотрез откажется углубляться в историю произошедшего инцидента, решая доложить о нарушении порядка администрации учебного корпуса; именно поэтому Дине нужно попробовать справиться самой — её крайняя сострадательность не позволит ей уйти, делая вид, будто ничего необычного не произошло.       Третье и, наверное, самое главное — за Диной после долгого нахождения в утопленном в терпком запахе месте может увязаться шлейф такого же аромата, что нетрудно уловить даже на расстоянии в несколько метров. Девушка собирается с мыслями, не поддаваясь охотному желанию прислониться спиной к ближайшей стене и закрыть глаза в неугомонном переполохе. Она делает пару не очень глубоких вдохов, задерживая дыхание после каждого, и полностью полагается на собственный слух, выискивая кабинку, за которой потенциально может находиться виновник происходящего беспорядка.       Когда слуха достигает громкое дыхание, прерывающееся из-за сдерживаемых всхлипов, Дина останавливается рядом с белоснежной дверью. Альфа за выбранной преградой заметно затихает, понимая, что его могли поймать с поличным, но его запах остаётся таким же всполошенным.       — Эй, тебе нужна помощь?— Дина невесомо ударяет костяшками пальцев по поверхности, завлекая фокус Альфы особенно сильными нотами собственных феромонов. Отпускать сдерживаемый сейчас запах предельно рискованно, но такая незначительная деталь действительно может помочь незнакомцу приблизиться к обычному состоянию. Дине совсем не жалко оказывать помощь, главное — чтобы её способ смог сработать хотя бы наполовину.— Что с тобой случилось?       Заданные девушкой вопросы остаются без ответа, но Дина уже может чувствовать, даже не видя чужого лица, что спрятанный в небольшой кабинке человек смог уловить успокаивающий запах сквозь свой собственный, жгучий и яростный. Это уже можно считать достижением, ведь чем раньше Альфа придёт в себя, тем скорее сможет покинуть помещение до того, как его обнаружит кто-то другой. Для большей безопасности темноволосая девушка спешит открыть единственное небольшое окно для проветривания.       — Что тебя беспокоит? Я могу тебя выслушать, если ты хочешь поделиться.       Снова не прерывающаяся тишина. Дина размышляет секунду-другую, приходя к необходимому решению, которое может прийтись незнакомцу по душе и привести его в чувство. Девушка смотрит на наручные часы, отмеряя время.       — До следующего занятия чуть менее получаса. Я сейчас уйду, и ты сможешь спокойно выйти. Тебя никто не заметит, только нужно как можно быстрее уйти, ладно?       Она сама не понимает, почему старается так обезопасить того, кого не может даже увидеть, но Омега всё ещё продолжает стоять у двери, ожидая хотя бы малейшее копошение, краткий и сухой ответ. Однако в кабинке будто бы пусто, словно страдающий Альфа смог вмиг испариться оттуда.       Дина переминается с ноги на ногу и только затем спокойным шагом выходит из уборной. Она смотрит по сторонам и видит лишь довольные лица студентов, спешащих к выходу из института, чтобы с пользой провести минуты отведённого для них перерыва. Собственное сердце продолжает тревожиться — Дина проваливается в попытках понять, вызвано ли душевное смятение нахлынувшим неожиданно испугом из-за Альфы, или же мягкотелая сущность дала о себе знать, будя желание убедиться, что незнакомец будет в порядке.       Есть определенный шарм в том, что каждый учащийся распределяет время отдыха в удобной для него манере, не проводя обеденный перерыв в порой душном помещении кафетерия. Любовь студентов ко времяпрепровождению на озеленённых полянах на свежем воздухе слегка разгружает заполненность столовой, отчего привычное для Дины место обычно оказывается не занятым. Из-за обоснованных проблем девушка отворяет дверь в учебное кафе с запозданием.       Кэт оживлённо машет рукой, поднимая её ввысь, и подаёт подруге знак — она уже успела занять комфортный столик у окна, захватить небольшой пластмассовый контейнер еды и перехватить одну из нескольких оставшихся банок кофе. Дина бросает в её сторону отстраненную улыбку, приближаясь спешно и стараясь не обращать внимания на то, как некоторые проходящие мимо люди с непониманием оглядываются на неё. Действительно успокаивает как раз то, что Кэт не сможет сейчас заметить наверняка прицепившийся к ней запах незнакомого Альфы. Запах, что полон горечи и несчастья.       — Ты не будешь обедать?— Кэт спрашивает со слегка нахмурившимся выражением лица, не стеясняясь показывать собственное недоумение — обычно Дина старается не пропускать приёмы пищи, чтобы в течение дня оставаться бодрой для необходимой учебной работы, но не сегодня. Она машет головой в отрицании.— Ты чего сама не своя?       Омега занимает свободное сидение рядом с Кэт, собирается с мыслями, заранее продумывая, как лучше стоит начать недолгий рассказ. Она прикусывает внутреннюю сторону щёк, набирая большое количество воздуха в лёгкие, словно от жажды после длинного заплыва.       — На перемене кто-то из парней был в женском туалете,— Дина говорит не слишком громко,— там стоял такой пронизывающий запах, будто Альфа чего-то испугался. Я попыталась помочь: постучала в дверь, спросила, всё ли в порядке,— но никто не ответил. И мне стало так не по себе, что я ушла оттуда.       Подруга молчит некоторое мгновение, уделяя время тому, чтобы прожевать еду, и только после этого прочищает горло, давая знать о своём ступоре. В эти секунды разделённого молчания Дина представляет лишь то, как вместо неё в уборную могла пойти именно Кэт и ничего не заподозрить из-за отсутствия способности чувствовать естественные запахи; Кэт просто не поняла бы, в чём дело, оставляя серьёзную проблему на свидетельство других людей, могших оказаться более нерассудительными или агрессивными.       Абсолютно очевидно, что в современное время действительно представляет опасность доверять Альфам, которые слишком давно установили в обществе иерархию и разрушили собственный образ. Альфы и правда могут быть мягкотелыми, но из-за этого соратники по обыкновению начинают презирать их и всячески приравнивать к более слабой ячейке общества. Что, на самом деле, считается полнейшим идиотизмом.       Дина встречала и довольно добрых, вежливых Альф, действительно одаренных воспитанием, и связывалась с неожиданно агрессивными Омегами, которые предпринимали любые попытки, чтобы заполучить выгоду. И именно опыт позволил темноволосой девушке понять в кратчайшие мгновения, что незнакомый Альфа если и может быть опасен, то только из-за неконтролируемого аффекта встревоженности; он не представлял физической угрозы, а только желал вернуться в прежнее состояние.       — Ты уверена, что он и правда был испуган?       — На сто процентов.       — Странно. Но, с другой стороны, с ним могло произойти все, что угодно.       — Я об этом и подумала,— Дина отвечает уже более приглушенно, заново зарываясь с головой в хаотичные мысли. Она зацикливается на отсутствии Элли, без которой обеденное время кажется наиболее пустым.       Рыжеволосая, бывает, не появляется во время ланча, будучи торопящейся в отдельно стоящий корпус на оставшиеся занятия, и именно поэтому её отсутствие никак не тревожит Кэт. Но это всё же непривычно смущает Дину, которая недовольно щурится, стараясь унять порывающийся в голову поток предположений — с того самого инцидента в баре Элли будто настоятельно отговаривает себя часто контактировать с друзьями. Возможно, у Дины просто снова заиграла нехватка внимания, но неладное всё же стало присутствовать в их отношениях, и это не может не расстраивать.       — Дина, с тобой ведь всё хорошо?— Кэт кладёт ладонь на плечо подруги, пытаясь сфокусировать её взгляд на себе. Она замечает несвойственную темноволосой девушке озадаченность, отвлеченность на что-то косвенное, и вопрос озвучивается практически машинально.       — Да, всё в порядке.       Дина ловит на себе взгляд проходящего мимо парня, немного растерянного, отчего и похожего на первокурсника; затем она встречается с угольно-чёрными глазами идущей следом девушки, что меняется в лице, безобидно оглядывая Дину. Именно тогда Омега словно всплывает на поверхность, руками разгребая толщу воды, и понимает, что прохожие не просто так засматриваются на неё.       — Чёрт, совсем забыла,— девушка тянется к своему небольшому рюкзаку, доставая нужное лекарство, когда Кэт придвигает ближе свой бутыль с водой. Дина пользуется чужой заботой и запивает наспех таблетку, успокаиваясь, что горький вкус не смог задержаться во рту надолго.       — Тебе стоило поесть перед этим,— невзначай упоминает Кэт.       Дина снова машет головой, решая умолчать о своём нежелании есть, когда в этом нет сильной необходимости; она завтракала всего несколько часов назад, и хотя прошедшие занятия и мозговой штурм, устроенный на них, отобрали более половины сил, надобности в очередном приёме пищи не было. Она не может так просто следовать на поводу собственных потребностей, тем самым бездумно разрушая обдуманные ранее принципы. Ничего не случится, если сейчас она не подкрепится, а чуть позже поголодает.       Даже по окончании дня Дина всё ещё продолжает думать, послушался ли её таинственный Альфа, ушёл ли он по вежливому совету в более укромное место, чтобы прийти в себя. Но самый тревожащий вопрос — заметил ли его кто-то, помимо неё? Отчего-то мысли обвивались лианами плохих предположений, что совсем отрицательно влияло на общий настрой девушки.       Ночь — лучше время суток для Дины. После её настоящего наступления, что знаменуется в ту же минуту, как каждая комната дома погружается в тишину и украшается лишь замедленным дыханием членов семьи, девушка чувствует себя особенно активной и готовой к любому действию.       В такие моменты ей приятнее всего быть занятой, отдаваться собственным желаниям и бодрствовать так, как совсем не хочется в обычное вечернее время. Всё просто — она будто бы погружается в такое сугубо необходимое одиночество, когда никто не контролирует действия и не говорит, как себя вести в домашней обстановке. Ночью дом действительно становится домом.       Дина никогда не жалуется на особенную атмосферу, царствующую в семье, ведь сложившаяся в её жизни ситуация — не самая худшая из всех существующих; у девушки есть родители, есть крыша над головой и моменты, когда всё это складывается в прекрасную картину умиротворения и настоящей дружественной компании. Однако большую часть времени родные люди лишь с натиском наседают на неё, не отдавая отчета тому, с какой тягой она стремится к прекрасной успеваемости в институте, и сколько сил уходит на то, чтобы быть готовой к любому неожиданному событию.       Никого это не волнует так, как её. Принцип заключается лишь в том, что она могла бы совладать со всеми падающими на голову трудностями, если бы они заключались лишь в физическом уровне сложности. Но на её настроение слишком сильно влияют саркастические высказывания, мелкие бытовые ссоры и разногласия, упрёки, косвенные замечания; это не только заставляет избегать собственных домочадцев, но и закрываться от них психологически, словно выстраивая вокруг себя крепкую, высокую стену из непробиваемого материала, чтобы никто не смог добраться до её ранимой души и истерзать её в тысячный раз.       Дина вздыхает, задерживая ладонь у дверцы холодильника, и в дополнительный раз обдумывает решение немного перекусить на ночь; несколько часов за выполнением проекта действительно помотали ей нервы и разыграли аппетит, однако мысли о том, чем может обернуться поздний ужин, принуждают тщательно углубиться в думы.       Девушка дотрагивается другой рукой до собственной талии, оглаживает её, снова тяжело выдыхает — имеет ли она право так низко думать о себе и своём теле, если все переживания с самого отрочества были вызваны приближёнными к ней людьми?       — Снова ешь?— Дина пугается, вздрагивает от неожиданности, когда слышит за спиной знакомый женский голос. Именно этого она и боялась — того, как её поймают с поличным и без зазрения совести начнут обсыпать словесными укорами, что никак не смогут исправить внешний облик, но знатно полоснуть острым лезвием сердце. Дина должна была привыкнуть к такому отношению к себе и внести изменения в собственную конституцию — стать более холодной, отталкивающей любое тепло и быть беспощадно грубой, оправдывая своё поведение тем, что она имеет на это право. Но не всё так просто, как может показаться на первый взгляд.       — Я не обедала сегодня.       Темноволосая девушка получает скептический взгляд в ответ на свои слова; взгляд, не наполненный ни единой каплей сострадания или понимания — лишь очередная порция недоверия и предстоящей насмешки. Дина вздыхает из-за усталости, но не физической — очередной день автоматически приравнивается к новому испытанию. Каждый раз ей нужно попробовать совладать с собой, чтобы не проговорить колкости на особо грубые оскорбления, но иногда бывает действительно трудно сдерживаться.       — Уже ночь.       — Десять часов вечера. Я не могу перекусить?       — Дело твоё,— женщина, когда-то воспитавшая её отца и справившаяся с этим заданием не особо хорошо, поднимает бровь в укоризне, и выжидающе стоит у дверного проёма. Дина садится на стул, складывая руки на коленях, и решает переждать не начавшуюся бурю, чтобы сберечь нервы и не навлечь на себя головную боль. Она отвлекается на кусочек отколовшейся краски на одном из кухонных гарнитуров, проходится уставшими глазами по ровному паркету на полу, очерчивает взглядом каждую полосу света, что отражается яркими пятнами от стеклянной поверхности стола,— всё это для того, чтобы даже не смотреть в сторону ненавистного ей человека.       Пожилая женщина поправляет собственную копну волос, медленно продвигаясь вдоль комнаты к кувшину питьевой воды, и её нерасторопность разжигает тот огонь злости, что Дина всеми силами старается игнорировать. Любое движение, слово, поступок,— абсолютно каждая малейшая деталь вызывает не считанное количество жалоб, которые подначивают к грубости. Бабушка — коим словом Дина категорически не любит называть эту женщину,— чаще всего принимает наплевательское отношение к себе за ужасное воспитание.       Она регулярно тыкает родителей темноволосой девушки носом, словно котят, в тот факт, что они не смогли справиться с характером собственной дочери и исправить его вовремя. Но, на самом деле, манерам поучиться стоило бы именно ей, этой решившей сыграть роль пророка и эксперта в любом вопросе женщины. У неё ведь есть огромный опыт за плечами, должна быть мудрость и сдержанность, но всё, на что её хватает — жалкие колкости.       — Только не жалуйся, когда перестанешь помещаться в дверной проём. Я тебя предупредила,— женщина с глухим отзвуком ставит уже пустой стакан на стол, выстраивая путь обратно в комнату, но специально останавливается у выхода из кухни. Она смотрит через плечо на Дину, примечая её внешний вид.— И перестань надевать такие безобразные вещи, никакой красоты, только подчеркиваешь свои габариты.       Дина, может, и не помнит многие детали из собственного детства, теперь уже являющееся размытой картинкой, но она отчётливо помнит каждое пропитанное отвращением слово в свою сторону. Нарастающее негодование, обида на человека, что должен был с самого начала дарить лишь тепло, невозможность молчать и терпеть несуразные выговоры в отношении своего тела — ничтожно малая часть того, с чем столкнулась девушка за весь период недолгой жизни, проведённой в окружении одного неприятного человека, что был связан с ней кровно.       За все прожитые года Дина научилась сохранять молчание. Она расставила приоритеты в собственную пользу так, чтобы не взвесить на плечи ещё большую нагрузку в виде чужих недовольств, но порой нелестные комментарии вызывали у неё эмоциональное обрушение. В такие моменты слёзы непрошено забивались в уголки глаз, а затем немедленно скатывались по щекам.       Поддержка матери являлась для Дины спасательным кругом в открытом океане, воды которого глубоки и темны настолько, что сердце ухает вниз, стоит только взглянуть на него. Для неё мама была не просто родителем — эта женщина являлась для неё опорой, лучшим другом, человеком, что знает её, как никто другой, и готов подать руку, даже если она сама упадёт в огонь. В доме, полном неразберихи и потаённых уголков, лишь мама разделяла её взгляды и пыталась приободрить каждый раз, как видела недовольство на лице дочери.       Но временами и эти безопасные отношения дают непоправимые трещины, что выбивают Дину из колеи сильнее, чем что-либо другое. Именно тогда она чувствует, будто проживает эту жизнь совершенно одна в этом бесконечном море хищников с наточенными зубами; именно тогда одиночество действительно пробивает её защитные барьеры и обвивает шею, словно прыткая змея. К этому времени — к своим приближающимся двадцати двум годам — девушка поняла одно: можно выработать совершенно любую привычку, даже если та заключается в постоянной нужде абстрагироваться от окружающей обстановки с помощью сна.       Дина, к собственному несчастью, большое количество времени проводит в сновидениях, потому что искренне желает избежать реальности и изведать каждый уголок собственного сознания, что может подкинуть абсолютно волшебные картинки. Многие бы расстроились, увидев во сне что-то неосуществимое, но темноволосая девушка искренне радуется этому — тому, что где-то её всё же может ждать заслуженное умиротворение.       — Лучше промолчи, не нагнетай ситуацию,— именно так совсем недавно сказала мама, сохраняя серьёзность в голосе, что была не присуща ему. Глаза цвета камыша хранили в себе глыбы льда, превращающиеся в огромные, нерушимые айсберги. Спорить бесполезно, и Дине приходится лишь вздохнуть в поражении. Ведь когда даже самый близкий человек на корню прерывает твои попытки обьяснить собственную позицию, то сердце будто бы обрывается из-за испытуемого разочарования.       — Как я могу молчать, если мне обидно?       — Молчанием или грубостью ты только усугубишь отношения в семье,— на серьёзные, практически глобальные проблемы в их небольшом очаге девушка разговаривает с матерью только тогда, когда в доме никого нет. Им не хочется лишних ушей, желается только приобрести ту самую свободу, коей в обычное время не сыщешь.— Есть ведь выход — просто потерпеть, и всё само собой уладится.       Обе знают, что ничего не встанет на круги своя. Все беды будут градом валиться на голову Дины, следом отскакивая прямо в сторону матери, что будет смело брать удары на себя и в таком же количестве страдать морально. Выхода нет. И это слишком печально осознавать.       — Я не хочу больше говорить об этом.       — Вот всегда ты так: тебе пытаешься подсказать, направить на правильный путь, а ты выпускаешь иглы, словно ёж.       Когда мама наказывает мириться со своими чувствами, пряча их в глубочайшие места собственной души, а затем проглатывать ком обиды, тогда-то Дина и понимает, что никакое чудо не сможет повлиять на то, какая атмосфера царит в их доме. Здесь всегда будут преобладать недопонимания, низкие шутки, от которых никто не сможет посмеяться, и сложная пирамида власти, нижнюю ступень которой занимает именно Дина, порой замечая, как мама составляет ей в этом компанию.       Дина хотела бы поспособствовать самым минимальным изменениям в семье, но она уже заранее знает, что попытки окажутся провальными. Ни метод кнута, ни пряника действие не покажет, и таким способом уровень негатива только возрастёт, превращая темноволосую девушку в мишень, предназначенную для избавления от стресса.       Самые разные факторы: и рухнувшая на плечи усталость, и моральное выгорание, и неумолимое чувство сонливости,— заставили всё же заплакать, потерять баланс и с высокого расстояния рухнуть на землю с оборвавшегося каната. Дина не разбивается, но чересчур страдает, получая увековеченные впоследствие переломы души, мешающие ей смотреть на себя с достоинством и хотя бы средней самооценкой. Такое происходит редко — моменты, когда плотина вдребезги разбивается, давая эмоциональности взять верх. Но каждый раз это ощущается, как в первый.       Горячие слёзы обжигают щёки, и Дина старается утереть их. Даже если никого нет поблизости, ей нужно оставаться тихой, сдерживать всхлипы и мысленно проговаривать самой себе слова успокоения. Если она не последует какому-то из этих выработанных и собственноручно исследованных действий, то безобидный плачь с лёгкостью имеет шанс превратиться в безудержный внутренний взрыв, влекущий за собой множество продолжительных, громких криков, зашифрованных под просьбу о помощи.       Какой бы жалкой или эгоистичной её ни могли бы посчитать, Дина никогда не станет отрицать тот факт, что ей жизненно необходима поддержка Элли. Несмотря на неприятности, рыжеволосая никогда ещё не занималась копанием чужих ран, вполне могших оказаться свежими; она находилась рядом, давала Дине сполна времени, чтобы снова приобрести стабильный голос и рассказать ту часть истории, которой действительно готова поделиться. И обычно Дина делится только малой долей происходящего, чтобы не оказаться в зелёных глазах Элли подобием подбитого щенка.       Темноволосая девушка находит наизусть выученный номер в контактах собственного телефона и терпеливо ждёт, когда гудки сменятся на словесный ответ на той стороне линии. Хотя бы одно произнесенное слово знакомым голосом поспособствует неким лекарством, излечивающим даже самые невообразимые травмы. Дина помнит, что манера речи Элли и её способность сохранять спокойствие тогда, когда этого требует ситуация, отточены до практически нерушимого идеала.       — Элли,— в голосе полным-полно не подкрепленной ничем надежды, что просачивается в слова посредством приглушенного тона, когда рыжеволосая девушка отвечает на звонок, не успевши самостоятельно начать разговор.— Ты не спишь?       Дина не может видеть веснушчатое лицо и прочитать появившиеся на нём эмоции, но невероятно сильно надеется, что Элли не была потревожена поздним звонком. Вина за то, что она могла разбудить Элли, прокрадётся в мысли на следующее утро печальным осознанием, но сейчас она по вынужденным обстоятельствам хочет побыть эгоисткой и попросить девушку подарить ей самую малость тепла. Объятий хватит, чтобы расслабиться, начать чувствовать себя собой и смочь погрузиться в сладкую дремоту, так необходимую в этот момент.       — Нет, ещё и не планировала. Что случилось?       — Забери меня, пожалуйста.       Выбраться из дома не составит труда. Если понадобится, Дина сможет покинуть его через окно собственной комнаты, даже не оставляя крошечной щелки для позднего возвращения обратно. Ведь если Элли согласится на её просьбу, последует чужим желаниям, то оставшиеся до утра часы они без сомнений проведут вместе под покровом кромешной темноты в уютном автомобиле, через приоткрытые окна которого будут слышаться напевы сверчков.       — Я напишу, как подъеду.       — Спасибо.