Тест на Вшивость.

Конституция РФ. Статья 38: 3. Трудоспособные дети, достигшие 18 лет, должны заботиться о нетрудоспособных родителях. Безумие окутывает с головой. Нет ничего страшнее безумия. Оно представляет собой пелену. Эта пелена тонкая. Но стоит этой пелене вырваться вперед, покрыть тебя, как шелк этой пелены становится жидким. Вся эта жидкость проникает внутрь тебя. Безумие рвёт внутри тебя ткани. Остановись. Я стою на кровати в этой комнате. Взгляд вперед: дверь. Закрытая дверь. Я совершенно не у себя. Это не моя комната. Заточение. Безумие! Ты стоишь на моем месте. Взгляд вправо: игрушки. Это не мое. Я не играю в такое. Тут куклы. Они расставлены в ряд. Комната с голубыми обоями. Детская. Встань на мое место на этой кровати. Громко сглотни, как тогда сглатывал я. Голубые обои сдавливают. Это всё не стены. Я в центре аквариума. Обои становятся водой. Потолок наверху белый. Он ссыпается. Взгляд вверх: потолок словно снег. Надо мной кружится какая-то штуковина, которую крепят над кроватями младенцев. Я отшагиваю назад, прижимаюсь всем телом к решетке на окне. Вплетая пальцы в стальные прутья. Снег, что на потолке, обваливается на меня. Обои перестают быть замерзшей водой. Я пытаюсь всё ещё держаться за решетку. Но обои становятся голубой водой. Эта вода вырывается из трех стен. Выливается на меня. Покрути камеру. Я внутри этой комнаты. Снимай меня сверху. Я прижат водой и снегом. Снег, конечно, холодный, поэтому он замораживает воду. Это моя защита. Взгляд влево: тут вся коллекция машинок. Такие коллекции есть в детских магазинах. Стоят не так дорого. Я всегда просил у матери такие. Она, ссылаясь на то, что у нас нет отца, берегла деньги. Мать. Взгляд внутрь: внутри меня гниль. Всё какое-то ненастоящие. Я сменяю свои настоящие ткани пластиком. Крутани камеру. Сверху приближайся ко мне. Я открываю рот в немом крике. Сжимаю руки и прикладываю их к груди так же, как сгибает лапы трусливый пес. Пока мой рот открыт, проникай камерой в мой организм. Там всё искусственное. Там вместо сердца — пластик. Меняю настоящие на фальшивку. Фальшивки прочнее природных материалов. На настоящие сердца не идет запчастей. Что я тут делаю?! Мы же снимаем фильм. Это прикол. Верно. Безумие — это пелена. Она проникает через ткани гнилого организма, который будет сменен пластиком. Проникает, скручивается и падает куда-то вниз, словно мое тело — бездонная пропасть. Мне кажется, что это все приколы. Я падаю на кровать. Прижимаюсь лицом к постели. Ноги на подушке. Прикусываю губу. Взгляд вокруг: западня. Крути камеру. Я лежу мертвой тушкой. Душа моя продана. Я сменяю настоящее на пластик. Я сменяю мать на пластиковые упаковки с жратвой и выпивкой. Я сменяю мать на таких же пластиковых людей, как и я. На пластиковых людей запчастей больше, чем на настоящих. В этой комнате тоже много пластика. Он какой-то вонючий. Но я к нему привыкаю. Запах той самой новизны от игрушек. Над потолком звенят колокольчики. Внизу шум. Это вокруг кровати ездит поезд. Он идет против всех теорий физики. Вокруг меня. Совершает какое-то движение. Крутится не он. Это так крутит меня. Я прикладываю руку ко рту. Надо просто слезть, добежать до двери. Там обязательно будут стоять Оболтусы, которые всё это сотворили. Но я не спускаюсь. А ты спустился бы? Я верчу головой. На мне всё ещё лежит этот самый снег. Обои, вырвавшиеся бешеной волной, стали водой, которая всплесками замерзла надо мной. По бокам от меня вода. Замерзшая волна, которая должна накатить на меня и утопить. Но пластик не тонет, разве нет? Я слышу шорохи в соседней комнате. Мужские голоса. Они мне вовсе не знакомы. Я замираю, усаживаюсь на кровати. В голове шум. Это все шорох железной дороги. Перед глазами в стиле старой пленки возникает поезд. Меня пронизывает. Я — шарнирная кукла. И в меня вставляют этот шарнир. Он проходит не там. Меня откидывает на спину. Я приподнимаюсь, хватаясь за голову и морщась. Затыкаю уши. И тут я сам погружаюсь в свой собственный кинотеатр. Я провожаю мать в престарелый дом. Мы садимся на поезд. Я её везу и говорю, что там будет лучше. Я плету ей в вагоне, что так сказал доктор. Её болезнь — старость. А лечение тут только одно — уход. Но мне некогда. — Тебе там будет лучше. Я не смогу сделать все то, что говорит доктор, — говорю я. Не смогу, мам. Мне, знаешь, как-то лень. Мы едем в этом поезде. В самое злачное место. Она растит меня одна. Без отца. Кто он? Мне известно. Она врет, что он погиб. Но я-то знаю, что он ушел от нас. Я даже помню его образ. До того, как он, швыряя меня об пол, уходит. Я всё это помню. Хотя мне и было года четыре. Я лишь забываю какие-то незначительные мгновения. Но не его лицо. Когда он швыряет меня об пол. Хочет избавиться, чтобы на его совести не висела мать-одиночка. Он уходит к женщине с сыном. У них потом рождается мальчик. Но тот умирает в возрасте десяти лет. Господь тоже держит весы справедливости. Я отговариваю сам себя, что мне не нужна квартира. Что я сплавливаю мать, якобы не могу учиться. Она вечно требует, ноет. Сейчас я на последнем курсе. Нас всех сорвали с места и посадили тут, в одном доме. Мы с матерью едем в это место. Я передаю её в руки людей. Которые, конечно, не ухаживают. Они просто играют на нервах престарелых. Они. Впускают их в комнату. Играйте, «дети». Вот ваши таблетки. К ним редко приходят родственники. Сначала нас родители сплавляют в детский сад. Не находя времени на наше воспитание. Кто-то усердно вешает лапшу на уши о том, что это место чему-то учит. Всё из-за недостатка времени. А потом некоторые сплавляют, словно в ответ, своих родителей. Всё из-за недостатка времени. Ко мне в комнату входит Шакал. Он, конечно, изумлен. Смотрит всё, что есть в этой комнате. Тогда вода оживает и затопляет меня. Я дрожу, обнимая свои колени. — За что вы были наказаны? — спрашивает адвокат. Я, сжимая губы, набираюсь сил. Я говорю: — Я отдал свою мать в престарелый дом и забыл о её существовании. Старой пленкой перед глазами проносится момент, где мать покупает мне одну машинку из этой коллекции, что слева. — Она там умерла, — строго и отчетливо произношу я. Мне позвонили в один день. Такие дни, как правило, люди называют обычными. В этот день, может, светило солнце, может, лил дождь. Постоянная потребность в кислороде становится наиболее острой. У тебя умирала мать? Ты тот, кто снимает меня, скажи, тебе говорили о смерти или ты сам видел её. Я не видел смерть. Я лишь слышал о ней. И сейчас, когда она умерла, мне лишь просто сообщают это. Говорят, что соболезнуют. Говорят, что мне нужно забрать вещи. И, конечно, забрать её. Я собираюсь. Всё нормально. Смерть естественна. И ты, и я когда-нибудь умрем. Это вполне нормальный процесс. Вот и она умерла. Я наливаю себе суп. Перед тем, как выйти из дома, сесть на поезд и отправится в это место, я решаю поесть. Я беру тарелку. Обычную, белую, с голубыми цветочками. Эту тарелку я особенно любил. Мать всегда наливала в неё суп. Супы я не переносил, но из этой тарелки я готов был есть всё, что она туда нальет или положит. Так и сейчас. Я наливаю суп. Половник. Два. Три. До тех пор, пока суп не начинает выливаться из тарелки. Я охаю, понимая, что задумался. Суп капает на носки. Я дергаюсь, разливаю его, затем швыряю тарелку об пол. Я не ем. Одеваюсь, не меняю испачканных носков. Забываю. Накидываю куртку поверх старой футболки. Выхожу из дома. После похорон внезапно появляются её родственники. О многих я даже не слышал. Толстая Тетя толкает меня и тычет пальцем в фотографию. Тональник, как масло, плавится от жары на её лице. Она улыбается мне кривой улыбкой, оголяя вставные позолоченные зубы. Говорит, что на этой фотке она с мамой. И она моя двоюродная тетка. Толстая Тетя говорит, что моя мать была хорошей женщиной. В гробу лежит совершенно не она. Её лицо исхудалое, измученное, руки тонкие и слабые. Всё то, что принадлежало моей матери, переходит ко мне. Толстая Тетя говорит, что нужно было передать квартиру её Толстому Сыну, так как она ему нужнее, а я бы сам себе жилье нашел. Поминки превращаются в нечто грязное. Все сидят и ждут, что им достанется по наследству. Ничего. В один миг моя мать превращается в конченую мразь. Все уходят. Никто никому не должен. Она мертва. Какая теперь разница, кто она? — Сколько вы там пробыли? — спрашивает адвокат. — Три дня. В этом доме, — я вздыхаю, поправляя волосы. — Шакал говорил с нами. О многом. Рассказывал о себе. О своей Пташке. Свинья лишь качался, закрывал лицо руками, и ныл, что он умрет тут с голоду. Еда закончилась на утро второго дня. Воду из крана Свинья пить не хотел. Шакал, хватая его за ворот, совал под кран. Странно, что убийца заставлял этого человека жить. — Как вы выбрались оттуда? — Нас спасли, — пожимаю плечами. Я говорю: — Свинью все искали. Он же личность известная. О нем спохватились в первый же день. Ну и, конечно, нагрянули к нам целой толпой. Вместе с полицией. Господина М. тоже поймали. Он сам сдался. Как только дописал свою книгу. Её, разумеется, не выпустили в свет. Там нет последней главы. Господин М. смотрит на меня. Я знаю, что судебное заседание — последняя глава в его книге. Он её допишет. И на полках книжного мы увидим его произведение. Про трех людей, запертой в комнате. Про трех реальных людей. За этой дверью стоят журналисты. Они набросятся на нас. На меня. Потом, когда в свет выйдет книга, то Господин М. получит долгожданную славу. Все в институте набросятся на меня. Скажут, что Страус — это я. Ведь по описаниям точно подхожу. А ещё все будут знать, что я был на этом суде. Врачи советуют мне уехать отдыхать. Подлечить нервы. Со дня, как нас всех заточили в том доме, прошел месяц. Я чувствую, как схожу с ума. Господин М. улыбается. Складывает руки точно так, как складываю их я. — Как вы поняли, почему ИМЕННО вас троих выбрал? — Господин М. Тут она, судья, называет его имя. — Лучше спросить, «когда» мы это поняли. Я сглатываю. Мне разрешают отвечать с места. Я, пошатываясь, держусь за край стола. Наступило утро третьего дня. Мы изнемогали от голода. Знаешь, этот голод делает людей безумными. Мне было наплевать. Я готов был ничего не жрать. Зато я прекрасно знал, что они сожрут слабого. Мне была страшна подобная смерть. Мне вспоминалась история про мальчика, которого съели. Корабль потерпел крушение. Спаслись только трое. Мальчишка и двое мужчин. Они, находясь в открытом море, конечно, проголодались. Они голодали неделю. Мальчишка был слаб. На него, что ли, напали. То ли ему откусила руку какая-то морская тварь. В итоге было понятно, что он умрет. Нужно было есть. И есть пришлось кого-то из троих. Эти мужчины были здоровы. А мальчишке нужна была медицинская помощь. Конечно же, таковой не последовало, ибо в шлюпке не было врачей. Было решено съесть его. Либо он умирает, а за ним умирает и еще кто-то из здоровых мужчин от голода, либо они едят его и надеются на спасение. Его съели, разумеется, так как он был слаб. Это было громкое судебное дело. Их обвинили в каннибализме. Но, с другой стороны, их действия понятны. Им надо было есть. Спасать свою жизнь. Либо умирает один, либо умирают двое или все трое. Но так мы рассуждаем, находясь, например, на месте Шакала. Или Свиньи. А если ты окажешься на моем месте? Ты согласишься с тем, чтобы отдать свою жизнь ради спасения двух других? Добровольно? Да ну. Не прикидывайся Матерью Терезой. Конечно, сходя с ума, мы не понимали, что несем. Огрызались и готовы были накинуться друг на друга. Избить, задушить. Мы гоняли себя в агонии голода. Безумие проникло в каждого из нас. Оно окутало нас тонкой пеленой изнутри. — На утро третьего дня мы услышали мобильник. Ни у кого из нас не было средства связи. И тут... телефон? Конечно, мы бросились в комнату. Этот звук исходил из-под матраса в зале. Шакал сорвался первый. Мы думали, что здесь есть кто-то четвертый. Или тут осталось от кого-то четвертого. Тело которого, наверное, спрятано от нас. Но нет. Это был просто мобильник. И вместо того, чтобы сбросить смску, набрать номер службы спасения, выбраться из этого дурдома, мы лишь кинулись читать текст. Какого же было наше разочарование, когда мы узнали, что телефон не имеет SIM-карты. Что текст, который высветился на дисплее — это лишь гребанное напоминание. Мы в западне. Шакал громко читает: — Хочешь есть? — мы оборачиваемся по сторонам. Ищем камеры в доме. Не находим. Тогда Шакал продолжает: — Потерпи. Скоро ты узнаешь, где есть еда. Вы все об этом узнаете. Но суть в другом. Поделишься ли ты едой с другими? Свинья орет, подбегая к нему и пытается вырвать телефон. Шакал резко толкает его на диван, чтобы тот не мешался. Он продолжает: — Ты — убийца. Сможешь ли ты стать человеком? Поделишься с убийцами едой? Тут телефон снова звонит. Приходит второе напоминание. Он открывает его. Мы, подойдя ближе, суем носы в телефон: — Шакал, вокруг тебя убийцы. Он смотрит то на меня, то на Свинью. — И почему подсудимый назвал вас двоих убийцами? — спрашивает адвокат. — По его словам, мы убили его Пташку. Пташка — моя бывшая девушка. Когда она пропала из института, то мне сказали, что она не смогла оплачивать учебу. Пташка росла в детском доме. Она всё время была одна. Я ни с кем не встречался. С ней я делал работы. Она мне помогала с учебой. Мы с ней крутили какой-то странный роман. Как говорится, секс по дружбе. Она меня не особо привлекала. Я её не любил. Но для учебы и для снятия напряжения она мне была нужна. Говоря о чем-то серьезном, она была послана мной куда подальше. Мы сидели в кафе, и она, отпивая кофе, заявила, что хотела бы всё превратить в серьезность. Хотя бы жить вместе, сказать всем любопытным, что мы не друзья, а реально встречаемся. В квартире покойной матери были мои другие телки. Я не мог её поселить там. Я использовал Пташку. После того, как я узнал, что она больна и ей нужны деньги на операцию, то я сослал её даже из клана друзей. Ей просто была нужна человеческая поддержка. Дура! Я убил мать, с хера ли мне печься о тебе?! Свинья должен был отдать деньги, которые ей выделило государство на лечение. Придумав какую-то справку, он послал их искать её. Пташке было отказано в финансировании лечения. Выделенных денег не хватило. Половину забрал Свинья. Я знал, что ей оставалось жить не так долго. Она пропала. Я и не вспоминал о ней. — Пошла нахер! — выкрикнул я в последний раз, когда она пришла ко мне за помощью. С ней нужно было всего лишь посидеть. В квартире были мои друзья. Они, поржав, пьяные, выперли её из дома. Она переводит деньги на счет института. Оплачивает первый курс. Больше она не появляется. Говорят, что она переводится в другой, более престижный. Дальше мне все равно. Наши преступления заключаются в том, что я убиваю её морально: использую её, лгу ей, посылаю. Свинья полностью отбирает у неё шанс на жизнь. Он не разбирается, чьи это деньги. Просто берет. — Все мы были объединены ей. Пташкой. — Закрой свой рот! — я падаю на пол. Ударяюсь головой. Не замечаю даже, как за секунду Шакал, спрыгнув с места, наваливается на меня. Получаю удар по лицу. Кулаком. Захерачивает он мне от души. Смачно. — Больно! — матерюсь, пытаясь столкнуть его, хватаясь за горло. — Ты мразь! Ты вшивый человек! Ты её убил! — в его лице страдание и злость. Дай ему сейчас топор, и он нас порубил бы. Там, стоя в комнате, Шакал читает: — Если ты отодвинешь этот диван, снимешь палас, то найдешь дверцу. Можешь открыть потайной ход. Это небольшой погреб. Там лежит настоящее охотничье ружье. Шакал перезаряжает его. — Можешь отомстить убийцам за свою Пташку. Это твой тест на вшивость, Шакал. Помнишь, она полюбила в тебе человека?.. Прояви истинного себя. Человек? Убийца? Другого шанса не будет! Выбирай! Приставы разнимают нас. У меня под носом кровь. Шакал с покрасневшим лицом садится на свое место. Его руки скрепляют наручники. Он дергается, рычит, как разъяренный зверь. Безумие. Оно погружает в себя всех нас. Безумие — это та самая волна, которая затопляла меня в комнате. Безумие и тут. Оно срывается из стен, потолка и пола. Мы полностью погружены в него. Безумие! Это тест для каждого. Шакал, догнав меня первого, приставив ко лбу ружье, смотрит мне в глаза. Он не выстрелил. Он запирается в ванной. Так скулят волки, которые теряют свою пару. Через несколько минут он начинает крушить там все. Он срывает дверь. Безумие в нем! Он бьет тот самый стеклянный столик в прихожей. Дает по морде Свинье. Он мечется по дому. До тех самых пор, пока нас не находят люди Свиньи. — Ты её убил! Сука! — он вновь срывается с места, отталкивая пристава, не давая застегнуть наручники. Сложенными руками он вмазывает. Безумие! Я падаю со стула, пытаюсь прикрыться. Он вновь бьет меня. — Ты испортил мне жизнь! — орет он. С момента смерти Пташки прошло три года. Ему сейчас сорок один, мне — двадцать три. Ему примерно двадцать один, когда мой отец уходит к его матери, старой суке. Эта дрянь, способная пропускать через свои постели толпы мужиков, после смерти мужа в Афганистане, протаскивает и моего отца. Моя мать — тихоня и дура. Женится он на ней по залету. Следовательно, я уже не желанен. Его старая сука, видать, забыв предохраниться, залетает от моего благоверного папаши, которые млеет от баб постарше. Между нами огромная разница. Но я знаю, что нас связывает. Господин М. не учел этого. Наверное, это случайность. Но если бы все узнали это, то книга была бы безумно скандальной. — Мой отец ушел к твоей шлюхе, — шиплю я, толкая его в ответ. Он душит меня. Сидя сверху, строго смотрит. Замирая. Я читал материны письма. Я слишком много знаю об этой семейке. Исход каждого из нас довольно трагичен. Мать была дурой. Так и прожила жизнь впустую. И сдохла в доме для престарелых. Пташка была брошена всеми. Умерла от наших рук. Как убить человека? Довольно просто. Шакал был обделен всегда. Он — свирепый убийца, который говорит, что трахать и убивать — его хобби. Просто хобби! За те три дня я слишком много узнал о нем. И он понимает, о ком сейчас говорил. Он, сжимая мое горло, пока нас разнимают приставы, знает, что у его отчима был сын. Это безумный круг. Все мы связаны друг с другом. Мы образуем нити, которые на концах переплетаются. Господь роняет весы справедливости. Каждому из нас выпал тест на вшивость. Я сажусь на свое место, прикладываю принесенную мне вату к носу. Этот тест на вшей проходят все в течение своей жизни. И, как не прискорбно, паразиты находятся у каждого. И каждый носит маленький грех. Внутри каждого из нас есть маленькая вошь. Та самая вошь, которая грызет кожный покров. Если капнуть, развести волосы, посмотреть на рядок между волос, то там ты и увидишь этого паразита. Одного большого, как у меня, или сотню, как у Свиньи или Шакала. И эти паразиты неизлечимы. Они проникают под мясо. И жрут уже там. Мне с этим паразитом жить. На мне два убийства. Только таких вшей закон не вынимает из человека. И мне не будет отведен срок. Я непричастен к тому, что говорит закон. За отказ от матери и посыла нахер больной девушки — закон не сажает. Я чешу затылок. Вошь потихоньку начинает есть меня.