Маленькая девочка со скрипкой

Прошлое. 10 лет назад

О нём гудел весь район. Жил он в соседнем дворе, но заговорили о парне недавно. Не разговоры, а пожар: Чонгук то, Чонгук сё. Его любили, обожали, боготворили. Ненавидели, боялись, презирали. Но никого он не оставил равнодушными. О Чонгуке не знал разве что слепоглухонемой. Нет, он не был бандитом, но местным авторитетом среди молодёжи — однозначно, кумиром девочек с пелёнок и до восемнадцати — безусловно. — А ты видела, видела, как он подтягивается на турнике? — спрашивала, азартно блестя глазами Каыль. — Ещё бы! — трясла непокорной гривой Джин-хо. — На него полдвора ходит тайком смотреть! На что там глядеть, я не понимала. В мои девять с хвостиком лет он казался мне страшным, хмурым и слишком взрослым. Каыль с Джин-хо в одиннадцать считали почему-то иначе. — Мала ты ещё, — вздыхала Субин и по-отечески похлопывала меня по плечу. Это страшно злило. С Джин-хо и Каыль нас роднил бунтарский дух. Только с подругами я могла быть настоящей, не прятать под панцирем своё настоящее «я». Это, что называется, дружба навечно. Джин-хо и Каыль — одногодки. Вместе в детский сад ходили, вместе в школу пошли, за одной партой сидели. Я на два года меньше, но до того, как разговоры о Чонгуке ворвались в нашу дружбу, мы были на равных. С некоторых пор у Каыль и Джин-хо появилась новая тема для разговоров — мальчики. Ну, и Чон Чонгук, конечно же. Они глупо хихикали, шушукались о чём-то своём. Я обижалась, злилась, не понимала их интереса. Не доросла, как они говорили. И тогда я придумала, как вернуть внимание подруг. Это был шаг в бездну. Я тогда не понимала, на что «подписалась». — А спорим, я сумею с ним познакомиться и даже подружиться? — Ты? — недоверчиво спросила Каыль и окинула меня задумчивым взглядом. Это было не презрение, а очень большое сомнение в моём личном обаянии и предприимчивости. Джин-хо ахнула: — Да ну, Хуан, перестань! Кто мы, а кто он? И вообще… Мама говорит, он бандит. Надо его десятой дорогой обходить, мало ли. Особенно девочкам. Джин-хо, как любая девочка из «приличной семьи», любила цитировать маму, а в глубине души мечтала нарушать всевозможные правила, но желательно без последствий. — Ты не обижайся, Хуан, но это без шансов, честно. У Каыль всегда всё было честно. И слишком прямолинейно. Пуля в лоб — и до свидания. — Это ещё почему? — нехорошо прищурилась я. Я бы ещё и руки в боки, и ножку бы отставила, но это слишком по-плебейски, недостойно «девочки из хорошей семьи с глубокими интеллигентными корнями». Хотя иногда хотелось выйти за рамки. Шагнуть за барьер. Сделать что-нибудь вопиюще-безумное. — Ну, ты себя видела? Дурацкий вопрос. Конечно. Каждый день в зеркале. Тощая, высокая для своего возраста. Две косы до лопаток, юбки до колена, и вечный футляр со скрипкой, что при ходьбе больно бил по ногам. — И что со мной не так? — сделала я шаг в сторону Каыль. Впервые в жизни мне хотелось вцепиться ей в волосы. Дожились. — Всё так, — замахала руками, как мельница — крыльями, Джин-хо. — Перестаньте, девочки. — Нет, ну если ей очень хочется, пусть попробует, — пёрла вперёд, как паровоз, Каыль. — Поставим сроки, забьёмся по рукам. Придумаем условия. — Попросишь у меня прощения, например, — я не собираюсь останавливаться, но сама пугаюсь собственной смелости. — Жаль, что ты не моя сестра, — мечтательно улыбается Каыль, — а то бы месяц вместо меня посуду мыла, или лучше три месяца. Мы больше спорили, кто кому и что будет должен. Зато в тот вечер я полностью перетянула внимание на себя. — Две недели, — это был мой срок, за который я должна была совершить невозможное. — Я прошу у тебя прощения, если выигрываешь ты, а если ты проигрываешь, то честно признаёшься, что дура, и десять раз угощаешь нас мороженым. Вот такой смешной была цена моего безумства. Вспоминая то время, сейчас я думаю: какие мы были глупые. И как неумело корчили из себя взрослых. А у самих, как говорится, ни рожи ни кожи. Зато гонора и дури — выше небес. Это были полные адреналина дни. Пару из них я потратила на то, чтобы отправиться на соседнюю улицу. Нужно же было с чего-то начинать. А я не представляла, как можно пересечься с самим Чонгуком, да ещё внимание его привлечь. Но признаваться вслух, что я дура, не хотелось, поэтому через три дня я превратилась в шпиона. Не очень умелого. Но зато, как мне казалось, отважного. Как много, оказывается, может узнать одна праздно шатающаяся девочка со скрипкой. Через неделю я знала, когда Чон Чонгук выходит на улицу, с кем встречается, куда ходит. Я вдоволь налюбовалась, как он бегает по утрам и подтягивается на турнике. Почему-то мне казалось: он бахвалится, выставляет себя напоказ. Ведь у всех нормальных парней этим можно заниматься дома или в спортивном клубе.

***

И Чонгук ходил в один из них — какой-то полуподвал, где большие мужики (так мне казалось) таскали «железо». Время утекало, а я так и не придумала, как подступиться к основной задаче. Каыль была права: я ничем не могла его привлечь. Те девушки, что на него цеплялись, обладали неоспоримыми преимуществами: они созрели, как сочные персики, а я — прямая палка. И на то, что я девочка, указывали лишь юбка да косы. Зато я была гибкой, как кошка, хитрой, как лиса, изворотливой, как гадюка: мне удавалось бродить за Чонгуком тенью, но, к сожалению, это не приближало ни на шаг меня к выигрышу в споре. До часа «Х» оставалось четыре дня. Наверное, мне бы пришлось признаться, что я дура, и кормить подруг мороженым, если бы не случай. Как всегда, я следила за ним из-за угла. И ломала голову. Подойти? А что спросить? А если он меня высмеет? А если пошлёт? Нет-нет, нужно сделать что-то наверняка. Этими мыслями я истязала себя не первый день, но ничего умного в голову не приходило. Я уже вторую неделю прогуливала музыкалку. Учительнице позвонила и сказала, что болею. Меня мучила совесть, но отказываться от безумного спора я не собиралась. И тут я услышала это. Тяжёлое дыхание. Цокот когтей по асфальту. Волосы на затылке встали дыбом. Ещё не оборачиваясь, я знала, что там, позади. Это, высунув язык, неслась огромная собака. Взвизгнув, я пулей бросилась вперёд. Летела, ничего не соображая. Чуть не сбила с ног объект своей тотальной слежки, а затем, бросив скрипку, чайкой взлетела на высокий каменный забор, опоясывающий «Жёлтый дом» — так в народе называли краеведческий музей. Собака, конечно, туда достать не могла, хоть и прыгала, и клацала зубами. Но мне уже было всё равно. Под ногами крошился старый бетон. Одно неверное движение — и я свалюсь. Ушли звуки, краски, ощущения: я боялась высоты. Панически. До боли во всём теле. Я видела только одного человека. Того самого, что на почти две недели стал моей персональной головной болью. Видела, как он отогнал пса, а тот, завиляв обрубком хвоста, присел на свою мускулистую жопу. Наблюдала, как Чонгук задрал голову. — Ты слышишь меня, эй? — доносилось словно из преисподней, будто сквозь сто слоёв рыхлой ваты. — Посмотри на меня, слышишь? Я и так смотрела на него во все глаза. Неужели он не видит? Кожаная куртка. Джинсы. Кроссовки. На лицо Чонгука я глядеть боялась. А потом он распахнул объятья — раскинул руки, как крылья. — Прыгай! — приказал. — Я поймаю! «Вот ещё. Ни за что!» — подумала я и, зажмурившись, сделала шаг вперёд. Прыгнула.