Маленькая девочка со скрипкой

Настоящее время

Мне хватает мужества посмотреть ему прямо в глаза. Когда на меня накатывает, я смелая, очень смелая. К тому же, его я никогда не боялась. Разве что в особо страшные моменты. И то это был страх не за себя, а нечто на уровне инстинктов. Он иногда — слишком мужик, чересчур первобытный, как животное. Думаю, это не изменилось с годами. — Чонгук, — приподнимаю я бровь, — а не пошёл бы ты подальше? Вот сейчас, именно сейчас мы вышли на нужный уровень общения. Он немножко дотянулся до меня, я чуть-чуть опустилась вниз из приторно-возвышенного замка. — Только с тобой, Эль, — показывает он в улыбке зубы. Мы расстреливаем друг друга глазами, но я понимаю: детство закончилось, сейчас всё по-настоящему. И я уже хочу спросить, какое он имеет право заявляться среди ночи и качать права да ещё таким наглым и самоуверенным тоном, когда раздаётся осторожный стук в дверь. — Хуан? — спрашивает мама, и я закатываю глаза. Её опека душит, и я считаю дни, когда можно будет уехать из дома. Более того: хочется уйти и не вернуться. И, кажется, моё желание было слишком сильным, раз небо послало мне Чонгука в качестве избавителя. Если что, это сарказм, но в данное мгновение я занималась тем, что волокла его к шкафу-купе, а он вначале покорно шёл, а потом резко воспротивился. Понял, чего я хочу. Черты его лица исказил гнев. Ничего, потерпит. — Хуан? — ещё раз спрашивает мать, и я вижу, как осторожно опускается ручка вниз, а я панически вспоминаю, закрыла ли я дверь. Но я закрылась. Сделала это автоматически. В последнее время не терплю, когда нарушают границы моего личного пространства. — Всё потом, — шепчу я одними губами и всё же проталкиваю его в отделение с верхней одеждой. Там просторно, но для него низковато. — Я не одета, мам, после душа. Что ты хочешь? — спрашиваю, оттягивая время и не желая открывать дверь. — Пришла узнать, всё ли у тебя в порядке. Ты не зашла ко мне. Где взять сил, чтобы ей противостоять? — У меня всё хорошо, и я очень хочу спать. — Ты мне не откроешь? Я принесла тебе горячего молока. В последнюю секунду я прячу тюльпаны, что принёс мне Чонгук. Они не белые и не жёлтые. Нежно-желтоватые, как крем-брюле. Моё любимое мороженое. Он помнит. И это удивительно. Я точно знаю: он не купил первые попавшиеся цветы. Он выбирал. Он всегда отличался скрупулёзностью в мелочах. Мама входит осторожно. Стакан молока она держит в левой руке на маленьком круглом подносе. Я вижу, как цепко она оглядывает мою комнату. Контроль. А молоко — предлог. Но чего-то подобного я от неё и ожидала. Но наглости пройтись и заглянуть во все щели у неё не хватает. Она лишь напряжённо бросает взгляды на ванную комнату, где по-прежнему горит свет. — Как прошёл вечер? — спрашивает она заранее заготовленный вопрос. — Замечательно, — фальшиво улыбаюсь ей, — но давай поговорим завтра. Если бы я хотела, то зашла бы к тебе, когда вернулась из клуба. — Тэхён тебя провожал? — она пододвигает ко мне стакан и кивает головой. Я должна сделать хоть глоток, иначе она не отстанет. И я покорно беру стакан. Пью молоко с мёдом. Это вкусно, но приторно. Придётся ещё и воды выпить, чтобы избавиться от этого вкуса. — Да, конечно, — отвечаю и думаю: а если бы я сказала «нет»? Она бы звонила Тэхёну и отчитывала, что их сын — невоспитанная свинья? — Это всё? — Отдыхай, — вздыхает она. — Спокойной ночи. А затем, кинув ещё один взгляд в сторону ванной, самым естественным тоном спрашивает: — Можно я вымою руки? Липнут от мёда. Вымазалась, когда готовила тебе молоко. Браво. Она всё же нашла способ, чтобы засунуть нос туда, куда я, по её мнению, кого-то прячу. Видимо, она всё же слышала наши с Чонгуком голоса. Я пожимаю плечами и делаю приглашающий жест. Из ванной мать возвращается быстро. Может, предложить ей посмотреть под кроватью? Она уходит, а я выключаю верхний свет и зажигаю ночник. Из шкафа злой, как чёрт, вываливается Чонгук. — Я тебе что, пацан по шкафам ныкаться? — шепчет он яростно. Хорошо хоть не кричит. Понимает, что мать может вернуться. Если мы будем разговаривать шёпотом, то нас никто не услышит: стены толстые и звукоизоляция отличная. — Извини, — прошу я прощения, абсолютно не чувствуя никакой вины. Мне забавно. И его ярость вызывает улыбку. Он вспыльчивый, но отходчивый. По крайней мере, со мной. Я любила в нём незлопамятность и умение не копить обиды годами. — Никогда больше, слышишь? — его дыхание задевает моё лицо. Мы стоим слишком близко друг от друга. Полшага — и я могу коснуться его грудью. Или протянуть руку и притронуться к его лицу. Конечно же, я ничего этого не делаю. — Не входи в окна, не будешь застукан, — спокойно возражаю я. Чем больше он бесится, тем спокойнее я становлюсь. То, что происходит сейчас, нравится мне гораздо больше, чем до этого. Мне, наверное, нужно выдать маме приз. Она сломала барьер отчуждённой холодности, который Чонгук почему-то установил между нами. Хотя этого стоило ожидать. Он всегда старается выбирать линию и гнуть её до последнего. — Куда бы я ни вошёл, я не собирался прятаться! Он сейчас не очень соображает, что говорит. — Если бы ты не собирался прятаться, то вошёл бы в дверь — раз. А во-вторых, не спрячь я тебя, сейчас бы разразился скандал, и ты бы всё равно ушёл. Так что давай ты остынешь и успокоишься. Он вдруг затыкается. Фыркает. И меня затапливает с головой его обаятельная улыбка. Это он тоже умеет. Переключаться. — Ты права. Я не хотел с ней сталкиваться. Не хотел скандала. Ты же знаешь: она терпеть меня не может и не дала бы поговорить. Планка упала и башню сорвало. Я ещё никогда не сидел по пыльным шкафам у девиц, к которым залазил в окна. Вот теперь у меня слетел «стоп-кран». — Мой шкаф не пыльный, а я тебе не какая-то там девица. Я знаю: у тебя их было без счёту, и ты всех покорил, победил, победун хренов, но ещё одно слово — и я заеду тебе пяткой в челюсть. — А сможешь? — снова улыбается он, но уже немножко виновато и примирительно. Уже да. Я могла бы и ногу ему на плечо положить легко. Гибкость у меня оказалась выше всяческих похвал. Правда, ему уже не суждено было об этом узнать. После того случая я увлеклась единоборствами. Даже не так: стала фанатом. В некотором роде. Вначале вынужденно, а потом увлеклась. В каждом деле нужно искать кайф, как говорит мой дед. И я стараюсь находить. — Будем проверять мои навыки контактного боя или всё же закончим наш разговор? Я никуда не собираюсь с тобой ни уходить, ни убегать. И уж тем более, никто не вправе забирать меня как вещь. Я не марионетка, Чонгук. А ты не кукловод. Я вижу, как гаснет его улыбка. Как из глаз уходят искры. Как опускаются уголки его губ. Он из мальчишки, каким я его помню, резко превращается в мужчину «под тридцать». Нет, у него не вырастает животик, не появляются морщины. Просто меняется взгляд. Такого Чонгука я не знаю. И не уверена, что хочу узнавать. С испугом думаю, что, наверное, Тэхён понятнее и привычнее. Пусть скучнее, зато без вот этой мрачной тьмы, что проступает в чертах человека, которого я когда-то хорошо знала. — У тебя нет выбора, Эль. А я сюда пришёл не в игры играть. Я открываю рот, чтобы возразить, но Чонгук убивает меня наповал всего двумя словами: — Кракен вернулся.