Маленькая девочка со скрипкой

Он наклоняется, целует меня в щёку. Это… неожиданно. До взрыва в груди, до грохота сердца, что бьётся прямо в ушах. Я глохну. Слепну на миг от вспышки эмоций. А когда прихожу в себя, его уже нет. Есть лишь запах его одеколона — терпкий и мужской. Будоражащий такой. Вот, наверное, почему мать шарила глазами по комнате, — как будто мне больше не о чем думать сейчас! Она, наверное, тоже его учуяла — запах Чонгука. Хоть и шестое чувство тоже никто не отменял. У матери моей оно развито настолько сильно, что порой кажется: разговоры о третьем глазе не враньё. У моей, например, он точно существует. Я бреду к окну, как старуха. Закрываю его, пытаясь не думать, как он там, мой Чонгук. Нужно было хоть телефон его взять. Так было бы спокойнее. Я бы точно знала, что он благополучно прошёл карниз и слез вниз. Но, может, без телефона и лучше — нет соблазна позвонить и услышать его голос. С глухими нотками, низкий. Неповторимый голос Чон Чонгука. Я раздеваюсь и натягиваю удобную пижаму с мишками. Падаю в постель. Кажется, ещё недавно мне хотелось спать. А сейчас сна ни в одном глазу. Зато есть воспоминания, что накатывают волнами, унося меня далеко-далеко. Так далеко, что мне кажется: я всё это придумала сама. Ничего не было. Есть только фантазии ненаписанной мной книги…

Прошлое. 10 лет назад

— Ты его попросила скрипку поднести, а он прикололся и сделал? А может, ты ему заплатила? — допытывается Каыль. И каждый её вопрос — обидный. Настолько, что я готова зареветь. Я так старалась, музыкалку пропустила, следила из-за каждого угла за Чонгуком — и вот, пожалуйста: она мне не верит, хотя собственными глазами видела, как он меня домой провожал. Хотелось обозвать её дурой и ударить, но я сдержала слёзы, только носом мрачно шмыгнула. — Не веришь — не надо. И ещё много чего наговорить хотелось. Тоже обидного, злого. Бежать хотелось, что-то доказывать, прямо сейчас. Я даже развернулась и побежала. Так, что ветер в лицо. Мчалась раненой ланью, только небо колыхалось перед глазами — больше я ничего не видела. Летела на набережную. Шум волн всегда меня успокаивал. Моё личное лекарство. Здесь хорошо переживать всякие разные неприятности или обиды. Осень. Промозгло и сыро. Природа хмурится — настроению моему под стать. Слушая шум моря, глотая прорвавшиеся на волю слёзы, я вдруг решила: больше не буду никому и ничего доказывать. Не буду больше выскакивать из шкуры, чтобы выиграть этот дурацкий спор. Я и так его почти выиграла, а мне не поверили. Ну и плевать. Подумаешь! И как-то стало спокойно. Впервые за последние две недели. Будто камень с души упал. Я вернулась к своей привычной жизни: школа, музыкалка, дом. Изредка — погулять с подругами во дворе. Точнее — с подругой. С Каыль я перестала разговаривать, хоть мы и таскались везде втроём. Она игнорировала меня, я — её. И никакие дипломатические переговоры, что вела Джин-хо, не могли нас примирить. Каждая из нас думала, что права. А Каыль ещё считала, что за проигранный спор нужно отвечать. Дудки. Ведь с Чонгуком я познакомилась по-настоящему. Он нашёл меня сам. Через неделю или дней десять. Просто поджидал возле музыкальной школы, прислонившись к кубу, где гордо восседал каменный лев. — Привет, — вышел из тени внезапно, и я испугалась. А он, наверное, увидел. — Не бойся. Просто шёл мимо. Думаю: дай узнаю, как там Эль поживает. — Привет, Чонгук, — пропищала в ответ. Я казалась себе неуклюжей. У меня сразу будто четыре ноги выросло. И о каждую из этих ног бился футляр со скрипкой. — Давай помогу, — вздохнул он и протянул руку. Не знаю почему, но я оробела тогда. Смутилась. Наверное, не ожидала, что он вдруг возьмёт и появится. Сам. Мне даже бегать не пришлось. И вообще я о нём забыла. Это было, конечно же, враньё. О нём забыть невозможно. Особенно после того, как почти две недели я за ним гонялась. — Не надо, вот ещё, — пролепетала и попыталась спрятать скрипку за спину. Чонгук вздохнул и отнял у меня инструмент. Он шёл медленно и молча. Я плелась рядом и не знала, что сказать. Большой он и я — тощий воробышек. — Хочешь кофе или чаю? — обернулся вдруг Чонгук ко мне. От неожиданности я кивнула. Я вообще есть хотела. Целый день голодная. Он улыбнулся и потянул меня в кафе. Крохотное, на несколько столиков. Взял мне кофе с молоком и пирожки — большие, жареные, пахнущие вкусно-вкусно. Один с капустой, другой с картошкой. — Знаешь, в чём секрет поедания таких пирожков? — светил весёлыми глазами он. Я не знала, но смотрела заинтересованно. — Нужно их кусать попеременно. Тогда ты будешь есть картошку с капустой, а это вкусно. И я, наплевав на все приличия, кусала оба пирожка поочерёдно. Это действительно было вкусно и здорово. А ещё в них было очень много начинки. И горячий кофе с молоком — класс. А может, я просто изголодалась, и поэтому испытывала наслаждение, набивая желудок. Или потому, что Чонгук сидел напротив, улыбался и нёс какую-то полную чушь. И так не хотелось уходить из тепла и уюта, расставаться с атмосферой маленького кафе, где зажигали фонари на стенах, а на стол ставили толстую свечу в кованом подсвечнике. Воображение рисовало средневековье, звон мечей… Жаль, музыка здесь звучала современная. Не вязалась с атмосферой и духом этого местечка. — Сыграешь мне на скрипке? — спросил он, когда мы уже вышли и направлялись в сторону белеющих пятиэтажек. — Не сейчас, позже? — Я ещё плохо, — призналась неохотно. — Это вообще мама захотела. — А ты? — живо обернулся Чонгук. — Чего хочешь ты? — Не знаю, — пожала плечами и задумалась. Он меня озадачил. Потому что выяснилось: у меня и желаний особых нет. Всё какие-то мелочи. Велосипед, например. Но мама считала, что девочке гонять на велосипеде неприлично. По простоте душевной я это на него и вывалила. Он не смеялся, но улыбка играла на его губах. То шире, то почти пряталась в уголках губ. — Жаль, что осень, а то бы я научил тебя кататься. Да, не погоняешь, когда лужи и грязь. Да и не очень-то хотелось — подумаешь. А то пачкаться ещё. А потом выслушивать упрёки от мамы. Про маму я ему тоже проговорилась. — Строгая она у тебя? — Очень! — закатила я глаза. — Может, это и неплохо, — отвёл он взгляд. Я сглотнула. О его матери ходили разные слухи. Болтали, что она пьёт, хоть и из приличной семьи. Родители её были уважаемые люди, а она — вот… Паршивая овца. Всё это и многое другое я почерпнула, пока околачивалась возле дома Чонгука, ломая голову, как с ним познакомиться. Кладезь информации, конечно, — старушки на лавочках. Эти знали всё и перемывали кости соседям с завидной регулярностью. Нередко — по кругу. Им никогда не надоедало. — Ладно, уговорил, — разрушила я неловкую паузу. — Так и быть, сыграю тебе. — Сделай милость, королева, снизойди, — сыронизировал Чонгук, но по-доброму. — Только если будешь хорошо себя вести, — подыграла я ему. — Буду, — снова улыбнулся он, но уже немного грустно. — Скоро буду очень послушным. Меня в армию скоро забирают. — Боишься? — удивилась так, что даже рот открыла. Чонгук, о котором легенды слагают, боится идти в армию? — Не за себя, — дёрнул он плечом и замер, глядя куда-то в пространство. Больше он не улыбался. Между бровей залегла складка, лицо стало жёстче на несколько мгновений. Затем он тряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли, и снова посмотрел мне в глаза. — Но всё как-то образуется, правда? Я кивнула. Ему очень нужна поддержка — вот что я поняла. Обычная. Потому что он сейчас не могучий Чонгук, а просто… человек. И как у каждого из нас, у него есть хорошие и плохие дни, свои горести и радости. Обычные. А он вовсе не идол, возведённый на пьедестал людской молвой. — Всё будет хорошо, — пообещала я и вложила свою ладошку в его, большую и надёжную, горячую и шершавую. — Пойдём. И мы шли. По вечерним улицам, разглядывая фонари и обходя осторожно лужи. У Чонгука изо рта шёл пар, а у меня отчаянно мёрзли уши. Но шаг я не убыстряла: мне хорошо было идти рядом с ним рука в руке.