Маленькая девочка со скрипкой

Настоящее время

— Может, останешься ещё на пару дней? Нет, мама, спасибо. Я и так еле выдержала, чтобы не сорваться. А сейчас меня из города и ещё кое-что гонит. Страх. И ведь не расскажешь ей, не объяснишь. А ещё Чонгук… вообще табуированная тема. — Ты же понимаешь: мне нужно уехать. Сессия на носу. Мать вздыхает. Не такой доли она хотела единственной дочери и была бы счастлива, если б я бросила институт и сменила его на другой, более престижный. Но мне это не нужно. Страшно понимать: я живу двойной жизнью. Приличной — для мамы и общественности и настоящей — как придётся. Но приличная девочка Хуан — манекен с душой чайки, что спрятана под мёртвой пластмассой. И счастье, когда удаётся вырываться на волю. Раньше это происходило с подругами, пока я была совсем мала. Чуть позже — с Чонгуком. Сейчас я научилась жить самостоятельно, в другом городе, и не хотела возвращаться домой навсегда. Здесь меня держали дед и, как ни странно, отец. Он подкаблучник. Тряпка. Но не потому что это черты его характера. Папе безразлично. Он в своём мире, ему там хорошо. А всё остальное он свалил на мать. Удобно, когда есть тот, кто пройдёт по ступеням, по которым не хочется подниматься. Но если нужно, он умеет показывать и характер, и зубы. Четыре года назад меня спас именно он, а не мать со своими вечными контролями и подозрениями. Поэтому я отца любила со всеми его недостатками и тараканами — таким, какой он есть. Каждый раз мама собирала меня, как на Северный Полюс: к моей спортивной сумке с вещами прилагалась торба с едой. Я молча несла сей крест: доводы рассудка разбивались о стену упрямства. Привычные хлопоты, приправленные голосом Чонгука, что бился в моей голове и не хотел уходить. Для того, кто вчера ночью хотел меня забрать, он очень не расторопен. Ни слуху ни духу. И, кажется, меня это огорчило. Дважды звонила Джин-хо, один раз — Тэхён. И никаких следов Чонгука. Словно растворился в пространстве и времени. А может, мне всё вчера привиделось? Но о том, что ночная встреча всё же случилась, напоминали тюльпаны, ложью отвоевавшие место на моём столе. Поезд отправлялся поздно вечером. Меня провожали мать с отцом и — неожиданно — Тэхён. — Не забывай звонить, — наставляла меня мать, на вокзале найми такси — не таскай сумки сама. Сверху, в пакете, — еда для поезда. Она бы мне ещё про шарф напомнила, чтобы я горло не застудила, и туфли в дождь. Я слушала её в пол-уха, кивала, и вдруг она заткнулась. Фонтан наставлений иссяк. Я даже проморгалась. Обычно она выкрикивала последние ценные указания, гонясь за поездом. — Тэхён, как приятно вас видеть! — пропела мать, расцветая пышной розой. Как она в лакейском поклоне не склонилась — удивительно. Но злилась я не на мать — она как раз вела себя предсказуемо. Вывел меня из себя Тэхён. Иногда мужчины поступают непробиваемо тупо. — Не удержался, не сердись, — поправил он прядь, упавшую мне на глаза. Естественный жест, от которого меня в дрожь кидает. Одно хорошо: мать больше не читает нотаций. Тэхён вместе с отцом загружают мои сумки в вагон. До отправления — ещё несколько минут. Они мне кажутся слишком долгими. Неосознанно я вглядываюсь в вокзальный свет. Я уезжаю, а Чонгук так и не объявился. Не пора ли выкинуть его из головы? — Хуан, если захочешь, я приеду, — бормочет Тэхён и смотрит на меня слишком преданно. Это мешает мне его оттолкнуть. Не хватает духу. Он всё же живой, настоящий. Очень хороший. — Не беспокойся. Всё у меня замечательно, — бодро улыбаюсь ему, целую в щёку и собираюсь зайти в вагон. Но Тэхён не даёт — притягивает к себе и целует. Я слышу, как тихо ахает мать. Отец, наверное, смотрит куда-то в сторону, снова погружённый в себя. Он умеет отключаться. У нас даже машину мама водит. Это поцелуй, когда ничего не чувствуешь. Просто чужие губы на губах, а я терпеливо жду, когда это закончится. Может, не то время и не то место. Вчера, у подъезда, было куда круче. — До встречи, Хуан, — касается он пальцами моего лица, и я наконец-то заскакиваю на подножку вагона. Машу им рукой — Тэхён, маме и папе, что стоят чуть поодаль. — Идите уже, девушка, — ворчит на меня толстая проводница, — через минуту отправляемся. Я кидаю последний взгляд на перрон. Нет, ничего не изменилось. Никто не бежит, опаздывая. Никто не желает меня забрать с собой, как было сказано вчера. Я иду в свой плацкарт. Там пара — муж с женой, уже пожилые. У мужчины — верхняя полка, и по хищному взгляду его половинки, я догадываюсь, что меня будут обрабатывать. Своё нижнее законное место, вероятно, мне придётся отдать мужчине с лысиной в виде тонзуры, но думаю об этом вяло, хоть и без всякого энтузиазма. Я боюсь высоты. Даже такой небольшой, как вторая полка в поезде, но спорить со стариками не хочется. Я для них молодая и резвая, что, по сути, правда. Поезд наконец-то трогается. Я ещё не чувствую облегчения: мне стыдно оттого, что каждый раз я испытываю нечто вроде счастья, покидая и город, в котором родилась и выросла, и родных. Я уже морально готовлюсь к разговору с пожилой четой, когда та же хмурая проводница заполоняет собой пространство и хриплым недовольным голосом бурчит: — Ошибочка вышла. Накладочка. Это место уже занято, берите вещи и пройдёмте со мной. Я открываю рот, собираясь скандалить. Тётка, сидящая напротив, огорчается. А проводница, предвидя бурю, гаркает, как солдафон: — Тихо, я сказала! Не беспокойтесь! Устроим как в лучших домах Парыжа и Лондона! Она споро хватает мою сумку, забитую едой, и мне остаётся лишь покорно, забрав остальные вещи, плестись за ней в конец вагона, где она передаёт меня в руки другому проводнику. Уже в этот момент я заподозрила неладное, особенно когда попала в купейный вагон. В такие моменты я торможу. Впадаю в какое-то оцепенение. Мне бы тревогу бить, а я иду, как овца на заклание. К счастью, у него открыта дверь. И я сразу вылавливаю знакомые черты. — Спасибо, — говорит он проводнику, и тот, поставив мои вещи, уходит, а я без сил прислоняюсь к двери. — Испугалась, Хуан? И тогда я оживаю. Прихожу в себя. — Я тебя убью, Чонгук, — произношу тихо, но от души. Он улыбается широко. В глазах его плещется озорное веселье. Весело ему. Шуточки. В его стиле. Дешёвые, но эффектные понты. — Я же сказал, что заберу тебя. А ты думала, я забыл?