With a Conquering Air

Белый Волк приглашает Лютика через день после долгожданного отъезда реданских дипломатов. К удивлению барда, Эскель скидывает кучу пергамента на стол перед ним, а Белый Волк негромко произносит: — Договор, который они подготовили. Проверь его. Есть подводные камни? Лютик должен признать: ему невероятно льстил уровень проявленного Белым Волком доверия — как к преданности барда, так и к его политическим и социальным навыкам. Он склоняется над столом и начинает тщательную проверку каждой страницы, отыскивая среди витиеватых строк пункты, имеющие двойное толкование. На третьей странице предложенного договора он находит первую, и, вероятно, не последнюю, потенциальную проблему. — Полюбуйтесь, — указывает Ведьмакам Лютик, и они подходят ближе, чтобы взглянуть на лист пергамента из-за его плеча. Теплое дыхание Белого Волка касается шеи Лютика сбоку. — Если вы подпишете это, в Каэр Морхен прибудет не меньше дюжины реданских дворянок, чтобы попытаться заключить с Вами брак, и они не перестанут прибывать, пока Вы не переотказываете каждой даме или не найдете кого-нибудь из другого государства. — Не заинтересован в браке, — рычит Белый Волк. — Неужели они решатся приехать, даже несмотря на репутацию нашего Волка? — немного удивленно спрашивает Эскель. — От каждого из дипломатов за версту несло страхом все время их пребывания. Лютик фыркает: — Ради возможности заполучить Владыку Севера? Найдется множество знатных дам, готовых хоть искупаться в духах, чтобы скрыть запах страха. — Его все равно можно учуять, — бормочет Белый Волк, и продолжает несколько секунд спустя: — Ты не пахнешь страхом, — добавляет он будничным тоном. — Неужели? — Раньше пах, — хмыкает Белый Волк, распрямляясь, но не отходя назад. Лютик чувствует исходящее от него тепло, такое, будто он стоит недалеко от разожженного очага. — Больше нет. — Что ж, да, непросто бояться того, кого собственная дочь использует для занятий скалолазанием, — отвечает Лютик, намеренно сохраняя легкий тон голоса. — Хм, — Белый Волк звучит скорее весело, чем раздраженно, что Лютик считает личной победой. Он возвращается к проверке договора и находит еще три пункта, сулящих неприятности — самый последний является попыткой выдать Цири за внука короля Визимира. Должно быть, это оказалось вписано в договор уже после приезда дипломатов. Геральт и Эскель издают низкий рык, как только узнают об этом. Лютик самостоятельно вычеркивает пункт из договора, нажимая на перо так сильно, что пергамент рвется. — Довольно, — Лютик отбрасывает последнюю страницу и выпрямляется. — Думаю, Вам стоит составить свой договор и затолкнуть его им в глотки, мой господин. Потому что этот — дерьмо собачье. — Хм, — хмурится Белый Волк. — Геральт. Лютик поворачивается к нему, чтобы непонимающе моргнуть. — Что? — Мое имя, — говорит Белый Волк. — Не «мой господин», — он машет рукой в сторону стола, обводя ей тихий кабинет. — Ты учитель Цири. Мой советник. Брось это дерьмо с «моим господином». Тебе не под стать. Лютик не позволяет своей челюсти упасть на пол, но очень близок к этому. — А, — произносит он, зная, что его голос дрожит, но не имея возможности хоть что-то с этим поделать. — Хорошо, мой… Геральт. Белый Волк поднимает брови, очевидно развеселенный оговоркой Лютика, и бард чувствует, как вспыхивает жаром его лицо. Хотя Белый Волк ничего не говорит, а Эскель достаточно милосерден, чтобы скрыть смешок за фальшивым кашлем. — Так что, мы составляем свой договор? — спрашивает Эскель, а Лютик пользуется этим предлогом, чтобы с огромным облегчением оторваться от взгляда золотых глаз Белого Волка. — Наверняка лучшее решение, — Лютик сгребает в кучу пергамент и начинает записывать. — Я знаю, что вы хотите продвигать законы о свободе и безопасности сверхъестественных существ, поэтому нужно поставить это во главе договора. В реданской писанине эти законы — один из самых незначительных пунктов, и я готов поспорить, что они собирались отказаться от них во время будущих переговоров. Чему еще вы хотите отдать приоритет? — Откуда ты, черт побери, знаешь обо всем этом? — удивляется Эскель и хмурит брови, глядя в сторону кипы пергамента. — …О законах, защищающих права нелюдей, или о политических уловках в них? — Об обоих, — отвечает Белый Волк… Геральт. — Обо всем. — Боюсь, трудно пропустить то, что вы, как тонна кирпичей, сваливаетесь на голову каждому, кто доставляет неприятности сверхъестественному, — говорит Лютик, глядя на Белого… Геральта. — И, кажется, я уже говорил, что изучал семь гуманитарных наук в Оксенфурте, в том числе историю и политику, наравне с музыкой. Нам же нужны разносторонне развитые дворяне, верно? — Ха, — поднимает брови Эскель. Бел… Геральт секунду раздумывает над этим, а после слегка пожимает плечами. — Как бы то ни было, что еще вы считаете наиболее важным в договоре, кроме защиты сверхъестественных существ? — Лютик возвращается к пергаменту. — О, и, думаю, пакта о ненападении. Хотя, говоря откровенно, каждый, кто попытается вести с вами войну, полный идиот. С другой стороны, верхушка Редании в последние несколько лет не впечатляет своими интеллектуальными способностями… Геральт фыркает: — У них каша вместо мозгов, — говорит он. — Раз отпустили тебя. На мгновение Лютик теряет способность говорить — настолько он шокирован. Румянец возвращается назад, и, вероятно, на его пурпурных ушах можно было бы пожарить яйцо. Это был комплимент, откровенный, простой и понятный, и Лютик не представляет, как мириться с тем фактом, что ему сделал комплимент Белый Волк. — Точно! — в конце концов восклицает Лютик, зная, что оба Ведьмака могут учуять, насколько он смущен и обрадован, и решает игнорировать это, как, надо надеяться, это делают они. — Абсолютно! Большинство из них идиоты. Значит, пакт о ненападении — хорошая идея. Тогда нам нужно вписать другие пункты, которые вы считаете наиболее важными, а потом мы сможем добавить в кучу всякие незначительные пожелания, от которых можно будет неохотно отказаться на переговорах, чтобы выглядеть щедрыми и уступчивыми, при этом отстояв то, что действительно вас волнует. — Хитро, — одобряет Эскель. — Давай впишем приемлемые формы дани. Мы не хотим, чтобы они подумали, будто то, что ты оказался действительно нужен здесь, позволяет им отправлять кого угодно. Лютик понятия не имеет, как мириться с тем, что Ведьмаки открыто говорят о его ценности. Он вписывает в договор «приемлемая дань — не люди» и подавляет дрожь в голосе: — Хорошо. Что еще? __________ В течение следующей недели Лютик задерживается в кабинете Белого Волка, практически единолично занимаясь составлением договора, который они готовы хоть силой запихать в глотку Визимира. Примерно тогда Лютик к собственному ошеломлению — и радости — осознает, что стал одним из главных советников Белого Волка. Это подтверждается на одном из ужинов, когда Эскель берет Лютика за локоть, тащит за собой к главному столу и усаживает справа от себя, всего через одно место от почти-трона Геральта. Ни один из Ведьмаков за Волчьим столом не против сдвинуться на одно место в сторону — по крайней мере, Лютик не замечает в них недовольства; Ламберт, теперь сидящий по правую руку от него, просто ухмыляется, лениво и самодовольно, и говорит: — Чудно, теперь мне не придется беспокоиться о политическом дерьме, пока я, мать вашу, занят гребаным набиванием желудка. Лютик ужинает, ведя разговоры с Эскелем и Ламбертом, а после приема пищи поет. Только после того, как Геральт уводит Цири спать, Ламберт глубоко увлекается игрой за столом школы Грифона, а Йеннифэр и Весемир заводят о чем-то спор, Лютик наклоняется к Эскелю и говорит настолько тихо, насколько это возможно в зале, наполненном шумными воинами: — Зачем? — Хм? — Зачем… пересаживать меня? Зачем делать меня советником? — шепчет Лютик. — Ах, это, — Эскель с улыбкой откидывается на спинку кресла. — «Теперь вы вряд ли можете жаловаться на то, что я предан королю, намного более достойному, чем Визимир». Звучит знакомо, правда? — О, — выдавливает Лютик, чувствуя, как его уши снова начинают краснеть. — Не знал, что ты это слышал. Эскель хихикает: — Я, Йен, Весемир… половина Волчьей школы… — он фыркает. — Ты отлично ладил с Цири, но это могло быть вызвано инстинктом самосохранения, или чувством долга, или даже любовью к детям. Ты весь год давал нам хорошие советы, а еще помогал Трисс, но, эм, это могло быть вызвано желанием оставаться достаточно полезным, чтобы тебя не выгнали, или вроде того. Однако это. Ты не лгал. Ты предан Волку. Это делает тебя одним из членов стаи. — О, — повторяет Лютик. — Да. То есть, да, я предан Волку, — теперь это так. Год назад, когда его только привезли сюда, он был в ужасе, но год — это большой отрезок времени, а Белый Волк… Геральт… он… Что ж, слухи о Владыке Севера, которые гуляли по Редании, — это абсолютный бред. Он не безжалостный монстр; он завоевывает мир не ради собственного удовольствия, богатства, не чтобы удовлетворить свою жажду крови; он не злой. Геральт — хороший человек, хороший отец, хороший король, даже если сам ненавидит, когда ему напоминают о том, что, технически, он теперь возглавляет королевскую семью. Геральт заботится о своем народе: как о тех, кто живет внутри Каэр Морхена, так и о тех, кто занимает завоеванные им земли. О людях и нелюдях, о молодых и старых. Белый Волк беспощаден на войне и милосерден в мире, добр ко всем, хотя и скрывает это за грубостью, сердитостью и суровостью золотых глаз, взгляд которых до сих пор каждый раз прожигает Лютика насквозь. Это причина, по которой Лютик уже завершил половину песенного цикла о Геральте и запланировал написать по меньшей мере еще дюжину песен. Геральт — муза, о который каждый бард может только мечтать. Он красив, величественен, опасен и добр, более притягателен, чем все, кого Лютик когда-либо встречал. Геральт все еще пугающий, но в какой-то момент это стало успокаивать: солнце садится, сменяясь луной, а Белый Волк заставляет своих врагов убегать в страхе. Но Лютик ему не враг, он стоит за спиной у самого Страха, защищен им и толстыми стенами Каэр Морхена. — Ага, мы знаем, — почти нежно говорит Эскель. — И раз уж ты теперь в стае и обладаешь знаниями и умениями, которые нам неподвластны, мы нуждаемся в тебе как в советнике Волка. — О, — отвечает Лютик. Ему стоит придумать в ответ что-то другое, другой звук, передающий его удивление и медленно растущий восторг. — Это… это большая честь. Правда. Эскель смеется и встает, хлопая Лютика по плечу: — Надо достать тебе медальон, — задумчиво произносит он. — Если сюда снова приедет кто-нибудь из дворян, у них не должно сложиться ложное впечатление о тебе, — он выходит из зала, напевая то, в чем бард с восхищением и радостью узнает «Осаду Ард Каррая». Лютик сползает по креслу и медленно моргает на кружку эля, прижимая к груди пальцы. Каждый Ведьмак носит медальон, а люди, принятые Ведьмаками одной из школ, иногда получают свой собственный — небольшой и незачарованный — в знак преданности. Йеннифэр, Трисс и Цири с гордостью носят свои медальоны школы Волка на шее. Большинство человеческих воинов носит подвески с головой медведя, грифона или мантикоры. Хотя Лютик на самом деле никогда не задумывался о том, что когда-нибудь получит свой медальон. Символ вольчей школы, отмечающий Лютика как человека Белого Волка на всеобщее обозрение. Да поможет ему Мелитэле, он желает этого — желает до невероятия горячо. Белый Волк заявил на него права, а Лютик доказал свою преданность и теперь хочет носить символ этой связи напротив своего сердца, чтобы каждый видел его. Что ж, Лютик находит эту новую часть себя удивительной. __________ Когда на следующий день после обеда Лютик заходит в кабинет Белого Волка, на столе, заваленном пергаментом, уже лежит медальон. Очевидно, его отлили совсем недавно, он ярко поблескивает в свете факела. Лютик бережно касается его подушечкой пальца, почти опасаясь, что он до сих пор обжигающе горячий, но металл холодит пальцы. Геральт что-то гудит себе под нос и поднимает медальон за цепочку. Лютик склоняет голову и чувствует, как тяжесть и прохлада металла оседают на его груди. Во всем этом нет особенной церемонии — хотя Лютик ее и не ожидает. Ведьмаки, насколько он может судить, не слишком любят подобное. Лютик осторожно убирает медальон под сорочку, чтобы тот не мешал ему во время работы. Металл вскоре нагревается до температуры тела, а его необычный вес становится привычным настолько, что этой же ночью, ложась в постель, Лютик оказывается почти удивлен, заметив медальон на своей шее. Это кажется таким правильным, будто Лютик всю жизнь носил его — будто должен был носить. Лютик сжимает на нем ладонь, твердо решая, что больше никогда его не снимет. __________ Обычно Лютик купается утром, до завтрака; в это же время на источниках бывает и Трисс, и большинство слуг, поэтому бард привык начинать день с легкого разговора или дружеского соревнования на выносливость в самом большом и по совместительству самом прохладном бассейне. Пока он ни разу не победил Трисс, но когда-нибудь ему это удастся. Этот обряд впервые нарушается спустя две недели после того, как Лютика пересадили справа от Эскеля. Он искупался утром, как и всегда, но потом Цири настояла на том, чтобы заниматься скучными уроками истории на улице, раз уж это так необходимо. Если бы Лютик не согласился, она стала бы чрезвычайно несговорчивой, а снаружи был такой чудесный день, поэтому Лютик взял ее с собой на прогулку по лугам вокруг замка, а там, разумеется, оказалась огромная лужа. Лютик спускается к горячим источникам, передает умеренно раскаивающуюся Цири в руки Йеннифэр и обнаруживает, что впервые с момента его прибытия в Каэр Морхен, выбрал тот же час для купания, что и Ведьмаки после утренней тренировки. Поэтому вокруг… вокруг много обнаженных Ведьмаков. К счастью, по словам Трисс, они предпочитают по-настоящему горячие бассейны, вроде того, в который Лютик однажды отважился опустить стопу, чтобы тут же поспешно высунуть ее, потому что он искренне не хотел свариться заживо. Лютик без проблем находит себе местечко в одном из терпимо горячих бассейнов, ополаскивает волосы и расслабленно откидывается на гладкий край. Ламберт плюхается рядом с ним несколько минут спустя: — Что за херня с тобой случилась, лютик*? Выглядишь так, будто тебя протащили за волосы по луже грязи. — Ты близок к правде, — с сожалением отвечает Лютик. — Цири случилась. Ламберт хохочет, привлекая внимание полудюжины Ведьмаков. К удивлению Лютика, его тихий бассейн быстро становится оживленным: Эскель, Обри, Гвельд и — что странно — Геральт скользят в воду рядом с ним. — Маленькая катастрофа добралась до тебя? — спрашивает Гвельд, смывая с волос Лютика кусок грязи, который тот еще не успел выполоскать. — Она отыскала чрезвычайно глубокую лужу, — Лютик ухмыляется рыжеволосому Ведьмаку. — Думаю, Цири могла бы даже искупаться в ней. — О, это та, что на северном пастбище, — хихикает Эскель. — Хорошо, что вы все же решили не нырять — на дне обитает бледзигер*. — Чего? — пищит Лютик. — Вы позволили болотному монстру жить настолько близко к вашему… — он обрывает себя на полуслове, замечая, что все Ведьмаки, за исключением Геральта, начинают ухмыляться. — О. О, теперь я знаю, что у вас есть чувство юмора, — ворчит Лютик, не настолько раздраженный, насколько хочет казаться, а Эскель только громче смеется. — Мы очистили местность от большинства опасных тварей несколько лет назад, — поясняет Гвельд. — Если вам кто-то и встретится, детеныш с легкостью сможет защитить тебя. — Пф, — фыркает Лютик. — Не думаете ли вы, что я могу защитить ее? В ответ он получает пять сомневающихся физиономий. — Против хитрозадых дипломатов и политических ловушек, определенно, — спустя мгновение говорит Эскель. — А вот от чего-то более физически опасного, чем особо агрессивная курица… — он замолкает, слыша возмущенный писк Лютика. — Хм, — Геральт приковывает к себе все взгляды. — Он мог бы расправиться по меньшей мере с гусем. — Я абсолютно не понимаю, быть мне польщенным или оскорбленным, — сообщает Геральту Лютик. — Польщенным. У гусей тяжелый нрав, — торжественно произносит Геральт, и морщинки в уголках его глаз подсказывают, что он наслаждается этим — наслаждается поддразниванием Лютика. Бард не может остановить ответную улыбку. — Как-то меня укусил один из них, — задумчиво произносит Гвельд. — У засранцев зубы на языке. — Брехня, — отшатывается Ламберт. — Быть, блять, такого не может! — Нет, правда, — убеждает его Гвельд. — Эти говнюки просто отвратительны. Они шипят! Как гребаные гадюки! — Не может, блять, быть, что у них на языках есть зубы, они же птицы! — восклицает Ламберт, и Лютик подтягивает к себе ноги, когда Гвельд, оскорбленный сомнением в своей честности, прыгает через бассейн, чтобы толкнуть Ламберта на дно. Вода начинает беспорядочно плескаться, и Лютику в лицо бьет особенно бурная волна. К удивлению барда, его обхватывают за талию рукой и подтягивают к боку, зажимая между огромным телом и бортиком, чтобы ему не прилетело со стороны борющихся. Лютик протирает глаза от воды и удерживает свой рот закрытым только невероятным усилием воли: Ведьмак, защищающий его от творящегося хаоса, — Геральт. Взгляд золотых глаз опускается на Лютика. — Все в порядке? — бормочет Геральт. Лютик безмолвно кивает, боясь заговорить пересохшим горлом. В этот момент он определенно ближе к Белому Волку, чем когда-либо раньше; плечи Ведьмака словно стена, служащая укрытием от внешнего мира, его золотые глаза теплые и опасно притягательные, а рука, поддерживающая Лютика за талию, похожа на стальные оковы. — Спасибо, — спустя несколько мгновений выдавливает Лютик. Геральт постукивает пальцем по медальону на шее Лютика, теплый металл касается его кожи. — Я должен защищать своего барда. — Премного благодарен, — кивает Лютик. — Знаешь, я не уверен, что купание с Ведьмаками хорошо сказывается на моем здоровье. Геральт смеется. Это потрясающе восхитительный звук. Лютик хочет услышать его снова. — Неужели? Эскель и Обри между тем вытаскивают Ламберта из-под воды, чтобы отправить его в полет до глубокого бассейна, расположенного чуть вдалеке. Он падает туда с гигантским всплеском и визжит, а остальные Ведьмаки весело выкрикивают всякую брань в суматохе. Гвельд всплывает на поверхность, сплевывая воду, и вылезает из бассейна, чтобы присоединиться к Ламберту; Эскель хватает его за лодыжку, и затаскивает обратно, вызывая очередную волну. Геральт склоняет голову, чтобы снова закрыть Лютика от воды. Бард чувствует себя очень маленьким, заключенный в клетку между стеной и телом Геральта… нет, не заключенный в клетку. Защищенный. — Да, — кивает Лютик. — Если только я неожиданно не отращу жабры. — Хм, — говорит Геральт и стряхивает с волос воду, капли которой изящно переливаются в свете. Он до ужаса красив. — Жаль, — он отодвигается и дает Лютику вылезти из воды. — Иди обсохни, маленький жаворонок. «Маленький жаворонок?» — бормочет себе под нос Лютик, входя в сухой грот с бронзовым зеркалом. Никто в Каэр Морхене не звал его так раньше. Чаще всего его звали «бардом», «лютиком», когда Ламберт был в дерьмовом настроении (что происходило почти всегда), «маленьким цветочком», когда Йеннифэр хотела подразнить его (что происходило большую часть времени), но… «маленьким жаворонком»… Это нравится ему гораздо больше. Ему нравится, когда Геральт называет его так. «Жил на ветке жаворонок. Без конца он пел. Волк под этой веткою бел, как снег, сидел.» О. О, боже. Лютик моргает своему отражению в бронзовом зеркале, расчесывая волосы. О, блять. Похоть — это одно. Лютик готов бросить вызов каждому, кто имеет глаза и при этом не испытывает к Геральту хоть толику похоти. Но влюбленность это… очень, очень глупо. Маленький жаворонок. О, боже.