Если что, исчезай

      В четыре утра в Лондоне холодно, а около воды ещё и влажно, шелест волн успокаивает, а тишина вокруг умиротворяет, хотя иногда с другой стороны реки и слышны отголоски суеты не утихающий ни на минуту. Ей не уснуть, акклиматизация, смена часовых поясов, откровенности и смена курса сбивают её с собственного ритма, опять надо подстраиваться, опять искать себя. Всё кажется нереальным, фальшивым и пластмассовым, словно сделай один неверный шаг, заметь закономерность, декорации падут и она вдруг окажется в мире Трумана* и всё покатится к чертям. Только вот она пока не может понять куда смотреть и стоит ли вообще искать эти зацепки, что-то внутри неё просит оставить эти попытки, просит остаться на месте, дать случайности случиться, а дальше будь что будет. Двенадцатилетняя девочка внутри неё просит себя плыть по волнам, отдать бразды правления единственному в её мире человеку и просто тонуть. И она покорно тонет. Тонет в собственных чувствах, которые все шесть лет были заперты, от которых, как ей казалось, она уже успела остыть. С детства брат был единственным человеком, которого она хотела слушать и видеть, все остальные шли вдогонку: мама, папа, школьные друзья.. Все были второстепенными обывателями, у Джима всегда была лидирующая позиция. Крошкой Джейн обожала, когда брат усаживал её на колени и начинал читать сказки, так в покое она могла сидеть часами, вслушиваясь в голос брата, украшающий любой рассказ своей чувственностью. Так проходили дни за днями, на ночь он укладывал сестренку спать, ожидая пока её сон станет глубоким, а дыхание размеренным. Когда Джейн подросла и ей было лет пять, по ночам её одолевали кошмары и в слезах она всегда находила в себе силы добежать до комнаты брата, по тёмным коридорам их небольшой квартирки. Там, прячась под его одеялом, она скрывалась от ночных кошмаров и криков родителей в тёплых объятиях. Между ними всегда была загадочная связь, которая иной раз пугала всех окружающих, Джим знал все что происходило в её душе, он знал, когда сестре плохо и когда хорошо, зачастую он сам был инициатором её настроения. Когда пропал отец, их мать сходила с ума от горя. Джейн была совсем малышкой и иногда, забывшись, она задавала вопросы об отце, от чего женщина начинала пылать от злости и часто в сердцах поднимала руку на девочку. От сумасшествия матери спасал лишь Джим, что рьяно защищал сестру, таская её повсюду с собою. Связь между ними становилась более ощутимой и Джейн льнула к брату, отдавая ему всю свою любовь, всё что было у неё. В какой-то момент их мать перемкнуло и она увидела то, чего не было в головах детей, она увидела то, о чём Джейн мечтает теперь, но не тогда. Сейчас она с горечью вспоминала то, как ей не хватало брата в интернате, где каждый воспитанник был наполнен своими кошмарами, которые рвали их души на части. Джейн была одной из них, но у неё было преимущество, за которое дети наказывали её, у неё была вера в то, что Джеймс появится вновь что бы укрыть сестру от всего мира в объятиях. Эту веру убили, но сейчас сидя на холоде в его пальто, она с наслаждением вдыхала лёгкий аромат его парфюма, думая о том, что мать хоть и была сумасшедшей, но она словно видела то, что будет твориться с ними после неё. Словно она знала как дочка будет взращивать эту ненормальную любовь к брату.       Стул с грохотом возвращается на четыре ножки, инстинктивно она подаётся вперед, упираясь руками в железный столик, возвращая себе равновесие, а мысли в тело. На дворе ночь и она притихает, с пару секунд не шевелясь, вслушиваясь в тишину что теперь режет слух. Качаться на стуле всё же больше не решается, кутаясь в пальто что не греет, устремляет взгляд к небу. В городе оно другое, не такое как на бейсбольном поле в Сан-Франциско, здесь оно высокое и звезды едва видны. В доме слышны шаги в гостиной, за открытой дверью. Он уехал через пару часов после прилёта и только что вернулся. Она, конечно же, не ждала его, так совпало, но ей нравится мысль о том, что он будет думать иначе. Скорее ей нравится, что он будет о ней думать. Хочется всё отмотать назад, хочется, что бы не было разлуки. Шаги приближаются, в ней поднимается ил со дна. — Почему не спишь? Вопрос больше для привлечения внимания, нежели для вопроса, просто обозначиться «я здесь». Голос у него уставший, вялый и только по медленному вопросу можно понять насколько он устал. В лунном освещении можно разглядеть только блеск в глазах и его силуэт. Он отодвигает стул, стоящий за Джейн, садится как можно ближе, упираясь головой ей в плечо. Она сидит не шевелясь, слушая его размеренное дыхание. Осознавая свою роль и примиряясь к ней, вспоминая, а спал ли он в самолёте? Ей кажется, что ответ на вопрос написан на его лице: нет, не спал. Чтобы привлечь его внимание, пошевелить плечом и он отстраняется, тяжело вздыхает выпрямляясь, потирает переносицу. С той стороны реки доносятся лишь отблески света фонарей, луна спряталась за тучи, но ей не надо видеть его лицо что бы понять, что он устал и что так просто он не пойдёт спать. Он будет ждать пока она тоже не решиться уйти с мороза, поэтому, чтобы не сидеть в тишине, и ещё потому, что ей нравится его слушать, она спрашивает первое, что приходит ей в голову. — Расскажи ещё что-нибудь про родителей. — Голос её его успокаивает, отстраняет из этого мира. В темноте она находит его ладонь на столе и утыкается в неё сначала подбородком, а после губами, оставляя теплоту своего дыхания на его пальцах. Это слегка щекочет ему нервы, заставляя размышлять о верности своего решения, найти для неё место в его жизни. Чем ближе объект безумия, тем сильнее хочется им завладеть. Он только представляет, но пальцы предательски дёргаются, как бы он схватил её за подбородок и завлёк куда-нибудь себе под рёбра, впитал бы её в себя чтобы она навсегда осталась его частью. Но он дышит ровно, хотя сердце набивает ритм. Рассказ начинает издалека, лениво вспоминая то, что сам слышал только из рассказов. Родители их познакомились, когда обоим было по пятнадцать лет, они оба были из Балбригган (а) и часто в последствии возили туда детей на выходные. В восемнадцать женились, через год взяли ипотеку, купили маленькую однокомнатную квартирку в Дублине и перебрались туда. — Ещё через год у них появился я. Дублин стал надоедать отцу, поэтому он часто уезжал на охоту, — Джим наклонился к сестре, говоря чуть тише с придыханием, уткнувшись носом в её плечо. — Когда он возвращался, они выгоняли меня на улицу и однажды после одного из таких приездов случилось чудо. У меня появилась ты. Холодные комья снега попадают ей за воротник, тают от тепла её тела и стекают внутрь по шее, растворяясь на ложбинке между грудью. Он рассказывает о псе, которого подарили ей на первый день рождения и о том, как этот пёс больше полюбил Джима, нежели её. Под столом она находит рукой край его пальто и тянет на себя, зачем-то целует его в открытую ладонь, на которой лежит и отстраняется, от чего Джим выпрямляется, хватая её за руку в темноте. Чтобы не исчезла, не растворилась в этой темноте. Тепло на щеке всё ещё греет, ей кажется, что остался красный след. Хочется чуть больше тепла, хочется, чтобы он согрел, хочется стать снова его маленькой сестрёнкой, которую он брал с собою в кровать как любимую игрушку. Мысли начинают вязнуть в воспоминаниях, а внутреннее желание украшают ласковые поцелуи брата в детстве в знаки неподобающего внимания. Почему-то она вспоминает как под конец мама ругалась на него за эту крайнюю заботу и ей вдруг непреодолимо хочется получить ещё одну порцию подобных воспоминаний. Не раздумывая встаёт с места, лишь для того что бы сесть к нему на колени, чувствуя, как он напрягается, на секунду даже сбивается дыхание, она ощущает это под своей ладонью что упирается ему в грудь, но он с радостью укрывает её в своих объятьях. Как раньше. Голова на его плече, и теперь она видит его профиль в темноте, видит ласковую улыбку и чувствует, как его пальцы сжимают её за ляжку через пальто — придерживает, иногда непроизвольно поглаживает горячей ладонью, от которой всё ещё горит след на её щеке. Джеймсу не сконцентрироваться, не начать дальше рассказывать про собаку, её запах такой родной и близкий, от неё пахнет заботой, пахнет домом, пахнет родством и такой податливостью что это дурманит мысли, ведь она сама льнёт к нему, обдавая жаром своей нежности. — Я помню этого пса, он укусил меня в день рождения. Давящие пальцы на её ляжке уплывают чуть выше к бедру, но исчезают, так и не достигнув цели, ей даже кажется, что он сейчас и вовсе заставит её сесть на место. Но несколько пуговиц на пальто расстёгиваются и Джейн стыдливо прячет глаза, утыкаясь Джиму в шею, пока его рука скользит по атласной ткани, сжимая её бедро — не удержался, она бессовестно выдыхает глухой стон ему в шею. — Я за это отомстил, — Под его пальцами сквозь атласную ткань, можно различить едва уловимый слегка выпирающий шрам на её ягодице, что он несколько раз обрисовывает пальцами и выжидающе замирает. Ждёт, когда она дёрнется, поддастся на его руку на своём бедре, когда её губы сомкнуться на его шее, ведь он чувствует обжигающее дыхание. Но она лишь мнёт его рубашку под своей ладонью и он слышит, как она улыбается и не поддаётся, поднимает голову с его плеча. — Кофе?       Свет режет глаза, но он сразу понимает, что на ней его пальто. Видимо нашла в прихожей. Она расстёгивает его, но не снимает. Ему не надо долго думать почему пальто всё равно остаётся на ней, слишком короткое платье пеньюара. С мыслью о том, что завтра надо надеть именно это пальто, Джим следит за сестрой. Она плывёт на маленькую кухоньку что скрыта среди стеллажей и он за ней, разглядывая со спины в ней образ матери. У неё были длинные чёрные волосы, слегка волнистые и такие же непослушные, как и у сестры, в воспоминаниях всплывает как отец после ужина помогал матери мыть посуду и ласково гладил её по волосам. Садится за стойку, помечая себе в воображаемом ежедневнике, провести по её волосам рукою. Пока она ставит кружки в кофе машину, в воздухе повисает бодрящий запах и тишина, что длиться не долго. Джейн мало, хочется ещё его внимания и желательно ещё вернуть его руку на свою ягодицу. У неё красивые, темные, блестящие глаза, а после мороза ещё и красные губы, которые притягивают его внимание. Словно из сказки, как будто таких не бывает. Он угадывает этот её заигрывающий взгляд, потому что знает его, он не раз встречался с этим же взглядом в зеркале, когда увлекался. Вот и Джейн сейчас чрезмерно увлеклась, это заводит, ему и осадить её хочется и не нарушить ту квоту доверия что она так в открытую выказывает ему. — Что-то ещё хочешь узнать? — Лениво интересуется он, устало потирая лоб. — Во что ты играешь со мной? Джеймс мнётся и она это видит, но ждёт хоть бы малейшей эмоции на его лице. Знака, который даст ей право на эту тянущую боль внизу живота и ощущение (всё ещё) его ладони на своём бедре. Если на улице она не поддалась, то теперь не поддаётся он, скептично вскинув на неё взгляд. — Ты о чём? На ногах сложно стоять, поэтому, как только обе чашки кофе готовы, она залезает с ногами на кухонный островок подальше от брата, потому что ей мерещится что её слабость можно разглядеть под пальто. Взгляд цепляется за его пальцы, что поглаживают край кружки, тело тут же реагирует на разыгравшуюся фантазию, от чего её всю пробирает мелкая дрожь, еле заметная. Его взгляд режет, изучает, он по-прежнему играет и только взглядом признаётся. Не в силах терпеть напор она проигрывает, смотрит в бок изучая гостиную, по щекам предательски расползается краснота от приятной боли внизу живота. За окно всё ещё ночь, часы тихо отмеряют недостаток сна, через пару часов восход и надо бы уснуть до наступления рассвета, чтобы не мучится, но она уйдёт из кухни последняя, чтобы не упасть в грязь лицом. Они мирно допьют кофе в полной тишине. Джеймс ослабит галстук, расстёгивая верхнюю пуговицу и подойдёт к сестре, от чего Джейн несомненно смутится ещё больше. Одна его рука придержит её голову пока губы будут накрывать в целомудренных поцелуях её лоб, а вторая рука как бы в невзначай скользнёт под пальто и пальцы пробегутся чуть выше от коленки, оставляя после себя цепную реакцию из мурашек, которые убегут выше, концентрируясь внизу живота. Он скроется за дверью своей спальни, куда по его особым указаниям ей нельзя входить, хотя, выключив везде свет и повесив его пальто на место, она с минуту помучается возле его двери и, наконец, скроется за своей.       Пока ещё темно, пока ещё живот так сладко тянет, а его последний поцелуй жжёт лоб. Рука соскользнёт от груди вниз по животу и как только пальцы коснуться возбуждённого клитора, она прогибается, закрывая глаза. Представляет и в её воображении он практически осязаем, она делает пальцами первый оборот вокруг клитора, ощущая, как его ладонь накрыла бы грудь, как влажный рот оставил бы на шее колье из поцелуев и наконец развёл бы ей ноги что она так стыдливо сейчас сводит вместе, мешая себе. Обороты нарастают и Джейн выдыхает его имя практически беззвучно, но всё равно напоминает себе, что надо быть тише. Соски напрягаются от возбуждения и прохлады комнаты, его рука бы была теплой, требовательной и властной, сжимая небольшую упругую грудь, ловя ритм её возбуждения. Рождается желание нарушить табу, без стука и всяких других прелюдий пойти в комнату напротив и просто взять то, чего хочется больше всего. Наполнить себя им, наконец-то получить эту его ладонь между своих ног, а вторую руку на грудь, или даже шею, губы к губам и стон. Слышать его желание в живую. Она с трудом дышит, ловя губами прохладный воздух пустой комнаты. Чувствуя, что концентрация всего её возбуждения усиливается, становится невыносимой, с каждым оборотов пальцев она исчезает из комнаты, она тает как снег, всего лишь от мысли о нём. Проникая пальцами внутрь себя, два-три оборота пальцев вокруг оси и слегка подмахнув себе бедрами, она растекается от экстаза, кончает.       Утро оборванное, отвратительно холодное. Нижнее бельё влажное с ночи и неприятно липнет к телу, мысли запутаны, голова тяжёлая. Минут двадцать просто лежит, уставившись в потолок, жить с ним невозможно, однажды она сорвётся и мысль о срыве и запретной спальне, что пахнет им, опять начинает раздувать пламя. «А может быть и стоит сорваться?». За дверью слышны лёгкие шаги и новостной канал, хотя он быстро замолкает, как только Джейн распознаёт голос диктора. Халата у неё нет и переодеваться она не станет, сначала ванная, до которой хотелось бы добраться незамеченной. Прежде чем выйти и строго направиться в ванную, что расположена дальше по коридору она собирает несколько вещей из сумки что так и не распаковала по приезду. — Доброе утро, — Сначала идёт его голос, потом рука на талии и вторая рука на её предплечии, а после взгляд в глаза и Джейн тут же заливается краской. Он в одних пижамных штанах, стоит близко, пахнет свежестью, от чего она снова расплывается в неадекватном поведении блаженной улыбки и сводит ноги вместе, ощущая, как напрягается всё внизу. Он улыбается ей и она видит в его улыбке всё, что он хочет сказать, но он смущенно опускает глаза и глядя на её вещи в руках, отпускает сестру из объятий, уступая дорогу в ванную. — Ты позавтракаешь со мной? Она кивает не поворачиваясь, исчезая за дверью в ванную, а он видит её тень в щёлке между дверью и полом, замирает. У него в этом смысл жизни. Помучить окружающих, но мучить её какое-то иное удовольствие. Всё, что было связано с ней, всегда было чем-то другим, воспринималось совершенно иначе. Нет, он не испытывал к ней жалость, как и не испытывал её к кому-либо другому. Ей шло всё, что не шло другим. Она была прекрасна в слезах, прекрасна в гневе и даже в своих страстях, она была его отражением, его кровью во всех смыслах этого слова. Сейчас же она была его маленьким подарком на рождество, что он случайно нашёл под ёлкой и всё ещё силился его не открывать, дождаться какого-нибудь особого случая. Завтрак стоял на барной стойке, в целом кухня была такой крошечной, что занимала процентов пять от гостиной, так что позавтракать можно было только на баре. Джеймс, к её радости, уже успел облачиться в рубашку и брюки, хотя для домашнего завтрака в компании сестры это было даже слишком официально. Мысли о прошлой ночи всё ещё стреляют где-то в паху, поэтому ей не хочется смотреть ему в глаза и она разглядывает цветные колечки хлопьев, тонущие в молоке. Забавы ради, она топит их ложкой, чувствуя на себе пронзительный взгляд. Он мог бы и лучше постараться в детстве. Нет, не в детстве, в прошлой жизни, он готовил ей произведения искусства на завтрак, заливая фрукты йогуртом. Так же в обязательную утреннюю программу входил горячий какао и поцелуй в макушку, а ещё это его доброе протяжное «доброе утро» и оно действительно становилось добрым. Сейчас всего лишь хлопья. Читая некое разочарование на её лице, Джим медленно потягивает кофе. — Фруктов не было. — Ты знаешь всё, о чём я думаю? Этот вопрос с подвохом и он читает это в её хитрых глазах с прищуром, но она скорее всего не сразу сама осознаёт свою игру. Когда её щёки наливаются румянцем, а глаза чуть округляются и она вновь утыкается в тарелку перед собою, Джим хрипло расхохотался, смущая сестру ещё больше. Кружку со звоном ставит на стол, а сам он подвинулся чуть ближе, сейчас бы не переиграть. — Ты о вчерашнем? На его лице ни тени сомнения, он абсолютно добродушно улыбается, смотрит прямо и открыто с неким вызовом. Она сама себя предаёт, шумно выдыхает, с испугом смотрит в его сторону, куда-то в плечо, не в глаза, сейчас стыдно. Ей чудится что он знает, как ночью она выдыхала его имя, а его двойник живущий в её голове, творил всякие непотребности. Всё тело наполняет необъяснимая волна жара, грудь вздымается чуть выше, а повисшая тишина и его пристальный взгляд больно ёкает внизу живота, опять. Брюнетка откуда-то находит в себе силы остыть, не сдаваться так сразу, повоевать за себя. Остывает она и внешне, от прежнего смущения остается лишь краска на щеках, и блеск в глазах, а губы уже расплываются в улыбке, уже наиграно смущенной. — Нет, о сегодняшнем, дорогой. Ему хочется с острить, отбить этот мячик, пока наблюдает как острый язычок облизывает губы, а чужая рука забирает его чашку с кофе. Нагло. — Ты, кстати, не умеешь целоваться. Её улыбку не скрыть за краем чашки и она даже не пытается притвориться смущенной. Ему это в ней нравится, заставляет протягивать к её рукам свои руки, заставляет хотеть к ней прикасаться, но он сидит смирно, хотя и знает, что зрачки постепенно расплываются. Она хохочет не долго, но даже Мориарти растянуто ухмыляется, весь наготове сказать очередную колкость. — Что, всё так ужасно? — Нет. — В привычной ему манере растягивает Джим, — Просто ты безучастна. — Это как? — Заводит Джейн, уже зная куда всё движется. Джим поддаётся, лениво улыбается перехватывая у неё из рук свой недопитый кофе, пересаживаясь на стул что стоит напротив неё. Улыбка всё ещё играет на его лице, когда он манит её пальчиком чтобы она наклонилась чуть ближе, примером подаваясь вперед. «Я покажу.» В его выдохе запах кофе. Она касается губами его губ, блаженно исчезая из этого мира, но лишь до тех пор, пока его пальцы на шее не отрезвляют, он отстраняется даже не сомкнув губ. Просит приоткрыть рот, давя большим пальцем на подбородок, она послушная. Свет на баре низкий, они оказываются ровно под прожектором, видны его расплывшиеся вширь зрачки. Он выжидающе ждёт, а после целует лишь губами, поверхностно, так, словно если бы это было кино, хотя под конец её воздуха в лёгких он слегка углубляет поцелуй, сам подавшись к ней ближе. Если бы это была не игра, если бы он не хотел довести её до безумия, он бы уже уложил её на эту столешницу что разделяет их, но сейчас это игра, сейчас он только заманивает брюнетку. Впереди ещё свод правил которые ей придётся принять, если хочет остаться под его светом. А она хочет и он это знает. Знает, потому что видел её глаза вчерашним вечером и слышал, как она не решилась войти, прежде чем уйти к себе. Она отстраняется сама, разрывает поцелуй шумно и быстро вдыхает воздух. Она бы ушла обратно в нирвану, но его рука на её шее держит на расстоянии. — Ты почувствуй меня. — Он произносит эти слова ей в рот, не пускает ближе, обжигает нежную кожу её личика горячим дыханием и когда видит в её глазах смятение, завлекает сестру в новый поцелуй. Теперь он более терпкий, со звуком её тяжёлых вздохов, он держит её голову чтобы она не отстранялась и требовательно проникает языком ей в рот, углубляя поцелуй. Пьянящий аромат его одеколона сбивает с мыслей, концентрация постепенно теряется и она наконец-то расслабляется, отдавая Джиму ведущую роль в поцелуе. Интуитивно понимая его движения, его язык проникает в её рот нежно прикасаясь к языку и она подаётся вперед. От чего Мориарти со смешком слегка отстраняется, проводя рукой по её, всё ещё влажным после душа, волосам. На его лице застенчивая улыбка, он облизывает собственные губы и опускает виновато глаза, чтобы скрыть всё, что сейчас хочется скрыть.

***

      «…Мой стол, к нему не прикасаться…» эхом раздаётся в глубине сознания вчерашние наставления брата по ознакомлению с домом. В целом он мог бы не распыляться на двадцать минут, показывая ей дом и говоря куда можно ходить, а куда нет. Из самых главных НЕ этого дома ей НЕльзя прикасаться к его столу и ей НЕльзя даже дышать у двери его спальни. Но если спальня брата интересовала её только когда он находился в ней, то на его столе стоял единственный в доме телефон. Который сейчас адской трелью звонил как проклятый уже минут так двадцать, замолкая лишь на пару минут, пока абонент перенабирал номер. Её посетила мысль, что это может быть сам Джим, уже как час ушёл со словами «скоро буду», возможно звонит предупредить что задержится. Поднимая телефон, она успела себя мысленно отругать, решить положить его на место. — Алло. На другом конце провода, раздался смешок и неодобрительное цоканье языком. — Я же сказал, чтобы ты не приближалась к моему столу. — Тогда не стоит так мучить мои нервы, названивая как проклятый. — Отбилась Джейн, одновременно отходя от его стола. — Я же не железная, чтобы терпеть этот мерзкий звонок двадцать минут к ряду. Она слышит, как шуршит в динамике, представляя, что он улыбается довольный собою. Ведь подловил, она сняла телефон. — Я хотел сказать, что мне придётся задержаться, так что найди чем себя развлечь, но не увлекайся. Я тоже хочу получить твоего внимания. — Звучит как-то двойственно. Он ухмыляется и она это слышит. — Буду поздно.

***

Холод от его руки на плече отзывается где-то в ключице, во сне она отворачивается, пытаясь убрать раздражающий фактор, но холод перемещается на спину между лопаток и растекается по ткани со спины на живот. Сон манящий, от таких снов всегда тяжелеет внизу живота, но холод чужих рук выманивает её из грёз. Дрёма не отпускает, всё ещё закрыты глаза, сквозь сон ощущает его запах, улыбается сама себе, ловя его руку на своём животе вцепляясь крепкой хваткой. Чтобы не сбежал, остался с ней. Он аккуратно касается губами её плеча, слегка царапаясь небольшой щетиной и она податливо опускает плечо. Не прячет, нет, наоборот открывает шею и в улыбке он ставит первый поцелуй на ней, а потом второй и третий, слышит, как с каждым новым поцелуем она начинает всё тяжелее дышать. Улыбка на его губах не исчезает, он ей доволен, доволен тем как реагирует её тело, как легко даётся ей осознание его близости и то как её рука сама ведёт его руку к груди. Он засыпает, обнимая сестру, плевать на мятую рубашку и любовь к своей кровати, ему необходима её близость и пока она сама не решится на неё, пока она не осознает, что будет для них значить эта близость, он не шагнёт дальше поцелуев на её шее. --------------- (* Отсылка к фильму Шоу Трумана)