Соль на рану

9

      Меня разбудил шум шагов по коридору. Пробрал озноб — тело заледенело от сна на холодном полу камеры. Хотя, наверное, и страха было не меньше — гулкая вибрация бетона отдавалась тревогой в сердце. Я аккуратно пошевелилась и едва не заскулила — выбитые суставы ныли, и ещё саднили раны на месте ногтей. Одно неловкое движение — я случайно чиркнула неслушающимися пальцами по бетону — и боль мгновенно выбила меня из нездоровой дрёмы. В памяти со всей отчаянной чёткостью встали минуты — или часы? — допроса. За мной идут. Снова. Снова боль. И вопросы, на которые я не хочу и не стану отвечать.       Встать? Принять конвой с гордо поднятой головой? Пожалуй, это добавит мне боевого настроя — демонстрация силы духа, намерения стоять до конца. Всё же предприняла попытку подняться — напрячь кисти, не причинив себе боли, оказалось невозможно. Я тихо выругалась, чтобы не застонать. Дышать. Встать. Ждать. Назад пути всё равно нет.       К моменту, когда дверь камеры открылась и в глаза снова ударил ослепительно яркий свет из коридора, я смогла занять полностью вертикальное положение. Глаза медленно привыкали к свету, я щурилась и не могла пока разглядеть явившихся по мою душу, впрочем, смысла в этом тоже никакого не было. На что мне их лица? Разве что — являться в кошмарах, если доживу до сна со сновидениями.       Двое конвоиров по-свойски вошли в камеру, приблизились, и я заметила знакомый оскал. Одним из пришедших был вчерашний Кристоф. Я стиснула зубы и сделала шаг навстречу. Вздёрнула подбородок и смотрела прямо ему в глаза. С вызовом. Пусть видит, что я не боюсь! Отчаянная бессильная ненависть в груди горела огнём, но испепелить его взглядом я не могла.       Он улыбнулся ещё шире, ещё более хищно и на своём сказал напарнику: «Островная сука мнит себя бойцом. Это становится уже весело!». Ублюдок! Думает, что я не понимаю. Вот, значит, что его забавляет — сопротивление. Тогда ему будет действительно весело, — иного пути у меня нет — только стоять на своём и молиться всем богам, чтоб мне хватило воли выдержать всё, что придумает Ландо.       Глядя на улыбающегося садиста, я жалела лишь о том, что сломанными пальцами не могу вцепиться ему в глотку. А лучше выбить глаза. Раньше я бы смогла. Но раньше он бы и не подошёл так запросто, наслаждаясь моей слабостью и своей безнаказанностью. Шагнув вплотную, Кристоф с видимым удовольствием схватил меня за кисть, рывком заставляя повернуться и захлёстывая запястья стяжками. Затем вместе с напарником они взяли меня под руки и вывели из камеры.       Они куда-то спешили, почти волоча меня за собой. От острой боли в носу снова защипало. Но я стиснула зубы посильнее и сдержалась. Так запросто Кристоф не дождётся моих слёз. Для этого ему придётся действительно постараться.       К моему удивлению, конвоиры привели меня в медпункт. По белому кафелю и запаху медикаментов это определялось однозначно. Внутри за обычным офисным столом сидел человек в халате. Он поднял взгляд. Залысины русых волос чуть бликовали, отражая яркий свет люминесцентных ламп под потолком, а сквозь очки на меня смотрели цепкие серые глаза. Очевидно, ему было известно, зачем я тут. Он кивнул конвоирам на дверь справа, и они протащили меня в соседнее небольшое помещение, наверное, процедурную. Кто-то из них освободил мои руки и рывком усадил на стул перед небольшим полностью металлическим столом. Человек в халате подкатил небольшой стульчик на колёсиках и уселся напротив меня.       — Руки на стол, — жёстко проговорил второй конвоир, имени которого я не знала, и пихнул меня в плечо.       Я уже начала догадываться, зачем меня привели к врачу. Аккуратно подняла изувеченные ладони и почти невесомо опустила их на гладкую холодную сталь столешницы. Врача зрелище не смутило, видать, здесь он насмотрелся на всякое и полностью зачерствел. Он с безразличным видом взял мою правую кисть и, не обращая внимания на открытые раны с запёкшейся кровью вместо ногтей, стал рассматривать вывернутые пальцы.       Посмотрел, перевернул ладонь, посмотрел ещё. Эти простые манипуляции причиняли боль. Несильную, но ощутимую. Хотя, кажется, он не стремился к этому и был даже аккуратен. А потом он принялся вправлять вывихи. Он даже не предупреждал перед рывками, и боль была едва ли не такой же сильной, как тогда, когда Кристоф эти самые пальцы выламывал.       Завершив, врач на своём спросил у конвоиров, заняться ли открытыми ранами, Кристоф ответил отрицательно и снова сковал мне руки, только на этот раз спереди. Я поняла, что сеанс медицинской помощи окончен. Спасибо и на этом, уменьшение боли в кистях перед грядущим допросом было не лишним. Интересно, зачем Ландо распорядился вправить мне вывихи? На ум пришла только одна мысль — чтобы повторить эту операцию — и от неё меня охватила дрожь.       Встреча с полковником неотвратимо приближалась с каждым шагом по осточертевшему холодному бетону. В душу против воли прокрадывался страх. Допросная на этот раз оказалась другая. Я поняла это с порога, не увидев вчерашний стул. Когда дверь за спиной захлопнулась, я снова пожалела о том, что меня не настигла шальная пуля в том окопе вместе с двумя десятками моих товарищей.       Новая допросная была такой же звуконепроницаемой, как и вчерашняя, но в центре вместо стула с потолка свисало несколько цепей с крюками на концах. Кристоф без слов срезал стяжку с моих запястий и грубыми рывками избавил меня от остатков одежды. Демонстративно задержал взгляд на моём обнажённом теле и взял со стены широкие, дюйма три, кожаные наручники. Головой я понимала, что сопротивление бесполезно, и второй конвоир, стоящий за моей спиной, меня тут же схватит, но иррационально попыталась не позволить надеть на себя эти кожаные кандалы.       Бунт был подавлен быстро и жёстко — сзади шею обвили цепкие руки, заламывая голову вбок в болевом захвате, а Кристоф хорошенько ударил меня в живот. Через мгновение я уже повисла в лапах того, который стоял за спиной, а Кристоф обернул мои запястья толстой кожей и застегнул увесистые защёлки. Затем конвоиры подтащили меня к центру и, подняв, подвесили за руки на крюк. Кажется, сегодняшний допрос я проведу на весу.       Ноги пока ещё доставали до пола кончиками пальцев, и я неосознанно пыталась на них опереться. Кристоф стоял прямо передо мной и, не стесняясь, пялился. Будто голой женщины не видел, ублюдок. Я отвечала ненавистью во взгляде, но ему было всё равно, кажется. Он заглянул мне за спину, обращаясь к напарнику, и снова проговорил на своём: «Карл, она всё ещё считает себя бойцом. Не понимает, что без одежды все женщины одинаковы».       Оскорбительная фраза. Так и хотелось ему врезать — он стоял достаточно близко, чтобы я смогла достать его ногой. Но пока они не знают, что я хорошо понимаю их язык, лучше придержать этот козырь.       Кристоф, наверное, так и продолжал бы любоваться моей беспомощностью, если бы не вошедший в комнату Ландо, с улыбкой во все тридцать два зуба, будто встретил старого близкого друга.       — Привет, рядовой Мэйс. Как спалось? — вопрос сквозил сарказмом. Полковник приблизился и оценивающе смерил меня взглядом с головы до ног. Я невольно сделала то же и заметила у него в руке нечто, напоминающее дубинку. Толстовата для обычной, да и короче дюймов на пять. Бить собрался? Пусть. Это я переживу.       — А вам доводилось спать на холодном каменном полу голым, полковник?       Я сказала это язвительно, надеясь разозлить, наверное. Но зли - не зли — он всё равно ледяной и скользкий как змея. В любом случае, это не униженные жалобы на условия содержания.       Он усмехнулся, словно я сказала какую-то пикантную шутку. Непробиваемый, как скала, или только хочет таким казаться? Передал Кристофу принесённое орудие, и я увидела два небольших электрода на конце продолговатой рабочей части. От впрыска адреналина меня обдало холодным жаром — электрическая дубинка. Да ещё и в руках садиста.       По короткому кивку и беглому взгляду полковника Кристоф скрылся у меня за спиной. Кажется, они с Ландо понимали друг друга даже не с полуслова — с полужеста. Я почувствовала, как дубинка коснулась кожи на копчике и… послышался тихий щелчок за мгновение до того, как тело пронзила дикая боль. Я взвыла и застонала. Слишком короткий разряд, чтобы отключиться, но достаточно сильный, чтобы тело встряхнуло как в машине на хорошем ухабе. Запястья заныли даже в мягких кожаных наручниках.       — Мне много чего доводилось, милая Джена, — Свен остановился прямо передо мной, глядя в глаза с холодным безразличием, так плохо вяжущимся с добродушной улыбкой. — И ломать парней покрепче тебя, в том числе. Ты же понимаешь, что ломаются все? У каждого есть предел, это лишь вопрос времени. Пока можешь, утешай себя сказочками про родину и патриотизм, но ты заговоришь. Это неизбежно.       — К чему все эти вопросы? — насколько могла язвительно процедила я сквозь зубы. — Я уже сказала всё, что знаю. Большего ты не получишь, даже если запытаешь меня до смерти.       Полковник кивнул в знак принятия моего ответа, жестом попросил у Критофа дубинку и упёр электродами мне в грудину.       — Что же, так и придется поступить, — его тон ожесточился. — Но я не остановлюсь, пока ты не передумаешь!       Он дал разряд.       От боли перехватило дыхание. Я не смогла даже крикнуть. Содрогнувшееся тело качнулось, теперь заныли не только запястья, но и плечи. Ничего не скажу!       Но Ландо больше и не спрашивал. Он, казалось, напрочь забыл о юго-западном фронте, который так занимал его вчера. Теперь он просто наблюдал, как меня сотрясают короткие разряды, и слушал мои крики — когда ток прекращался, боль вгрызалась в кожу, прожигая её насквозь, до костей. Они стояли один впереди, другой позади, дубинка переходила из рук в руки. Я, чуть раскачиваясь на онемевших кистях, всё ожидала следующего вопроса, но Ландо молчал. Смотрел — бесстрастно и отстраненно.       Наверное, он хотел вынудить меня умолять, просить его прекратить эту боль. Может, мне даже стоило попытаться, хотя вчера я столько раз сказала «не надо», что камни бы разжалобились, а эти изуверы пропускали мои мольбы мимо ушей.       Сегодня со мной уже не разговаривали, только пытали, будто вообще без цели. Кожа в местах касания дубинки саднила ожогами, тянущая боль в запястьях не утихала ни на мгновение, только планомерно усиливалась.       В какой-то момент я потеряла счёт времени, зрение размылось от слёз, а воспалённый мозг ждал только новую порцию боли. Кто-то из них, кажется, это был Кристоф — боль ужалила со стороны спины — удержал дубинку у меня под рёбрами дольше положенных полутора секунд. Может, случайно, а может, нарочно, но этим он отправил меня в спасительное забытьё. Сладостный отдых и чернота.

10

      Вынырнув из благословенной пустоты, я не сразу поняла, что происходит и где я. Зрение медленно сфокусировалось на светлой керамической плитке, я обвела глазами помещение — лазарет, тот самый, где здешний доктор вправлял мне пальцы. Видимо, стационарная часть. В сгибе локтя правой руки торчал катетер, от которого тянулась капельница. Контейнер-пакет висел почти над головой, тонкий прозрачный шланг закручивался спиралью. Интересно, чем меня сейчас накачивают?       Боль от ожогов ещё не сверлила мозг в полную силу, отсиживаясь где-то в глубине сознания — я попыталась пошевелиться. Ага, размечталась! Они полностью обездвижили меня. Я пошарила взглядом вокруг. Надёжно упаковали, как буйного психа — ремни обхватывали запястья, плечи, бёдра, щиколотки — свободно двигалась только голова. Извернув шею, я разглядела позади, в нескольких футах от каталки, фигуру доктора. Он стоял спиной, но белый халат не оставлял сомнений.       — Эй! — позвала я. Получилось довольно хрипло. — Эй, что за дрянь вы мне вливаете?       Док явно понял, что я обращаюсь именно к нему, приблизился и деловито посмотрел на капельницу, в резервуаре которой осталось уже меньше половины. Он нарочито уделял медицинской приблуде больше внимания, чем мне, и, в конце концов повернувшись и вдумчиво глядя мне в глаза, проговорил на своём языке:       «Я не говорю со скотом».       Это было сказано таким философским тоном, что я впрямь поверила, что я для него — скот. Впрочем, немудрено, при силе их пропаганды, истинные патриоты вряд ли сочтут за человека кого-то, кроме соотечественника.       Идея продолжать разговор заглохла сама собой. Какой смысл пытаться до него достучаться? Что я ему скажу — клятву Гиппократа напомню? Даже не смешно…       Заныла поясница. Перевернуться бы на бок и свернуться калачиком, подтянуть и обнять колени — сменить положение и дать мышцам передохнуть. Но эти чёртовы садисты явно предусмотрели подобное желание — шевельнуться не удалось бы и при самом отчаянном старании.       Боль в спине только усиливалась, а капельница планомерно подходила к концу. Я как в трансе смотрела на мерно падающие вниз капли и понимала, что это лечение — скорее подлечивание — вынужденная мера, наверное, чтобы усилить воздействия или чтобы я наверняка их выдержала. Может, там кофеин? А может, адреналин? А может, любой другой наркотик, как знать, что они задумали?       Эти медленно падающие одна за другой капли буквально гипнотизировали, было не оторваться от вида капающей жидкости, и вскоре я догадалась, почему — меня мучила сильная жажда. Стакан воды, которым так любезно угостил меня полковник Ландо, был уже, кажется, вечность назад. С того момента определённо прошло больше суток, и обезвоживание уже стучалось в двери.       Просить воды у этого бесчувственного истукана в белом, к сожалению, бесполезно, даже если я унижусь до просьбы. Но я ведь не унижусь. Нет. Я не сдамся. Не могу. Не должна. Пару дней назад на моих глазах погибло два десятка славных парней. Сколько ещё умрут, если эти твари узнают детали предстоящего наступления?       Капли перестали падать. Пакет опустел. Врач подошёл, аккуратно извлёк катетер у меня из вены и заклеил кровоточащую ранку. Какая забота! Хотя, наверное, он это делал, лишь потому что так положено. Закончив с рукой, он удалился в соседнее помещение. А через несколько минут за мной пришли извечные конвоиры — Кристоф и Карл.       Смотреть на хищную улыбку Кристофа было противно. Гадко. Жутко. Внутри всё невольно холодело в предчувствии беды. Иначе чему ещё он мог радоваться так искренне? Подонок! Предвкушает, небось. Они остановились рядом с койкой, ставшей для меня очередным пыточным станком, а я смотрела сквозь них — так проще показывать отстранённость.       Наконец Карл начал один за другим расстёгивать ремни. Мне показалось, что он нарочно делал это очень медленно, наверное, от ставшего уже невыносимым желания шевельнуться. Когда пришёл черёд запястий, Кристоф подоспел со стяжкой и прихватил мои руки прежде, чем я успела даже потянуться.       Скрепили руки спереди и вывели из лазарета. Кристоф снял с пояса дубинку, в одно движение с громким щелчком раскрыл и показал направление. Указание и одновременно угроза — «иди, или ударю». Я послушно пошла, чтобы поэкономить силы, они мне ещё понадобятся.       Снова босые шаги по извилистым коридорам отзывались плаксивым эхом, будто оплакивая мою участь. Я, как могла, разминала тело, хотя останавливаться мне не давали. Не тащили, разве что — сопровождали и подгоняли тычками в спину. Вели как корову на бойню. Ах, если бы там ждала бойня, это был бы уже весомый повод порадоваться.       Но там ждала не бойня. Допросная — такая же пустая и зловещая, как в прошлые разы. Может, даже та самая, в которой меня пытали шоковой дубинкой. С потолка свешивался трос с крюком на конце. У дальнего конца комнаты спиной к дверям стоял человек. Света было достаточно, чтобы разглядеть идеально отутюженные складки на брюках и китель без единой морщинки, сидящий как влитой. На звук нашего появления он не обернулся, но я, кажется, уже научилась узнавать его даже со спины. Век бы не видеть его равнодушного гладко выбритого лица.       Наконец он повернулся.       — О, дорогая Джена, надеюсь, тебе лучше. Я успел соскучиться по твоему обществу.       — Не могу ответить тем же, Свен, — огрызнулась я.       Ландо кивнул и улыбнулся, обвёл глазами комнату, остановившись на крюке. Он сделал конвоирам очередной знак.       Кристоф снова взял со стены мягкие кожаные наручники, а Карл освободил мои руки, чтобы завести их за спину. Первая мысль — попытаться вырваться — на этот раз не показалась мне такой уж блистательной, как прежде, но ей на смену пришла вторая, ужасающая своей обречённостью. Ландо, крюк, руки за спиной — он приготовил для меня дыбу. По коже пробежали мурашки ужаса, а ладони стали влажными и холодными.       Впрочем, вырываться смысла всё равно не было. Даже, если чудом удастся их одолеть, далеко ли я уйду в этом лабиринте, голая, безоружная, едва держащаяся на ногах от усталости и жажды. И милосердная быстрая смерть при попытке побега мне тоже не светит — не для того Ландо так старался, чтобы просто пустить мне пулю в затылок. А жаль… Мысль о смерти казалась мне всё менее дикой по мере того, как крюк, зацепивший цепь между кожаными браслетами, под тихое жужжание спрятанной в стене лебёдки медленно и неуклонно выгибал мои руки вверх.       Когда ступни приподнялись на цыпочки, Ландо сделал знак остановиться тому, кто меня поднимал. Было ощутимо больно, вывернутые плечи ныли, но возможность переносить вес на ноги давала эфемерную надежду на облегчение. Мозг против воли пытался балансировать центр тяжести, но выровняться не получалось — так и так любое движение причиняло боль. Инстинктивно, напрягая трицепсы и рёберные боковые мышцы, можно было чуть облегчить резь в суставах, но сил не хватит, чтобы делать это вечно. Я едва не завыла в голос от ощущения безнадёжности и нарастающей боли, но справилась, сумела спрятать эмоции. Шмыгнула носом и уставилась в пол.       Через некоторое время в поле зрения появились начищенные до блеска ботинки.       — Знаешь, Джена, такая поза удивительно освежает память и проясняет сознание. Наверное, всё дело в правильном кровотоке, — Свен говорил негромко, с нарочитой задумчивостью растягивая слова. — Мне кажется, тебе стоит подумать об этом. И наконец сказать мне что-нибудь полезное. Например, предполагаемую дату наступления, раз уж с численностью войск ты пока не определилась. Ты ведь точно знаешь, когда ваши военные силы планируют реализацию Большого плана по юго-западному фронту.       Он знает о Большом плане! Как такое может быть?! Это не укладывалось в голове. Определённо, в наших рядах завёлся крот, но кто… Уилсон? Даже если управление было право на его счет, он подробностей о плане знать не мог. Не его ранга дело. Но ведь доказательств его измены так и не нашлось. Значит, кто-то другой — и повыше?       — Ну же, я жду, — с нажимом напомнил Ландо.       Я нервно мотнула головой, будто это могло помочь избавиться от боли, и прорычала:       — Иди к чёрту, Свен. Тебя там уже заждались!       Сверху раздался согласный «хмык», а затем где-то слева сзади знакомый щелчок металлической дубинки. Я не успела подумать, что за ним последует — почувствовала первее — жестокий удар по внешней стороне бедра справа. Я оказалась не готова, громко вскрикнула и уже только потом закусила губу, чтобы унять крик. Как же больно, сволочи! Ногу свело, я на мгновение потеряла возможность её контролировать, покачнулась. Плечи тут же напомнили о себе, а к месту удара мгновенно прилила кровь. Я буквально чувствовала, как темнеет кровоподтёк. Вдох, выдох, вдох… И… новый удар. По тому же самому месту. Не вскрикнуть на этот раз почти удалось, я была готова — лишь глухо всхлипнула и зашипела, как змея. Показалось, ещё немного — и треснет кость.       Щелкнула вторая дубинка и вгрызлась в мышцы снова — уже слева. Удержать равновесие оказалось невозможно. Опора ускользала — и я всем весом ухнула вниз, почти слыша скрип, с которым выворачиваются суставы из плеч.       Крик вырвался прежде, чем я осознала, что кричу. От плеча к плечу тело насквозь пронизало болью как иглой. По живому.       Разум иррационально искал причинно-следственные связи — может, они бьют по ногам, чтобы я не опиралась на них? Да бред же, бьют только для того, чтобы я сдалась, но страх вставать на ноги всё равно появился. Острая боль, царапающая мозг, щиплющая в переносице, подкатывающая комком к горлу, не отступала, не прекращалась, только усиливалась, я осмелилась опереться на одну менее пострадавшую ногу, и тут же удар дубинки пришёлся на напряжённую икроножную мышцу. Выныривая из волны раздирающих на части страданий я почему-то думала только о том, как же ему пришлось наклониться, чтобы ударить под таким углом.       Новый удар не торопился, и моё внимание снова привлёк голос Ландо:       — Больно, Джена? Может, ну его? Позволь мне прекратить. Я верну тебя в камеру, дам попить, поесть, даже одежду выдам. Ты знаешь, что мне нужно, дай мне это, и всё закончится.       Больно, чёрт побери, как же больно! Как хочется вцепиться ему в горло, хоть зубами, хоть чем. Чтобы не слышать его вкрадчивого спокойного голоса. Не слышать его вопросов. Не чувствовать… искушения? Нет. Никаких сомнений. Я. Ничего. Не скажу.       На длинную триаду не хватило ни сил, ни дыхания — я смогла прохрипеть только одно слово:       — Нет.       «Продолжайте», — сказал Ландо на своём. Я не смогла понять интонации — гнев или всё то же безразличие, но уже приготовилась к неизбежному.       И оно наступило. Металлические дубинки причиняли острую боль в момент удара, сразу через мгновение она становилась тянущей, сводящей с ума. Они били с двух рук — один справа, другой слева. Молча. С рваными промежутками, не давая свыкнуться с ритмом и подготовиться к каждому следующему удару. Терпеть молча сил не осталось. Крепиться, пытаясь казаться сильнее, чем я есть, тоже. Я сжималась после каждого удара, замирая в бессильном ожидании, считая секунды… То я успевала досчитать до семи и даже восьми, то не успевала и до трёх.       Каждый удар выбивал вскрик. Давить его стоило всё бОльших усилий.       В какой-то момент я перестала даже пытаться это делать, выпустив эмоции на волю. Боль заполнила сознание, вытеснив любые мысли — стыд, чувство собственного достоинства, ненависть к этим ублюдкам… Была только боль, продирающаяся сквозь кожу и мясо. Я выла надрывно, с хрипом, не сознавая, когда дубинка замирает в воздухе, а когда опускается на моё истерзанное тело.       Мне показалось, что этот ад длился целую вечность. Ландо изредка прерывал экзекуцию, чтобы снова задать свой пресловутый вопрос о юго-западном фронте, надавать бесполезных обещаний или издевательским тоном осведомиться о моём самочувствии. Конечно, он и так понимал, в каком я состоянии, видел, что я на грани истерики, видел блестящую от пота кожу, вздувшиеся вены, вывернутые плечи и, наверное, уже чёрные, как южная ночь, отметины от дубинок, но всё равно спрашивал. Бессердечная тварь.       Наступила очередная передышка. Несколько мгновений я ожидала услышать голос Ландо, но в камере повисло молчание. Я сжалась в комок, ожидая новую порцию страданий, но и её не последовало. Ноги едва ощущались, скорее, это были два сплошных сгустка боли, горячие, как в лихорадке, и абсолютно непослушные.       Мне почти удалось совладать с дрожью избитых мышц, вытянуться на мыски и коснуться пола. Я почти смогла облегчить боль в плечах. И через мгновение над головой зажужжала лебёдка. Цепь подтянулась. Чуть-чуть. На дюйм — едва ли больше. Но теперь опереться получалось уже только на самые кончики пальцев. О нет… от внезапного усилия свело обе икроножные мышцы.       — Мне искренне жаль, что ты так недальновидна, — Ландо даже наклонился, чтобы посмотреть мне в глаза. — Глупое и бессмысленное самопожертвование. Но переубедить себя ты не даёшь. — Он вздохнул с видимым сожалением. — Наверное, тебе нужно время подумать. Что ж, его-то у меня навалом. Надеюсь на торжество твоего благоразумия в нашу следующую встречу.       Он выпрямился, обошёл меня по дуге и направился к двери. Кристоф и Карл тоже пропали из поля зрения. И только тут, напряжённо уловив звук открывания и закрывания двери под удаляющийся топот, я до конца осознала весь ужас ситуации. Меня оставили здесь. Висеть на вывихнутых плечах и изнемогать до судорог без единого шанса по-человечески пошевелиться.       Сейчас я отчётливо осознала, что однажды Свен получит то, что хочет. Однажды моей стойкости придёт конец. Прочность тела конечна, и хотя прочность преданности выше, и она тоже однажды даст трещину. Сколько подобных допросов я смогу вынести до того, как боль окончательно свинтит мне крышу? В носу защипало, хотелось плакать, но слёзные железы трудились вхолостую. Со мной были только жажда, боль и отчаяние. И неизвестность, сколько продлится эта пытка.

11

      Я не знала, сколько часов прошло с тех пор, как дверь за полковником и его подручными закрылась. Один, два, пять… Изоляция, боль и страх сбивают чувство времени. Сначала я пыталась давать отдых то одной, то другой ноге, расслабляя мышцы по очереди, но икры то и дело сводило мучительной судорогой. Я попробовала повиснуть на руках — но от острой боли в вывихнутых плечевых суставах из и так зудящих глаз, казалось, вот-вот посыплются искры. Через некоторое время я с невыносимой чёткостью ощущала каждую мышцу, каждую связку во всём своём теле, от вывернутых и затёкших рук до перенапряжённой спины и ноющих следов от дубинок.       Я надеялась на болевой шок, но боль оказалась слишком монотонной, поэтому он не наступал. Ещё я надеялась, что потеряю сознания, но моё тело оказалось слишком прочным для того, чтобы вот так просто лишиться чувств. В конце концов, я старалась хотя бы уснуть, но это было невозможно — сводящая с ума боль постоянно впрыскивала адреналин, разгоняя даже дрёму.       Усталость мутила сознание. От голода и жажды ощутимо подташнивало. И изоляция, словно в могиле, под толщей земли, куда не пробьёт сигнал моего маячка. И что толку с того, что наши новейшие разработки позволили сделать его неопознаваемым для любых имеющихся у врага средств сканирования? Им и не понадобилось меня сканировать — достаточно бросить под землю. И никто. Никогда. Меня. Не найдёт. Я одна. Снова слёзы… точнее, жжение в глазах и неприятный укол в переносице. Умыться бы… А время будто остановилось, законсервировав меня в этой допросной наедине с моей болью и отчаянием.       Наконец воспалённый слух уловил шорох за дверью. Странное чувство — я уже ждала, даже хотела, чтобы хоть кто-то сюда вернулся. Проведённые на дыбе часы сильно истрепали мой запас терпения — я была бы рада даже Ландо.       Впрочем, предчувствие меня не обмануло, дверь действительно тихо скрипнула, и по полу комнаты застучали тяжёлые подошвы ботинок.       Я смотрела за вошедшими из-под прикрытых век — у меня перед глазами оказались начищенные ботинки Ландо, а за спиной, судя по ногам в камуфляжных брюках, устроились его верные подручные.       Я ожидала, что Ландо как обычно что-то скажет, что-то витиевато-глубокомысленное, но вместо этого он рывком поднял мою голову за волосы и вгляделся в лицо.       Свет, который теперь ударил в глаза, был тусклым и бледным, но всё равно неприятно резанул воспалённое зрение. Я сощурилась, стискивая зубы от новой волны тупой боли, расползшейся от слишком резкого движения, но молча выдержала взгляд.       Полковник некоторое время рассматривал меня с пристальным любопытством.       — Хорошее утро — для тех, кто может им насладиться. Проснуться на мягком матрасе, принять душ, выпить чашку чая. Ты могла бы получить всё это и даже больше, если бы проявила немного благоразумия. К чему упрямство, к чему страдания? Ты лишь оттягиваешь неизбежное. Расскажи мне всё, что знаешь, и боль прекратится.       Говоря свою пафосную тираду, он неудобно выгибал мне шею, но эта боль полностью перекрывалась ощущениями в плечах, спине и ногах, так что мне даже не пришлось прилагать усилий, чтобы не морщиться. Хотя, наверное, видок у меня был более чем страдальческий.       — Да прибудут с тобой твои удобства, Свен. — Вложив в каждое слово максимум яда, прошипела я.       Это было меньшее, что я могла — хотелось плюнуть ему в лицо, но слюны во рту почти не было — организм отчаянно экономил последние крохи влаги.       Взгляд полковника почти не изменился, хотя — наверное, мне показалось — какая-то эмоция в нём, всё же, проскользнула. Очень быстро, на какую-то долю секунды, он рассердился. Впрочем, долго любоваться собой он не дал — почти брезгливо отпихнул меня, заставив неприятно качнуться на выкрученных руках, а следом за этим сзади, чуть выше колена мне в ногу впечаталась дубинка, заставив взвыть от дикой боли.       Мне казалось, мои бёдра и голени уже давно утратили чувствительность от бесчисленных ударов, доставшихся им вчера, и больнее быть уже не может. Мне казалось, я уже достигла предела отпущенной человеку боли. Но мне это только показалось.       Слёз уже не было, а крик только сильнее драл и высушивал горло, всё больше спускаясь к хрипу. Я по инерции продолжала сдавленно стонать, так что едва различила тихий спокойный голос Ландо:       — Я не рассказывал тебе, Джена? Мне безумно нравятся аквариумные рыбки. Прекрасные, красивые, грациозные создания…       Я видела его ноги, медленно меряющие комнату от стены до стены и обратно у меня перед глазами, слушала его мерную вкрадчивую речь, и не понимала, зачем он всё это мне говорит. Бессмыслица какая-то.       — Так вот, Гиринохейл сиамский — милые подвижные двухцветные рыбки, живут только в тепловодных аквариумах. Они прекрасно справляются с сорными водорослями и не конфликтуют с другими обитателями.       Ландо всё говорил, а в перерывах между фразами Кристоф и Карл продолжали бить меня по ногам, исторгая крики, повергая в агонию. Но Ландо лишь рассказывал о чёртовых рыбках. И это был невыносимо длинный рассказ.       — А знаешь ли, аквариумным рыбкам подходит только специально очищенная вода…       Снова вода, снова удары и… я перестала его слушать, осознав, насколько сильно хочу пить. Чем дольше он говорил о воде, тем сильнее язык царапал нёбо, тем больнее было кричать, тем острее щипало глаза, тем суше становилось во рту.       Я охрипла. Мысли путались. Перед глазами всё расплывалось. Как будто смотришь сквозь воду… Опять вода. Чёртова вода. Как мало я уделяла ей внимания, когда она была рядом, в прямом доступе — нужно только взять флягу. Пусть тёплая, пусть с привкусом от долгого болтания под плотной крышкой. Пусть даже затхлая… Какая угодно.       Я не могла сглотнуть. И не могла перестать думать о воде. О дожде, о лужах на плацу, о ручье в лесу рядом с предпоследней базой, о больших бутылях с водой, которые стояли в нашей столовой…       Дубинка опустилась сбоку на голень, задев кость. Боль ослепительной вспышкой полыхнула в сознании.       — Прекратите! Хватит!       — Я прекращу всё это, как только ты скажешь мне то, что я хочу слышать. — Спокойно проговорил Ландо. — Я и сам не хочу тебя бить, Джена!       — И поэтому меня бьют они. — С обреченной злостью подытожила я.       Боль от последнего удара чуть поутихла на общем фоне, так что я позволила себе дерзость.       — И они могут бить тебя хоть до завтрашнего утра, девочка моя. — Полковник, кажется, произнёс это с улыбкой. — Посмотри, что я принёс.       С этими словами он уселся на пол по-турецки, я ещё подумала, как он не боится форму-то помять, такую наглаженную. А он показал мне бутылку питьевой воды, запотевшую и такую манящую, что я едва ли не потянулась к ней всем телом.       — Она холодная, аж зубы сводит, и покажется тебе сладкой, как нектар. Расскажи мне про юго-западное наступление. Ну же. Посмотри, я принёс эту воду специально для тебя.       Свен поднял бутылку повыше, и я смогла разглядеть смазанные пятна конденсата там, где бутылки касались его пальцы. Вода чуть плеснулась от его движения, и я почувствовала, что не могу отвести от неё глаз. Даже закрыть их не могу.       Кристоф, кажется, забыл про дубинку — обошёл меня сбоку и, улыбаясь во все зубы, наблюдал моё отчаянное желание. Мою жажду. Эта жажда перевешивала всё — боль в ногах, в плечах, в спине, всю боль в теле.       — Скажешь? — голос Ландо ворвался в моё сознание.       Я нашла в себе силы только мотнуть головой — по-прежнему впиваясь взглядом в бутылку. На ней сосредоточились все мои мысли, все мои глупые бессмысленные чаяния. Просить? Умолять? Я уже знаю, что это тщетно. Но… пить. Жизнь отдам за глоток воды.       — Ну, на нет и суда нет. — Хмыкнул Ландо, открутил крышку и… начал выливать воду на пол.       Я невольно ахнула, чувствуя, как внутри всё сжимается при виде того, как единственное спасение исчезает, просачиваясь словно песок сквозь пальцы.       Плеск воды звучал в ушах словно траурный набат. Осознание, что напиться не удастся, было сродни удару под дых, но ещё страшнее было то, что если сейчас меня отпустят, я не смогу удержаться и стану лакать прямо с пола, как собака.       К счастью, про такое испытание Ландо или забыл, или не подумал. Я осталась при своём достоинстве и при той же сводящей с ума жажде. У меня присутствовали все признаки настоящего обезвоживания, болела и кружилась голова, телом наверняка владела слабость — но я не ощущала ничего на фоне зубодробильной боли в каждой мышце.       Я не видела полковника, смотрела лишь на лужу манящей воды, разлитую им у меня под ногами. И чем дольше это делала, тем сильнее ощущала обиду, граничащую с ненавистью к этому человеку. И она была куда сильнее, чем прежде, как к врагу. Подло и бесчеловечно — вот так выливать эту воду! Он намеренно так поступил — где-то в глубине я это понимала — но сейчас на передний план вышли инстинкты, и скопившаяся ярость нашла свой выход:       — Ублюдок! Тварь! — я попыталась изогнуть шею, чтобы увидеть его глаза, мне стало плевать даже на боль. — Гори в аду, выродок!       — Все там будем, Джена. — Ландо равнодушно встретил мой взгляд. — Но тебе я гарантирую ад ещё на этом свете. Ты будешь говорить?       — Нет! Не стану! — я кричала на волне бешенства, ярости, безумной злости, непостижимым образом собрав остатки сил в кулак. — Иди к чёрту, сукин сын!       Кристоф оборвал меня почти на полуслове. Всего один чётко выверенный удар в живот, выбивший остатки воздуха и крика, так что я задохнулась, собравшись почти в клубок. Где-то вдалеке послышалась речь Ландо: «На сегодня хватит, дальше с этим работать бесполезно. Уберите».       Меня всё ещё трясло от удушья, пока лебёдка с тихим гудением разматывала цепь, опуская моё тело на пол, опирая на онемевшие ноги, которые тут же подкосились, не выдержав внезапного напряжения. Крюк не дал упасть. Боль уже не имела значения — или напротив, попросту заполнила всё моё существо, так что ещё один рывок ничего не изменил. Кристоф подхватил меня подмышки, Карл снял цепь наручников с крюка, а потом они молча подняли меня под вывихнутые руки. Я глухо застонала от очередной порции боли в истерзанных плечах. Они даже не попытались поставить меня на ноги — просто поволокли прочь из допросной. Я спиной ощущала, что Ландо провожает меня своим ледяным равнодушным взглядом.

12

      Прогулка до камеры прошла в полубреду. Идти я бы в любом случае не смогла, а нести меня никто не планировал — они волочили моё тело, подметая ногами бетон. В эти несколько минут даже саднение в плечах отошло на дальний план, оставляя место для острой вспышкообразной боли в ступнях. Когда конвоиры забросили меня в камеру, я ощущала, что кожа на них стёрта до плоти, а кровь выступает на ранах и стекает на пол. Она была настолько тёплой и приятной, что мне не хотелось, чтобы она прекратила течь — казалось, что так заледеневшие ноги отогреются быстрее.       Кто-то из них подошёл и, пинком перевернув меня на живот, снял наручники, освободил мои руки.       Вожделенный отдых для тела. Плевать, что на ледяном бетоне, плевать, что болит всё, что только может болеть — я, наконец, лежу. Я прикрыла глаза, надеясь уснуть, и вдруг услышала стук пластика о бетон. Что это? Бутылка? Вода?!       Дверь между тем закрылась, отсекая свет. Тьма опустилась на глаза, словно чёрный непроницаемый колпак. Но искать в ней отдыха я уже не могла. С неимоверным трудом размяв и подтянув ноющие руки, я сделала усилие и ползком сдвинула тело вперёд. Звук падения бутылки был где-то там, левее двери. Если в темноте усталый мозг правильно определил направление… Вдох, выдох, новое усилие. Обдирая дальше содранные ноги, напрягая избитое, обессиленное тело, я поползла. Руки повиновались плохо, напомнила о себе каждая истомлённая, измученная мышца, каждый палец, каждая ссадина, каждый ожог. Но я ползла. Слепо и безумно — исступлённо. Какая-то часть моего разума мыслила критически — мне могло померещиться, они могли бросить что угодно. Может, там и вовсе не вода, а уксус? Но эти доводы полностью перекрывались иррациональной надеждой, и я ползла. Через боль, темноту и собственную слабость. То и дело приходилось ложиться на живот и шарить руками впереди и по сторонам. Плечи простреливало болью, один раз я случайно дотронулась до стены лишённым ногтя пальцем и пискнула. Здесь темно. Никто не увидит. И, наверное, не услышит. Здесь можно расслабиться.       Когда рука на десятом — или сотом — движении коснулась чуть влажного, скользкого округлого бока пластиковой бутылки, я замерла, словно боясь спугнуть мираж. Ещё один рывок на животе. Бутылка оказывается целиком под ладонью. Небольшая. Пол-литра. Но сомкнув на ней дрожащие пальцы и чуть приподняв, я убедилась, что она полна.       Открыть её хотелось, как ничего и никогда в этой жизни. Я попыталась сесть и от рези в плечах завыла в голос, но сейчас это было неважно. Здесь я одна. Привалившись спиной к бетонной стене, я взяла бутылку и обхватила другой рукой крышку. Чёрт!.. При первом же усилии я поняла, что не могу её открутить! Не могу изувеченными пальцами и онемевшей кистью достаточно плотно сжать крышку. Я разрыдалась. Закономерная истерика, чего хотеть от истерзанного сознания? Видеть спасение в дюйме от носа — за стеклом.       Я не могла просто сдаться. У меня есть вода, и я могу облегчить свои страдания. Кто я, если не приложу все усилия, чтобы до нее добраться? Но параллельно с этой бравой мыслью в сознании вертелась ещё одна — не пить и умереть от жажды. Человек живёт без воды чуть больше двух суток, значит, если я потерплю ещё день, у меня есть все шансы принять смерть от обезвоживания, которая будет всяко милосерднее того, что уготовил для меня Ландо.       Впрочем, после секундного колебания я поняла, что, во-первых, умереть от жажды полковник мне вряд ли позволит — вольет силой или положит под капельницу. А во-вторых, у меня всё равно не хватит силы воли сидеть и ждать мучительной смерти, имея под рукой живительную влагу — спасение. Человеческий мозг так устроен, чтоб его… умирать не хочет, как бы тяжко ни приходилось.       Сейчас, когда меня не били и не мучили, я снова хотела жить. И надеяться. Вопреки всему. Маячок… крохотный микрочип под правой лопаткой. Что, если наши всё же отследят сигнал? Такое ведь может случиться? Отследят. Придут… спасут…       С ещё более отчаянным остервенением я ухватилась за крышку. Придавила бутылку подмышкой, стала зажимать ребристый край крышки в ладони, стискивая зубы. Чувствительность к кисти постепенно возвращалась, а вместе с ней и боль в суставах. Я продолжала упрямо шевелить пальцами, ища положение, при котором ладонь обхватит крышку достаточно плотно. Один глоток — и я смогу продержаться чуть дольше. Смогу дождаться спасения. Если оно придёт… Голова кружится, чёрт! Нет, я не хочу умирать!       Психанув, я бросила попытки открыть бутылку одной рукой, зажала её между бёдер и взялась за крышку обеими ладонями. Усилий от кистей в этом случае требовалось меньше, основная нагрузка шла на предплечья и плечи. Больно, но куда проще, чем пытаться открутить крышку обычным способом.       Перебранив всех святых, которых только вспомнила, я справилась! Не с первого раза, но сумела сдвинуть плотно прижатые к крышке ладони друг относительно друга достаточно синхронно, чтобы тугой пластик поддался. Я даже не нюхала жидкость, сразу прильнула губами к горлышку и сделала глоток. Он был воистину божественным. Только неимоверными усилиями я смогла заставить себя его прекратить, успев отпить примерно треть бутылки. Следовало растянуть эту воду, если изверги снова не будут давать мне пить.       Едва стало полегче и дикая жажда отступила, ко мне вернулось логическое мышление. Зачем полковник Ландо разыграл целый спектакль с выливанием воды на допросе, а потом так просто дал целую бутылку? Помучить? Продлить жизнь? Или, может, в воду подмешано какое-то вещество? Сыворотка правды — миф, но я была уверена, что разработкой подобных препаратов занимаются по сей день в любой воюющей стране мира. Мне стало страшно — вдруг у Ландо придержан этот туз в рукаве?! С другой стороны, если бы у него было такое вещество, он бы не устраивал мне средневековую инквизицию, а достал бы сведения куда более простым способом.       А интересует его Большой план. Грандиозная наступательная операция наших сил по юго-западному фронту, которую в тайне готовили уже несколько месяцев, и только сейчас, доработав до мельчайших деталей, начали претворять в жизнь, стягивая силы, запуская дезинформацию и прощупывая оборону противника. От него зависело слишком многое, чтобы о плане болтали в каждом подразделении. Я знала, что нынешние подвижки — это часть чего-то большего, только благодаря своему настоящему рангу. Большинство же офицеров довольствовались кусками мозаики, которая потом соберётся воедино сокрушительным ударом… Но этот ублюдок откуда-то знает?!       Ландо осведомлён, что план есть. Знает название. Знает, что готовится нечто масштабное… Не располагает только техническими деталями — что именно, когда, где и какими силами. Но уже того, что ему известно, достаточно, чтобы понять: ему сливают информацию. И уровень далеко не Уилсона. Может, всё же, майор и вовсе не при чём? Я ведь слова дурного о нём за этот год не слышала. Взгляда косого не видела. Всегда со своими ребятами, всегда внимателен, в меру упрям, в меру амбициозен. Может повысить голос и на рядового, и на равного себе, если распалится, но потом остынет и взглянет на вещи трезво. Не может он быть крысой… Я ведь неплохо разбираюсь в людях, я так много их повидала… Всяких — и героев, и подонков, и липовых героев, и вознёсшихся подонков… Уилсон не похож на предателя. Он тащил на спине своего раненого, когда мы отступали месяц назад от разбомблённой переправы. Я несла рацию, а он — нашего снайпера, которому разбитой оптикой посекло лицо и глаза. Только мы втроём и выбрались из-под обстрела. Правда, парень тот из госпиталя уже не вернулся. Но я ведь знала, что он и меня так же вытащит. Была уверена, несмотря на всё, что мне сказали в управлении. Даже там люди, которые иногда ошибаются. Кто же, кто же всё это подстроил?       За размышлениями я забыла о времени, о боли и даже о жажде. Совсем не заметила, как провалилась в сон. Организм-таки взял своё, мозг просто отключился, едва ли не на полуслове.       Проснулась я от неприятного тычка в рёбра. Отдых оборвался внезапно и рано. Надо мной нависали конвоиры.       — Встать. — Грубо потребовал Карл. — Подъём!       Почему-то сейчас все мои мысли стройным ходом выстроились так, чтобы подчиниться и выполнить это требование. Видно, мозг, отчётливо помнящий дикую боль с прошлого допроса, посредством инстинкта самосохранения буквально вопил, что злить их не стоит.       Я зашевелилась, но получалось небыстро. Через несколько секунд мне удалось встать на колени, чтобы потом подняться в полный рост, но Кристоф мне не дал — как обычно рывком свёл руки за спиной и накинул на запястья стяжку.       В голове промелькнул страх, что меня снова потащат, но я была уверена, что в этот раз мне хватит сил сопротивляться и пытаться идти… К счастью, нет. Взяв за руку, садист потянул меня вверх, обновляя боль в утомлённом плече. И когда я полностью встала на ноги, он с коронным щелчком раскрыл дубинку — от его вида с ней в руках меня пробрала дрожь — чтобы… указать на дверь.       Это было психологическое насилие — они пугали меня и нарочно не претворяли угрозы в жизнь. Но для моего разума ощущения, которые были обещаны телу, были более чем реальными. Всякий раз я трепетала, ожидая, что меня сейчас снова ударят металлической дубинкой или протащат по шероховатому бетону. Ужас прочно угнездился в сознании.       К своему удивлению я повиновалась указующей дубинке без промедления. Теперь, после глотка воды, вкусив блаженного сонного забвения, разум хотел умирать ещё меньше, чем накануне, в агонии боли и страданий. Словно появилась безумная надежда выжить…       Я пошла, куда показали. С трудом переступая ослабевшими стёртыми ногами по ставшему уже привычным шершавому бетону. Голова снова кружилась, скорее всего, от всё того же обезвоживания. Один раз я пошатнулась и чуть не упала — Карл упёр дубинку мне в рёбра, восстанавливая равновесие. И от прикосновения ледяного металла к коже я чётко осознала: я боюсь. Панически, до безумия, до судорог боюсь, что он снова причинит мне боль.       Эти суровые ребята привели меня в допросную со стулом. В очередной раз стул. Неужели у них другого антуража не завезли? Или Ландо выбирает только такие допросные, или же здесь они все либо со стулом, либо с крюком.       Карл приказал мне сесть. Только он из них двоих обращался ко мне на моём языке.       Наверное, они могли бы заломить мне руки за спину и сразу усадить, как надо, но почему-то не стали. Я покорно села. Кристоф перерезал стяжку и без какого-либо сопротивления с моей стороны снова скрепил ею руки, но уже за спинкой стула. Это был конец начала конца концов. Я осознала, что добровольно подчиняюсь из страха боли, моя воля дала течь, и Ландо добьётся своего, когда — лишь вопрос времени.       Зафиксировав меня, конвоиры заняли места за моей спиной в почтенном ожидании полковника, а я оглядывалась по сторонам, тщетно пытаясь обнаружить какое-либо указание на то, что он для меня припас на этот раз. Зачем? Я и сама не понимала, ведь разницы же нет, от чего конкретно страдать, скрывая от врага жизненно важную информацию. Но я иррационально хотела подготовиться, будто это вообще возможно.       Мне сейчас оставалось только ждать. Беспомощно ждать… допроса? Полковника Ландо? Новой боли? Идиотская затея ждать, я попыталась насладиться передышкой, но чем дольше она длилась, тем тягостнее становилось ожидание, тем глубже в душу проникало скользкое чувство тревоги.