Право на выбор

Но кроме этого беспомощного жалкого звука тишину не нарушает ничего. Уши словно закладывает, и остальное я наблюдаю сквозь эту глухоту и слепоту, не в силах сдвинуться с места. Ощущаю, как артефакт, признавший бессмысленность выбора для меня, погружается обратно. Как расходятся приглашенные гости, и мать уходит за ними, выслушивая фальшиво-ободряющие, ничего не значащие слова. Мы с отцом остаемся одни в огромном пустом зале, а я всё так же, оказывается, сжимаю кинжал в руках — и я прихожу в себя, только когда он вдруг выскальзывает из онемевших пальцев и многоступенчато звонко падает на каменный пол. Голова наполняется звуками и цветами, и я фокусирую взгляд на тяжелых синих шторах, закрывающих огромные арочные окна. Вижу каждую складочку. Ощущаю запах отца за спиной — тяжелый, давящий. Легкое покалывание в порезанной ладони. И огромное, бесконечное, просто-таки обжигающее облегчение. Хочется расхохотаться и выпустить крылья, и полететь поскорее к морю, к воде, к Дану… Дан. Дан меня ждет, наверняка. — Не понимаю, чему ты улыбаешься, — холодно, устало, отстраненно проговорил отец. — Не вижу поводов для радости. — Я и не радуюсь, я… — что сказать? Что приговоренному к заключению подарили еще один год на свободе? — Я просто был по-настоящему не готов, как мне кажется. Возможно, мне нужно еще немного времени и… — Нужно? Времени?! — отец резко разворачивается ко мне. — А что еще тебе нужно? Что изменится через год, Альвир? Что ты делал весь этот год? В прошлый раз тебе тоже, помнится, чего-то не хватало, и что-то там было нужно. Я думал, что ты, для разнообразия, можешь подумать о ком-нибудь кроме себя. Мне стало обидно, безумно обидно. И вспомнились слова Данарра, тогда, в пещере. — Это не последний отбор. И я с удовольствием отправлюсь в Академию. Что касается отбора, то всё определяет артефакт, разве нет? Я же не решаю вообще ничего, хотя речь идёт о моей жизни! — А ты хочешь решать? — глаза отца вспыхнули каким-то ультрамариновым блеском, вертикальные драконьи зрачки сузились черными щёлочками. — Ты? Да кто ты вообще такой, чтобы претендовать на какие-то там решения?! Ты никто, сейчас ты ещё до последней чешуйки — никто. Что ты вообще можешь? Он принимает драконью форму, мгновенно, почти целиком занимая всё свободное место в зале. Бирюзовая бронированная чешуя матово мягко мерцает в теплом сиянии магических светильников зала. Чешуя на моём теле встает дыбом от инстинктивного ощущения опасности, чужой неприкрытой силы. Места слишком мало, чтобы и я мог превратиться тоже, и я ничего не могу поделать, когда отец обхватывает меня когтистой лапой и подносит ближе в морде, рассматривая, словно какую-то мелкую надоедливую зверушку. Собственно, так и есть. Говорить в драконьей ипостаси не очень легко, но, кажется, отец в ярости и ему на это наплевать. Почему, за что? Слезы невольно наворачиваются на глаза, нет-нет-нет, отец не должен этого видеть, ни за что, но руки сжаты его когтями, и даже утереть глаза я не могу. — Ты никто, слышишь? Прямо сейчас, такой, как есть, ты ничтожество, которое ничего не сделало само и не имеет никаких прав ни на что. Выбор! Решение! Твоя мать вынашивала тебя долгие месяцы, потом долгие годы мы растили и оберегали тебя для того, чтобы сейчас ты просто хотел что-то там решать? Улыбаясь собственному провалу? Не нравится выбор артефакта? А кто тебя выберет вот так, просто? Ты сам-то в это веришь, мой довольный своим одиночеством и бездарностью сын? Мне хочется сжаться до размеров крохотного зернышка, ускользнуть — не знаю от чего больше, от болезненно сжимающих когтей или от презрительно, гневно сощуренных глаз. — Хочешь в Академию?! Хочешь решать всё сам?! Будет тебе Академия. Посмотрим, долго ли ты продержишься там на правах обычного студента, с твоими-то способностями. Резко, ударом хвоста Моерр Мэгран распахивает одно из высоких арочных окон парадного зала родового замка и вышвыривает прочь своего бестолкового непутёвого сына.

***

Я успеваю распахнуть чуть примятые крылья и не позорно упасть, а всего лишь позорно вылететь из собственного дома. Всё это — отбор, последовавший за ним наш с отцом разговор — выбило меня из колеи настолько, что я почти не понимал, кто я, что я, что делать дальше. Первый порыв — просто сбежать из дома, лететь, куда глаза глядят — я отбросил. В конце концов, впереди год в Академии, год вне семьи, для которой я, как оказалось, почти проваленное вложение сил и надежд. Нет, я не сошел с ума окончательно, но боль, злость, отчаяние и чувство вины колыхались внутри, как волны, и меня штормило, шатало, хотелось приложиться головой обо что-нибудь твёрдое, чтобы не думать, не вспоминать обидные слова, которые не были бы столь обидными, не будь в них изрядной щепоти правды… А почему бы и не приложиться?! Я взмыл над беспокойным морским простором, выше, выше, почти к облакам, выше, чем когда-либо прежде, принимая в полете истинную форму, почти с восторгом ощущая спасение в этом стремительном полёте, сопротивление воздуха крыльям, ветер, обдувающий мою небронированную чешую. С такой высоты существа, замки, даже драконы казались маленькими. Море — вот оно всегда оставалось огромным. Замерев на мгновение над миром, я рухнул вниз. Тело дракона, тяжелое, обтекаемое, как обточенный волнами камень, неслось вниз, в море. Мне хотелось удара, и боли, и забвения, но получилось разве что с последним — море приняло меня без условий, как и всегда. Я упал в заботливо подставленные водные ладони и погружался всё глубже, глубже, может быть даже почти до дна, в тёмный, холодный, никем до конца неизведанный мир.

***

Выныривал я долго, с трудом — водная стихия не могла причинить вред своему дракону, но и отпускала с трудом, собственница — такая же, как и мы. Где-то ближе к поверхности меня подхватили почти за шкирку, поволокли на поверхность. Я не сопротивлялся, и только на берегу, открыв плотно зажмуренные до этого глаза, увидел донельзя взъерошенного Данарра. Человеческую форму мы приняли почти одновременно. Он был встревожен, вероятно, увидел мой сногсшибательный полёт, поэтому волосы были непривычно всклокочены, и от него сильнее, чем обычно, пахло озоном. — Что случилось, Ал? Что случилось на отборе? Артефакт… нашёл избранную? Мне захотелось рассмеяться. О, нет, Данарр, кроме тебя никто не польстится на такое ничтожество, даже артефакт это понял. — Иди сюда, — сказал я и не узнал свой собственный голос. — Что? — он то ли не расслышал, то ли не понял, и я подошёл к нему, ухватывая за ворот, разрывая ткань. — Да что случилось-то, Ал? Подожди… Ждать я не мог. Не хотел. Притихшая было обида и злость на всё и на всех закипала внутри с новой, невиданной силой. Неужели я даже с бездновой рубашкой справиться не смогу? Ну вот. смог же, не совсем я безнадёжен. — Ал, ты что, пьян? Если бы. Он отступал от меня, мы как будто поменялись ролями, и этого могло быть даже смешно, если бы не это болезненное отчаянное пламя внутри, требующее отомстить миру, сделать что-то отвратительное, что-нибудь испортить безвозвратно, потому что в этот момент мне абсурдно хотелось соответствовать отцовским словам. Если бы Дан был слабее меня, я мог бы… Но он был очевидно сильнее, разумеется, как же иначе. Наверняка, где-нибудь в глубине души он гордится этим, подсмеивается надо мной. Слабым его могло сделать только желание, это я знал доподлинно. — Хочу тебя, — сказал я, и даже почти не соврал, я хотел его, с самой первой встречи. Но и сделать ему больно я тоже хотел. Потому что причинив боль ему, я сделал бы больно самому себе. И может быть, тогда мне стало бы немножечко легче. Данарр всё ещё смотрел на меня с подозрением и тревогой, но на мой поцелуй ответил, не мог не ответить. Я не закрыл глаза по обыкновению и смотрел на его лицо, прекрасное, особенно прекрасное сейчас, с этого ракурса, с которого я никогда его раньше не видел. А потом, словно снова ныряя в холодное море, погладил грудную клетку, легонько задев пальцами соски, провел рукой по животу, твердые мышцы отозвались едва ощутимой дрожью. И скользнул пальцами ниже, расстегивая ремень на его талии. Мы замерли, глядя друг другу в глаза на предельно близком расстоянии, так близко, как никогда раньше. Дан был почти прав, когда спросил, не пьян ли я — боль пьянила, смесь желания и страха пьянила тоже. Он приоткрыл рот, собираясь то ли вдохнуть, то ли сказать мне что-то — и я закрыл его рот поцелуем, одновременно проникая рукой под плотную, но податливую ткань брюк. Нельзя сказать, что новые ощущения были фейерверками, но… Не знаю, на что я рассчитывал. На то, что мне будет стыдно, неприятно, противно? Возможно. И зря. Противно мне не было, нисколько. Дан был там… да, собственно, он продолжал оставаться собой, сильный и нежный одновременно, гладкий и поразительно, невыносимо мой, родной. Замерший на несколько мгновений, то ли ошарашенный моей смелостью, то ли своими, безусловно, новыми ощущениями, он вдруг толкнулся мне навстречу, и я обнял его за плечи свободной рукой, снова целуя то в губы, то в доверчиво подставленную шею, а море за моей спиной шумело, словно и внутри, и снаружи спутанного сознания. Дан попытался прикоснуться ко мне тоже, но я только замотал головой, не желая туманить восприятие его эмоций своими. Пожалуй, я испугался только тогда, когда почувствовал, что он близок к разрядке, и попытался отстраниться, но Дан не дал. А потом его перламутровые крылья распахнулись, затрепетали и неожиданно обхватили меня. И в этом светлом, таком надежном коконе моя злость и боль вдруг отчетливо схлынула, я положил голову ему на плечо, проживая его удовольствие и расслабленность, как свои. И тогда я отчетливо подумал: хорошо бы он никогда меня так не отпускал, что бы мне в голову ни пришло. … Небольшую юркую крылатую тень, скользнувшую по стенкам пещеры, в которой мы спрятались от мира, ждущего от нас того, что мы дать ему не могли, я тогда не заметил. Да что там, я бы и дракона, пролетающего над своей головой в тот момент, кажется, не заметил бы.