Право на выбор

Пальцы Данарра вычерчивают на моей груди причудливые узоры. Я купаюсь в пряном запахе бергамота, улыбаюсь неведомо чему, запрокидываю голову и тянусь к его губам, не желая терять ни мгновения из этого прекрасного, такого краткосрочного забытья. В перерывах между поцелуями я рассказываю ему всё, что происходило в этот бесконечный месяц нашей очередной разлуки, передаю рассказ Маллы. Дан тоже удивлён безмерно – ни разу его отец не дал понять, что был когда-то знаком с моей матерью. Да и стоит ли вспоминать об этом теперь? Некоторые истории прошлого остаются просто вчерашним днём, даже несмотря на то, что когда-то они казались столь важными, уникальными, буквально центром Вселенной. Не будет ли так и с нашей историей? Я не знаю, Великий дракон, не могу загадывать даже на сегодняшнее утро, что уж там десять-пятнадцать лет. Но сейчас Данарр кажется самым важным, самым главным, тем, ради чего луна сияет в небе, горит огонь и течёт вода. И я, неправильный дракон, позор всего драконьего мира, никак не могу понять, отчего так преступно и непозволительно моё маленькое выстраданное счастье – сидеть вот так, в ночном полузатопленном гроте, прижимаясь спиной к такому близкому и родному существу, слушая мерный умиротворяющий шум набегающих волн и наблюдая за немного подрагивающей лунной дорожкой, разделившей море на две половины. Кажется, что серебристая мерцающая грань столь материальна, но это – лишь иллюзия, а на самом деле море было, есть и всегда будет оставаться цельным. - Дан, - говорю я, ощущая, как шелковистые и чуть влажные пряди его волос скользят по моим плечам, а пальцы сжимаются крепче. – Дан, тогда, после моего второго отбора, я получил от тебя письмо, в котором ты говорил мне, что нам нужно расстаться. Почему ты его написал? Почти целый год я не задавал ему этого вопроса, не знаю, отчего – сначала из глупой гордости, потом – из глупого же страха, что Дан вспомнит про причины, побудившие его к тому самому посланию и-таки от меня уйдёт? А потом события закрутились, завертелись, и всё как-то забылось, но разговор с отцом не шёл из памяти. Дан отстраняется и разворачивает меня к себе лицом, смотрит несколько мгновений, а потом медленно, внятно, чуть ли не по слогам произносит: - Я не писал тебе никакого письма. И никогда, ни разу, даже в мыслях не предлагал тебе расстаться. Но я получил почти аналогичное послание от тебя. Ты… ты тоже ничего такого не отправлял мне, верно? Теперь мне уже трудно отделить шум волн от нарастающего тревожного гула в голове. - Кто-то знает о нас, - с трудом проговариваю я. – Кто-то знает о нас, потому что было ещё и третье письмо, которое получил мой отец. Поэтому сразу после отбора он запер меня без возможности связаться с тобой, поэтому он был так зол, что потребовал в Академии для меня общих условий с остальными, поэтому не пришёл на церемонию призыва и не пригласил меня на зимние каникулы – потому что кто-то рассказал ему о нас. Дан смотрит мне в лицо, молча, и на его лице нет ни паники, ни ужаса – только задумчивость. - Но моего имени указано там не было, верно? - Надо полагать, - нервный смешок вырывается из груди. – Уж он вряд ли пропустил бы такое… Ваша семья узнала бы об этом первой. - А мой отец ничего такого не получил, вряд ли отец стал бы молчать, - Дан привлекает меня к себе, мягкие губы касаются ушной раковины, и щекотное острое возбуждение так диссонирует с важностью разговора. - Кто это может быть? - Не знаю... - Нам нельзя здесь встречаться, - говорю я. - Если кто-то знает и, очевидно, не хочет, чтобы мы, чтобы... мы... - Нельзя, - соглашается Дан, но в следующий миг его язык скользит по моей шее, выбивая последние остатки здравого смысла. - Нельзя, - говорю я, прижимаясь к нему плотнее, словно во всём мире не осталось других знакомых мне слов, настолько правильных и настолько бессмысленных одновременно. - Нельзя... Через час мы всё же разлетаемся по домам, убедив друг друга в том, что нужно быть осторожнее, что встречаться здесь слишком опасно и чревато последствиями. Попрощавшись навсегда. "Навсегда" длится менее двадцати двух часов. В следующую ночь я жду его на том же месте, без каких-либо писем и договорённостей - и он приходит. И всё повторяется, раз за разом, ночь за ночью, меняется, кажется, только луна - весь её жизненный цикл мы наблюдаем из маленького грота неподалёку от Белой скалы. А луна - умирающая и возрождающаяся - следит за нами. И только ей я могу доверять. Я знаю, что мы поступаем неправильно, опрометчиво, безрассудно - но ничего не могу поделать с собой и с ним. Сегодняшняя ночь - не исключение. Неуклонно приближается время отборов, но спасительного решения по-прежнему нет, есть только эти встречи, эти ночи, запах бергамота, смешанный с запахом моря и песка, лунная дорожка, шелест перламутровых крыльев. Тяжелое дыхание. Дан целует меня в переносицу, подбородок, а затем слегка отстраняется, и в следующую секунду нас накрывает мягкая и тёплая волна, очищая, согревая, лаская. Я лежу в этой волне, будто на постели, держу его за руку и смотрю на потрескавшийся каменный потолок, ощущая усталость и какую-то сонную обволакивающую истому. Луна на миг гаснет - и вспыхивает снова, а ещё через мгновение в привычную симфонию ароматов вторгается ещё один, назойливый запах скошенной травы, новый и знакомый одновременно, чужеродный и в то же время... родной? Я резко сажусь - и в паре метров от себя вижу отца. Моерр Мэгран стоит у входа в грот, смотрит на нас, и бирюзовые бронированные чешуйки проступают на его щеках. ______________________________________________________________________________ ...в Башне порядка царит полная тишина. Еда на столе осталась нетронутой, как и вода в стеклянном, чуть запотевшем кувшине без ручки. Вода. Я смотрю на неё, всё ещё лёжа на полу, пытаюсь позвать, призвать к себе - но она не откликается, браслеты на запястьях блокируют любую магию, как бытовую, так и стихийную. Тело кажется чужим, неестественно тяжёлым и неповоротливым. Лучше бы отец и правда убил меня сразу, и тогда ничего бы этого не случилось. Я один во всём виноват. Я написал Данарру, я настоял на встрече, я поцеловал его первым. Всё из-за меня. Если бы можно было оборвать лишние воспоминания, как лепестки у цветка! Но память безжалостно раскручивается внутри, тугая спираль расслабляется, а я слишком слаб, чтобы противостоять её хлёстким ударам.