Нас Трое

      Моно решил взяться за Седьмого так скоро, как это только было возможно: в тот же день.       Спешить куда-либо им не было смысла, а Склады можно было исследовать в любое время — они были необитаемы, если можно так сказать. Поэтому Моно и решил, что сейчас они могут хотя бы начать, а там уже разберутся по ситуации. Хотя бы будет знать, с чем ему придется работать и получится ли вообще. Оставлять это так просто он в любом случае не собирался, но и учить кого-то писать и читать — дело не самое простое, особенно когда ты сам еще ребенок.       Но нельзя же просто игнорировать такую проблему… Седьмому нужна помощь, и помочь ему может только Моно. Больше некому. — Мм. Ты вообще не умеешь читать? — интересуется Моно, расхаживая по комнате с фонариком в руке. Нужно было найти что-то, на чем можно писать, и что-то, чем можно писать. Нет никаких гарантий, что на мебельном складе будет что-то подобное, но попытать удачу все-таки стоило. — Алфавит знаешь?       Седьмой ходил за ним следом, но не понимал, что конкретно нужно Пятому — мальчик не просил помощи и даже не дал понять, что сейчас они будут заниматься этими смешными попытками учить и учиться. Учитель из Моно вряд ли будет хороший, но он правда постарается сделать все, что было в его силах. А его чудаковатому компаньону остается только следовать за ним, непонимающе осматриваясь. — Да. Вроде бы, — но он пожал плечами, ставя и это под сомнение. Ну, уж просто буквы он должен знать — это вообще элементарно, тем более в его-то возрасте. Мало кто хорошо читает или пишет к девяти годам, но есть же и такие, которые и до начала обучения в школе уже пишут. С ошибками, коряво и неаккуратно, но пишут. И читают.       Моно надеется, что это просто следствие его травмы или чего угодно, что стало причиной его амнезии. Может, это пройдет, он все вспомнит, в том числе и навыки писать и читать. Это было бы здорово, даже круто.       Впереди обнаружился книжный шкаф. Несколько полочек уже отсутствовало, но самые нижние были целы. Мальчик передает фонарик Беглецу, бессловно попросив посветить туда, пока он открывает полки, и принялся осматривать их. Открыл одну — пусто, открыл другую — пусто. В остальных тоже ничего не нашлось, и пришлось пойти искать необходимые предметы в другом месте.       Две небольшие тумбочки так же оказались пустыми. Больше подходящей мебели в комнате не было, и Моно уже чувствовал некое разочарование. Даже руки немного опускались, потому что он планировал позаниматься с Седьмым прямо сейчас, но все отменяется лишь потому, что у них попросту нет никакого материала. Даже самого маленького кусочка угля и клочка бумаги.       Вообще ничего.       Моно неловко кусает губу, в голове прикидывая все варианты. Рисковать и подниматься наверх ради этого… стоит? Или все же нет? И снова в голове мелькает очевидный вопрос: а как бы, собственно говоря, поступил Седьмой? Стал бы он рисковать собой, чтобы достать такие мелочи, если бы ему, Пятому, нужно было учиться читать, писать?       Наверное, нет. Конечно. Какой идиот станет рисковать собой лишь потому, что кому-то не повезло? Это Моно ведет себя странно, думая о подобных глупостях. Ему бы вообще пыл поубавить да крепко стукнуть себя по голове, чтобы больше не страдал ерундой.       Седьмой, замечая перемены в настроении друга, сообразил, что тот что-то искал, но найти не смог. Он не мог знать, что ему нужно было, но мог поискать хотя бы что-то, где эти самые нужные вещи могут находиться. Теоретически.       Шкаф и тумбочки пустые, ничего с полками больше нигде нет. Или есть, но они не смотрели? Седьмой не может этого знать, а потому, освещая себе дорогу, отходит от Моно, медленно расхаживая по комнате, взглядов выискивая всевозможные дверные ручки, спрятанные полки, Но тут словно бы действительно искать что-то было просто бессмысленно: на глаза не попадалось ничего такого, совсем ничего. И Седьмой, искренне желающий помочь другу, тоже расстраивается, понимая это, как наконец-то замечает кое-что очень важное.       Стол, под которым они прячутся и спят. Он-то тоже с выдвижной полочкой. — Хей. Тут что-то есть, — окликнул он друга, сразу же услышав торопливые шаги.       Подойдя к нему, Моно тоже замечает эту полочку. Хорошо. Можно посмотреть и там, но надежды что-то найти уже не было. Более того, она находилась высоковато, так что в любом случает придется забираться туда, чтобы увидеть хоть что-то. Мальчик тянет полку за ручку, выдвигая примерно наполовину, а потом глядит на Седьмого, давая понять, что ему нужна помощь. Тот кладет фонарь на пол и подходит к нему, чтобы подсадить, а затем отходит в сторону, ожидая вердикт.       И… Моно что-то нашел: послышался какой-то шелест, а затем он поднялся с тонкой тетрадью и восковым мелком в руке. Это совсем немного, но им хватит, если постараться: если мелко писать, редко и не слишком часто, то получится растянуть и мелок, и тетрадь надолго.       Теперь все хорошо.       Когда Моно спускается, Беглец мягко улыбается, тихо разделяя радость друга. И уже после этого до него дошло, для чего все было: он ведь хотел научить его писать и читать. Вот поэтому и искал эти вещи — без них писать не получится.       Мальчик кладет находки под стол, а сам направляется к книжному шкафу. Он не был заполнен книгами полностью, но пара книжонок все же имела место быть: толстые, старые книжи с шероховатыми желтыми страницами были небрежно кем-то оставлены над полками. И забрать их было гораздо проще, чем тетрадь с мелочком — ползти по шкафам вверх Моно уже наловчился в школе, поэтому никаких сложностей с добычей книг не появилось.       Ни одного из написанных авторов он не знал, и названия книг ему тоже были незнакомы. Но выбирать не из чего, а читать нужно, так что пришлось взять первое, что попалость под руку. — Давай попробуем читать, — говорит Моно, возвращаясь к столу и присаживаясь рядом с лежащей на полу тетрадью. Кивком головы он подозвал к себе Седьмого, и тот садится рядом с ним. — Смотри. Я напишу тебе алфавит, а ты скажешь, какие буквы знаешь. И знаешь ли вообще.       Беглец ничего не говорит, тем самым давая зеленый свет любой идее своего друга. Он не знает, как правильно учиться — он вообще не представляет, что от него требуется, а потому полностью полагается на Моно. Сейчас мальчик казался как никогда взрослым и серьезным. Не таким, каким он выглядит всегда, а выглядел Моно очень упрямым и умным. И смелым, а еще совсем чуть-чуть невеселым. Не грустным или злым, а именно невеселым. — Можешь положить фонарь; мне видно. Но если тебе будет плохо видно, то можешь светить, как хочешь, — предупреждает Моно, раскрывая тетрадь и взяв в руки мелок. Оранжевый, наполовину сточенный, но пишущий. И тетрадь тоже была кем-то расписана, но только первые несколько страниц.       Им этого хватит.       Седьмой кладет фонарик на пол так, чтобы не било в глаза, но и щуриться в попытках разглядеть что-то не приходилось. А потом наклоняет голову, наблюдая за тем, как Моно этим самым мелком на тетрадном листе выводит буквы, одну за другой, и так легко, словно писать — самое простое, что только можно делать. Просто рисуешь какие-то завитушки, круги и палочки, и вот тебе буква. А если несколько таких сделать, то получится слово. Как удивительно.       Закончив, Пятый протягивает тетрадь Седьмому, показывая написанное. Тот вглядывается в буквы, а потом тушуется, даже не поднимая взгляда на Моно. Внимательно наблюдавший за его поведением как раз на такой случай, мальчик сначала отводит взгляд, не зная, как прямо ему сказать то, что вертится на языке, а потом все-таки собирается с духом и начинает говорить. Все же, никто не обещал, что это будет легко. — Не знаешь?.. — неуверенно спрашивает он, поворачиваясь к Беглецу лицом. Тот даже помрачнел. Надо… быть помягче. И терпеливее. Не нужно злиться, а то еще подумает, что у себя в голове Моно его каким-нибудь дураком сейчас величает. Обидится еще, а ведь ничего такого он в виду не имеет. Просто неловко от того, что он не знает, как учить кого-то, тем более таким вещам. — Ничего страшного. Давай я тебе скажу, как называются буквы, а ты повторишь за мной. Хорошо?       Беглец кивает. И после этого Моно принимается медленно называть каждую букву, делая продолжительные паузы, чтобы Седьмой успевал подстраиваться и повторить за ним. С первого раза он ничего не запомнит, но если когда-то он все-таки знал алфавит, все будет проще. Может, подзабыл — мало ли насколько давно мальчик не читал. В таком возрасте подобные вещи легко стираются из памяти, если не уделять им должного внимания. Наверное. Моно не может знать этого, но предполагать — да.       Некоторое время спустя он решил дать Седьмому шанс попробовать назвать буквы самостоятельно. Ему давалось это… крайне тяжело. Моно бы даже сказал, что это удивительно тяжелый процесс для ребенка его возраста: вроде бы он запомнил буквы, сопоставил звук с изображением, все нормально, но ничего не получалось. И они далеко не уйдут, если не разберутся даже с чертовым алфавитом. С элементарной вещью.       Нужно попробовать кое-что другое. — Давай поступим вот как: я найду слово в книге, а ты будешь узнавать буквы. Я буду называть их. И так мы прочтем слово, — предлагает Моно, не зная, получится ли это у него. Идея кажется ему до скучного простой, но что-то ему подсказывает, что хорошего из этого выйдет мало. Тут действительно нужно очень стараться и быть напористым, упрямым и твердым, но он не понимал, как это делать таким образом, чтобы при этом не расстраивать и так расстроенного Седьмого. Мальчик ведь чувствовал, что должен уметь это если не так же, как Моно, то близко к этому. А он вообще не умеет. Ни писать, ни читать. Ничего.       Пятый берет книгу, открывая на самой первой странице. Предисловие. Вчитываясь в строки, он выискивает как можно более красивую фразу, чтобы попытаться прочесть ее целиком. На первый раз этого хватит, если у них будут сложности и с этим, а если все пройдет гладко, можно будет прочесть еще одно. А уже потом заняться чем-нибудь другим, давая Беглецу передышку от обучения.       Хорошо. «Те, кто видит в прекрасном только прекрасное — избранные. У них есть надежда. Они одни из немногих, для кого прекрасные вещи означают красоту».       Было бы замечательно, если бы они смогли прочесть это целиком. Моно нравятся эти три предложения, потому что он сразу ассоциирует написанное с Беглецом — мальчик кажется таким хорошим и добрым, с такой искренней надеждой и верой в славное будущее, дружелюбный мир, до которого еще предстоит дотянуться, чтобы вцепиться в крепкие объятия. Не обременен ложными суждениями, он не опошляет чужих решений и действий недоверием и ложью.       Он не такой, как Моно. И пусть в это тяжело верить, а временами — невозможно, но черт знает почему, это факт. Седьмой хорош ровно настолько, насколько Пятому тяжело в это верить. А ему огромных усилий стоит перекрикивать собственные мысли о мнимом предательстве, которое может учудить этот мальчик с кандалами.       На форзац он кладет тетрадь с алфавитом, а затем пододвигает книгу так, чтобы Беглецу было видно и текст, и написанные от руки буквы. — Давай попробуем это, — ткнув пальцем в нужную строку, произносит Моно. Седьмой склоняет голову, вглядываясь в буквы, и ему становится плохо.       Физически. Ему было больно даже пытаться прочесть то, что тут написано. Казалось, что чтение — настолько тяжелый процесс, что ему хватило бы несколько страниц прочитать для своеобразного такого самоубийства. Буквы казались совершенно незнакомыми, хотя шпаргалка лежала совсем рядом. И он никак не мог понять, что это такое, почему буквы кажутся такими недружелюбными и странными. Как вообще можно отличить их друг от друга? Как вообще можно совместить все в слова и тем более предложения? Просто разговаривать было бы достаточно. А этот якобы обязательный навык только заставляет голову болезненно пульсировать, а сердце — колотиться, как ненормальное.       Что с ним не так? Разве все так учились? — Ну? — подгоняет Моно. А он не знает, что ему делать. Он ничего не понимает. Ничего.       Буквы словно пляшут перед его глазами, сначала находясь в первой половине слова, а потом уже в другой. Даже самое первое слово, состоящее из двух букв, вызывает столько чувств, что дурно становится. Голова болит, руки начинают мелко дрожать, и он неосознанно начинает сдирать ногтями тонкую кожу с обветренных сухих губ.       Мальчик глазами бегает со страницы на тетрадный лист. Вот, буква, похожая на стол. Как она называется? Что это такое? И она ли это? Точно она?       Мальчик пальцем тыкает в букву. — «Т». Правильно. Давай дальше.       Он готов был выдохнуть с облегчением. Угадал. Боже милостивый, он угадал. Осталась еще одна буква.       Вторая буква вообще была странная. Она похожа на перевернутую «а» и на «о» одновременно, и при всем этом нужно было выбрать что-то одно. А это настолько тяжело, что все облегчение от выполненной наполовину работы сразу же исчезает, будто его и не было.       «А» или «о». Какая из них? Какая?       Губы уже начинают болеть. Сдирать нечего, но он продолжает это делать, чувствуя, как крошечные алые бусины начинают набухать на открытых ранах.       Если это была «а», то получится «та». Это звучит почти нормально. Но и «то» тоже звучит нормально. И правильно в обоих случаях. Но не может же такого быть, чтобы в слове из двух букв было три. Не может такого быть. Ну никак. Он, не зная никаких тонкостей орфографии и фонетики, все-таки понимает, что такого быть не может. И если он сейчас сморозит глупость, Моно расстроится, ведь он правда старается, а до него все никак не доходит такая ерунда.       Беглец решает ткнуть в одну из этих букв наугад. Он не может ничего выбрать. Он одинаково сомневается и уверен в обоих вариантах, но правильным может быть только один. И свой выбор он делает в сторону перевернутой «а». Больше похожа.       Как страшно. И как же болит голова.       А еще Моно молчит. Пару секунд молчит, словно бы с духом собираясь, а потом отрицательно мотает головой, и у Седьмого сердце уходит в пятки. — Н-нет… Это не «а», — таков был его вердикт. Что ж, значит, это «о».       И он указывает на эту букву, а лицо Пятого становится обеспокоенным. Нет. Нет-нет-нет, быть такого не может! Он не мог ошибиться во всем! Просто не мог. — Это не «о», Седьмой. Это «е», вот же… — и показывает на букву, стоящую так близко к «а», что становится стыдно за свою глупость.       Это был первый раз, когда он назвал его по имени. Первый. И то — сам он называл его иначе, а это прозвище подарила ему Шестая. Но даже если так, слышать такое прямое обращение в данной ситуации было почти страшно: Моно будто упрекал и ругал его за такую глупую ошибку, словно ничего глупее в своей жизни не слышал. Теперь он наверняка расстроен и разочарован, что его друг такой глупый. Это он дурак, а не Пятый. Ужасный, плохой Седьмой, который не смог угадать одну букву в слове из двух букв. Он просто безнадежен. — Давай попробуем еще раз. Следующее слово будет сложнее, но ты справишься. Всего на одну букву больше. Не бойся, я помогу тебе, — уверяет он, но Беглец будто ничего не слышит.       Паника бьет по голове с такой силой, что он уже морщится. Его бросает в жар, на кончиках пальцев остается кровь от растерзанных губ, а во рту — металлический привкус. Он уже не разбирает, где какая буква — они все скачут, кружатся, меняются друг с другом местами, будто издеваясь, а одинаковые кажутся совершенно разными, ровно как и разные — одинаковыми. Он не понимает ничего.       Буква «к» похожа на «м». И Беглец тычет в эту проклятую «м», а Моно часто мотает головой. — Нет.       Ладно. Ладно. Ошибся. Что еще есть такое? Точно! Вот же она, спряталась рядом с буквой «з» — какой он глупый и невнимательный. Моно внимательно наблюдает за тем, как рука мальчика приближается к букве…       «Ж» — Снова нет, — и решает дать подсказку, повернувшись к Седьмому. — Нужная буква совсем рядом. Не спеши, а лучше посмотри этот ряд. Она здесь.       «З» — Да нет же! — не понимая, в чем дело, Моно случайно повышает голос. Да, он злился, но только потому, что не знал, в чем заключается сложность найти эту чертову «к», которая находится через пару букв от «з». Да она же прямо в глаза бросается, чуть ли не кричит, лишь бы на нее посмотрели. А Седьмой словно специально именно ее и избегает, выбирая что угодно, но не нужный вариант. — Вот, вот она, посмотри. «К», совсем рядом же. Давай следующую. Ее ты уже видел, ты ее знаешь. Давай.       Пятый поворачивается к нему лицом. Чувствуя себя самым отвратительным другом и учителем на свете, он допустил мысль, что и сейчас Седьмой ошибется, даже если он до этого угадал именно эту букву. Тут в чем-то другом дело, но он не может понять, в чем конкретно. И вроде бы хочется настоять на своем, но видя то, как мучается Седьмой, пытаясь угадать буквы, просто сравнивая их друг с другом, ему не хотелось вообще продолжать эти жалкие попытки чем-то помочь. Да, ему нужно уметь читать и писать. Это необходимо. Но, черт возьми, почему это так сложно? Он ведь и не читает, если говорить по факту. Он угадывает буквы. Неправильно.       А еще он раздирает себе губы. Моно не понимает, почему его это не просто раздражает, а бесит, и действует быстрее, чем успевает думать: перехватывает его руку, обхватив у запястья, и с силой вжимает в пол. И уже после этой краткой вспышки злости он понял, что натворил — Беглец был чуть ли не в ужасе. — … не делай так. Потом будет болеть, — попытался он оправдать свое поведение, но, разумеется, ничего не вышло. Он ужасен. — Прости меня.       После этого Седьмой точно будет думать, что с ним что-то не так. И читать через истерики будет — они едва не дошли до этого. Еще бы пара пропущенных букв — точно бы заплакал. И это ужасно. Моно ведь правда хотел помочь, как полагается друзьям, но сделал только хуже.       Он ослабляет хватку, разжимая запястье, чтобы просто накрыть его руку своей ладонью. У Беглеца руки были ледяные, особенно кончики пальцев, и он был ужасно напряжен. Не зная, как исправить ситуацию, Моно импровизирует, подхватывая его руку своими пальцами, чтобы затем крепко сжать.       Ладно. У них сегодня ничего не получилось, но получится потом, когда… когда они оба будут готовы. Моно нужно выбрать работающую тактику и быть терпеливее, а Седьмому было бы здорово реагировать на это не так эмоционально. Он всегда спокойный и тихий, даже послушный, что удивительно — никакой иерархии у них ведь не было, а «главным» все равно по большей части был Моно. А сейчас Беглеца словно кем-то другим заменили.       Тяжело вздохнув, Пятый убирает тетрадь и мелок в сторону, но книгу оставляет рядом с собой. Привычным движением расстегивает пуговицу, приглашающе раскрывая слишком большой для него одного плащ. Понимая намек, Седьмой не сразу жмется к нему — к теплу, к пониманию и отсутствию осуждения. Он не злится на него. Не считает каким-то другим лишь потому, что он не видит буквы.       А Седьмой с этим своим трогательным доверием мгновенно прощает его. Зачем он пошел к нему? Моно хотел этого, да. Очень хотел, потому что ему нравится держать его за руку и нравится, когда он так близко, щемится крепко-крепко, как кошка к печке. Хотел, да. Но вместе с тем он проявил агрессию, дал повод засомневаться в надобности доверять и потоптался по иллюзии безопасности.       И все равно был прощен. — Давай я почитаю тебе. Ты ведь хотел сказку, помнишь? — предлагает, как бы снова извиняясь за свой прокол. В ответ — слабый кивок. — Только она вряд ли будет добрая. Это взрослые сказки, у них все другое.       Разумеется.       Моно одной рукой поднимает книгу, положив ее себе на колени так, чтобы не мешать Седьмому. Пусть немного придет в себя. Он и так, наверное, сделал гораздо больше, чем должен был. У каждого ведь свой предел, верно?       И… не виноват Седьмой в том, что Моно случайно нашел его самое уязвимое место.       Читал он ему недолго: книга была тяжелой, взрослой, не особо-то и интересной для детей, но это хотя бы на время отвлекло Седьмого от пережитого стресса. Голова уже не разрывалась от напряжения, нервозность сошла на нет, и все казалось совершенно нормальным. Замечая это, Моно закрывает книгу, положив в нее тетрадь вместо закладки, и кладет ее на пол.       Теперь можно и вернуться к изучению корабля. День еще не закончился, до заката ждать и ждать, но ничего страшного. Главное — не соваться наверх, где должно быть много людей.       Взяв фонарик в одну руку, а другой сжимая руку Седьмого, Моно покидает комнату, выходя в коридор. Что-то было не так: он посветил фонариком вперед себя, затем — в стороны, рассматривая аккуратный ряд одинаковых дверей, но что-то точно изменилось. И потом до него дошло, что именно: две двери оказались приоткрытыми. Совсем немного, но приоткрытыми, хотя он помнил, что их запирали совсем недавно.       Тут кто-то был, но когда конкретно? Их слышали? Наверное, нет — общаются же они преимущественно шепотом, не заговаривая в полный голос, чтобы не выдавать себя, и это уже стало больше привычкой, чем необходимостью. Значит, кто-то просто спустился сюда черт знает зачем, а двери оставил открытыми.       Какая удача.       Пятый тянет Седьмого за собой к ближайшей двери, которую кто-то отпер. Мягко толкает ее плечом, чтобы не разжимать руку друга, и оказывается в маленьком, даже нет, крохотном помещении. Открытый шкаф с уборочным инвентарем, много бытовой химии и мелочей вроде перчаток, а напротив всего этого — глубокая постирочная раковина. Вряд ли тут стирают руками; где-то здесь должна быть прачечная, наверное, она будет находиться в другой открытой комнате. Может, кому-то нужно было взять порошки и постирать что-то, вот и зашли сюда… либо что угодно еще.       Мальчик освещает путь перед собой, опять же, проверяет помещение на наличие вентиляционной системы, но ничего подобного. А потом взгляд падает вниз, и он натыкается на некий плоский прямоугольный предмет. Подойдя ближе, он обнаруживает оставленный либо утерянный кем-то именной бейдж. — Посмотри-ка сюда, — он, наконец, отпускает Беглеца, но только чтобы поднять бейдж и посветить на него. — Узнаешь какие-нибудь буквы? Просто ткни, если что-то узнал.       В этом нет необходимости. Надпись «Майк, стажер» никакой важной информации им не дала, но Моно просто хотелось еще раз попробовать выдавить из Седьмого хоть какой-то результат. А тот даже брови нахмурил, мол, достал уже, но все равно вгляделся в прыгающие с места на место буквы, пытаясь разобрать, что тут написано или хотя бы с каких букв начинаются эти два слова.       Первая буква напоминает смайлик без глаз. Седьмой предпринимает попытку найти соответствие через ассоциации — это кажется почти логично! Может, один раз пронесет, может, так даже будет проще. Хорошо. Есть смайлик, но без двух точек — просто улыбка. Половина круга.       «О»?       Нет. «О» точно выглядит по-другому.       Голова снова начинает гудеть, и он вымученно выдыхает, действительно пытаясь понять, что за буквы находятся перед его глазами. Окей, первую он не угадает. А остальные? Следующая тоже выглядит странно. Две черточки, соприкасающиеся сверху. Есть ведь несколько таких букв: «г», например, или «т». А какая это конкретно — он понятия не имеет, а потому выбрать так же не может.       И чем больше в слове букв, тем сложнее ориентироваться. Ему две буквы узнать тяжело, а здесь их…       Много, короче говоря. — Совсем ничего? — когда тишина затянулась на слишком долго, спрашивает Моно, поджав губы. Седьмой снова выглядел расстроенным. Ну вот, молодец. Только все испортил. — Ладно, все нормально. Я просто слишком тороплю тебя.       Но Беглец уже что-то для себя решил: мальчик отходит от него, и по полкам шкафа перебирается к раковине. Моно взглянул на него, не понимая, что он пытается сделать, но ничего не произнес. Может, обиделся. А, может, просто что-то интересное заметил, пока его заставляли угадывать дурацкие буквы.       Свой запал Пятому стоит держать при себе, а не пытаться сжечь других. — Просто… у меня от этого голова кипит, — объясняет некоторое время спустя мальчик, расстегивая толстовку. — Хочу остудить, а то болеть начинает.       И почему-то это казалось Моно таким неправильным и непозволительным. Не поведение Седьмого, нет, а то, что он случайно задерживает на нем взгляд, когда тот снимает с себя толстовку и крутит вентиль, включая воду. Наклоняется, чтобы промокнуть волосы, а затем лишнюю воду пытается выжать ладонями, чтобы не намочить оставшуюся одежду.       Он ведь просто хотел немного остудить горячую голову. Но… у Моно есть идея получше. — Хочешь, помогу? — предлагает он. Беглец поворачивается к нему лицом, закидывая длинную челку назад, и это чуть ли не первый раз, когда Моно видит его лицо полностью. Мягкие черты, большие темные миндалевидные глаза. Он сильно отличался от грубого на вид Моно. На самом деле, даже было некое сходство с Шестой, притом не некое, а очень большое. И… это ощущалось еще страннее, чем выглядело, учитывая тот факт, что он никак не ассоциировал мальчика с подругой-предательницей. То есть, понимал, что он хороший и не поступит, как Шестая, но невидимый барьер все еще имел место быть.       Может, именно потому, что он как раз-таки и видел в нем знакомые черты лица. Приятные, миловидные, но знакомые. — Что? — Я могу помочь тебе помыть волосы… если хочешь, — еще и взгляд отводит, потому что неловко. А Седьмой только пожимает плечами — для него это настолько мелочи, что он даже и не думает отказывать. — Давай. Тут должно быть что-то подходящее.       И Моно тоже забирается на эту странную раковину — она глубокая, но с небольшим ребристым бортиком, на котором расположился Беглец, уже ожидающий действий со стороны друга. Мыло нашлось на уголке раковины, но это было самое обыкновенное мыло. Не хозяйственное, а просто небольшой кусочек мыла без запаха.       Мальчик нервничает, когда берет мыло в руки и включает воду, чтобы намочить его. Вода холодная — горячей здесь нет, — но не ледяная. В любом случае, нечего тут засиживаться и вымываться, а то Беглец еще застудит себе голову и долго будет с этим мучиться. Здесь и без этого довольно прохладно, местами даже холодно.       Моно намыливает его волосы, пальцами стараясь как можно нежнее пробираться меж грязных прядок. Волосы у Седьмого были легкие, но все же грязные после всей беготни по Чреву. И, тем не менее, Пятый старается касаться его невесомо и легко, аккуратно, чтобы случайно не зацепить или больно потянуть. Было это настолько трепетно и лично, что даже в какой-то степени дух захватывало: вот, он просто моет ему голову, заботится, как полагается братьям или друзьям или кому угодно еще, но не ему, и от всего этого внутри так теплеет.       В груди что-то теплое, непривычное, ласковое.       Это так странно. Моно был привязан к Шестой все время, что они были вместе, но не чувствовал ничего подобного. Никакой щемящей нежности, никакой болезненной привязанности и страха быть оставленным именно им. Ничего такого. Для него Шестая была компаньонкой и, возможно, подругой. Единственной подругой. Потому предательство он переживал слишком тяжело.       А Седьмой кто для него? Он ставит под сомнение каждый его шаг, но заставляет себя верить ему и стараться сделать все, чтобы он чувствовал себя комфортно и безопасно. Согревает, когда холодно. Пытается научить читать и писать, а когда не получается, просто читает вслух, пока не надоедает. И когда идут куда-то, Моно старается идти впереди, чтобы в случае чего принять удар на себя. Машинально. Вообще не думая об этом.       И как можно не доверять кому-то и одновременно млеть от таких банальностей, как сейчас?       Промывали волосы они быстро. Точнее, Седьмой бы постарался смыть все, потратил бы больше времени, но Моно пытался сделать это как можно быстрее, чтобы он потом не заболел. Хорошо то, что мыло легко вымывалось из волос вместе с грязью — вода была грязной, да, и, возможно, они даже не до конца все вымыли, но это уже хоть что-то.       Пока Седьмой выжимал воду из волос, Моно спустился с раковины на пол, вслушиваясь в тишину Складов. Никого нет. Никто не пришел за то время, что они были здесь. Им бы вообще осторожничать не помешало, но это ведь была минутная слабость. Всего минута, может, чуть больше. Или даже пара минут.       Кто знает?       Высушить волосы до конца не получилось — только выжать, чтобы не сильно капало. Надевая толстовку, Беглец задумывается об этом, чувствуя, как тяжелые капли спадают на плечи. Но ничего страшного. Он и не такое пережил, так что все будет хорошо. Бегать по Глубинам с промокшей насквозь одеждой он мог без каких-либо проблем, и потом тоже не особо жаловался. Все с ним будет нормально.       Выходят из этой комнаты они тихо, почти крадучись. Дверь пытаются прикрыть ровно настолько, насколько она была прикрыта до их визита — чтобы никто не заметил разницы. Вряд ли человек, что сюда зашел, заметит изменения, но перестраховаться было бы неплохо. Проблем меньше будет.       Бейдж Моно решил взять с собой — потом, как разберутся с алфавитом, все-таки заставит Седьмого прочитать эти два несчастных слова, и даже объяснит ему, кто такой стажер и что такое Майк. Что-то ему подсказывает, что и имена Седьмой слышал нечасто, привыкнув к прозвищам и числам. Странно это все.       Другая приоткрытая дверь находилась совсем рядом, но заходить туда было тревожно: а что, если там кто-то есть? Никаких звуков не было слышно: ни шагов, ни возни, ни тем более речи. По сути, тут никого нет, и бояться нечего, но мало ли что. Да и… свет в комнате не горел, а здешние обитатели в темноте плохо ориентируются.       Все будет хорошо.       Моно открывает дверь, а потом светит фонариком перед собой. Никого нет. Ладно. Можно зайти — и он тянет на себя Седьмого, входя в помещение, напоминающее их странное убежище. Это тоже был склад, но точно не мебельный: тут хранили кое-что другое.       Еду.       Это была прекрасная находка, да. И Моно только в этот момент осознает, что камбузов может быть гораздо больше, чем один, учитывая длительность поездки и прожорливость гостей. Хранить продукты можно не в одном месте, и не все продукты имеет смысл перетягивать наверх сразу. Это… вполне логично и даже нормально, а он почему-то и подумать об этом не мог.       Вообще, голод их как-то не особо брал. Здесь это было необходимостью лишь в самых крайних случаях, а так, наверное, и без того лишенные еды на протяжении довольно длительного срока, мальчики его и не чувствовали уже. Седьмой так точно — Пятый стыдится этого, но он успел рассмотреть его тощее костлявое тело. Он сам мало чем от него отличается. И все равно это неправильно. Он ужасен.       Они пробираются дальше, вглубь помещения, рассматривая его. Здесь было больше мебели: полки, холодильники, все необходимое для хранения продуктов. Даже небольшая стремянка нашлась — вероятнее всего, для того, чтобы уж точно дотянуться до верхних полок навесных шкафов. И, черт бы их обоих побрал, тут была вентиляционная система — значит, они могут отсюда добраться наверх незамеченными!..       Наконец-то они нашли что-то действительно хорошее. Если продолжать прятаться, не выдавать свое присутствие вообще никак, то они смогут протянуть до конца поездки. Смогут выжить. И все будет хорошо, как и обещал Седьмой. Они смогут справиться со всем, нужно просто быть предельно осторожными и не отвлекаться ни на что.       Как сейчас, например.       Моно только повезло, что он случайно нажал на кнопку на фонарике, выключив свет, потому что именно в этот момент дверь скрипнула, и кто-то вошел внутрь. Моно прямо-таки застыл на месте, но не потому, что их могут раскрыть, а потому что он не держал Беглеца за руку. И он понятия не имел, где он находился.       Что делать? Что ему делать? И где Седьмой? Где-то рядом, он точно рядом, но окликнуть его нельзя — тот, кто вошел в комнату, еще не заметил их, но это изменится в течение следующих несколько секунд — найдет выключатель и включит свет, и все кончится, только-только наладившись.       Сердце вновь стучало, как ненормальное. Он слышал свой пульс у себя в голове — настолько его бросило в панику.       Пятый поворачивается к двери, замечая в полумраке коридора высокую тень. Высокий, тощий, прямо как он сам в будущем, только без шляпы. Еще и от этих ассоциаций стало дурно — может, здесь не все так хорошо, как кажется? Неужели взрослый Он настиг его, чтобы вернуть на путь истинный?       Он должен был мстить Шестой. Должен был. Но вместо этого везде носится с Седьмым, не находя в себе сил выкинуть его из головы. Он пережил Бледный Город, предательство, ужасы Чрева. До сих пор пытается изжить из себя собственных демонов, но прошлое навязчиво рвется к нему, пытается всеми силами напомнить о том, кто он такой и в чем заключается вся его суть.       Он не хочет ненавидеть. Он не хочет вечно сомневаться в других. Он хотел бы, ужасно хотел бы исцелиться, но это невозможно.       Тени немного рассеялись, когда глаза привыкли к темноте, и Моно воспринял это как знак: в паре шагов от него замер Беглец, не зная, куда деться, а Тень, вошедшая в комнату, зашагала в сторону, видимо, ища выключатель света.       Моно вообще не дает отчета в собственных действиях, когда откидывает бейдж в сторону, чтобы привлечь внимание тени именно в тот угол. Схватив Седьмого за руку, он выбегает из комнаты, задевая коробку, оставленную на полу. Тень испуганно дернулась, но не последовала за ними, вместо этого, напротив, отойдя от них подальше. В комнате и в коридоре темно, их разглядеть невозможно, и так же невозможно проследить, куда они убегут.       Только по шлепанью босых ног по холодной плитке можно определить, в каком направлении они убежали.       Но тень не последовала за ними. Тень застыла на месте, будто бы переваривая только что произошедшее, не понимая, что делать. Недоуменно озираясь по сторонам, не в силах что-либо разглядеть, тень все-таки решает включить свет, чтобы понять, что вообще только что произошло.       И когда темнота рассеивается, тень приобретает вполне себе человеческий вид. Перепуганный молодой парень выглянул в коридор, но никого не увидел, а затем пошел вглубь склада, замечая на полу брошенный мальчиком бейдж. Подняв его с пола, юноша отряхивает его от пыли, а потом цепляет на костюм.       Майк хмурит брови, пытаясь сообразить, что это могло быть. Возможно, крысы завелись… Нужно бы дать знать об этом старшим, чтобы сделали что-то. Мышеловок понаставляли хотя бы. Не хватало еще мелких вредителей на корабле. А какого черта его бейдж, утерянный им некоторое время назад, оказался здесь, он не знает.       В любом случае, он здесь не за загадками и их решениями. Все, что ему нужно было — взять мешок кофе и принести его наверх.       Ну и, наверное, еще и рассказать об этом странном инциденте. Черт его знает, что это было...