Нас Трое

Как только свет фонарика ударил в спину, Шестая испуганно дернулась, разворачиваясь и жмурясь. Ей повезло. Точнее, так она сначала подумала, когда разглядела за светом фонарика силуэт ребенка. Однако, подумав всего несколько секунд, до нее дошло, что детей на теплоходе не может быть так уж много, чтобы наткнуться на кого-то слабого или неспособного ей навредить. Это либо Он, либо кто-то, кто по каким-то причинам оказался близко к Нему — самостоятельно из Чрева, не имея никаких сил, невозможно выбраться. А тут еще и некто знакомый — некоторое время спустя удалось разглядеть черты лица, замечая знакомые плавные переходы и разрез глаз. Это было ее лицо. Идентичное, совершенно похожее, ничем не отличающееся, даже не смотря на то, что фонарик в руке держал мальчик. Возможно, в таком возрасте отличий еще быть не может, но если им удастся вырасти и выжить, гормоны должны дать свое и породить хоть что-то, отличающее ее от него. Седьмой был на корабле, и это возможно только в двух случаях: либо ему помог кто-то, либо случилось чудо, и этот чересчур мягкий и нежный ребенок смог обойти все трудности и кошмары Чрева. Второй вариант нереален, потому само собой напросился вполне очевидный выбор: он следовал за Ним. За Моно. Шестая срывается с места, наступая больной и до сих пор пережатой мышеловкой ногой на пол. Резкая боль заставляет стиснуть зубы и издать некое подобие рычания — это больно, божебожебоже, как же это больно, — но это ничего, она переживет. Вот если этот маленький помощник чудовища до нее доберется, все точно будет кончено. Он отдаст ее Ему, они убьют ее, уничтожат, как это уже делал Моно бесчисленное множество раз. Все повторится, цикл никогда не закончится, и все-все-все умрут, как только Моно протянет свои руки. Она думала, что у нее получилось разрушить эту петлю, но ошиблась. Моно точно здесь, у него даже появился дружок с ЕЕ лицом, и он хотя бы поэтому никогда ее не забудет. Сама судьба хочет изжить Шестую из этого мира. Все против нее. Абсолютно все. Девочка пытается разобрать дорогу перед собой, пытается проложить хоть какой-то маршрут, чтобы не попасть в другие мышеловки. Но, к ее несчастью, все пути для нее закрыты хотя бы потому, что она не способна передвигаться настолько быстро и аккуратно. Каждое движение вызывает боль, голод же отдается головокружением и слабостью, и все это происходит с ней именно тогда, когда ее обнаружил потенциальный враг. Седьмой, конечно, показался ей слабым и беззащитным, но если он объединился с Моно, ей точно конец. Либо она, либо ее. — Ты чего? Я не причиню тебе вреда, подож… — начал было Беглец, медленно подходя к девочке, освещая себе путь фонариком, как та резко разворачивается, набрасываясь на него. Нет, так просто она не дастся ни ему, ни тем более Моно. Вредить его возможному другу либо соратнику — все равно, что подписать себе смертный приговор, но она в любом случае уже рискнула всем. Поставила на кон абсолютно все, да даже свою жизнь, когда одернула руку и обрекла его на поражение. Так что убьет он ее просто так или из мести — не важно. Смерть есть смерть. Нельзя умереть хорошо или плохо. Она чувствует, что если даст слабину прямо сейчас, то точно погибнет в ближайшее время. Возможно, Моно где-то рядом, а Седьмой просто отбился либо решил прогуляться по Складам. Хорошо, если он здесь один. Тогда… тогда она просто убьет его, а потом скроется в вентиляции. Черт с ним, с этим голодом. Хотя. Нет, не черт. Фонарик летит куда-то в сторону, лишая их обоих какой-либо видимости, и в этот самый момент Шестая, пользуясь еще и обескураженностью Седьмого, замахивается для первого удара. Бьет туда, где, если верить ее памяти, было его лицо, вкладывая в удар все остатки своих сил. Попадает, по ощущениям, по скуле — твердое, но недостаточно для пола, и теплое. Кожа. Плоть. Беглец не был готов ни к нападению девочки, ни тем более к удару. Ему только хватило жалкого мгновения, чтобы отодвинуть голову в сторону, тем самым смещая место удара — она действительно попадает по скуле, но косит вбок, ближе к уху. Хвала небесам, что не в висок, потому что вероятность получить удар в настолько уязвимое место была огромной. Ему просто повезло, что она просчиталась. После этого девочка вцепляется обеими руками в волосы Седьмого, подняв его голову, чтобы потом резко опустить ее на пол. Этот удар уже вызывает у мальчика звон в ушах, растекаясь тупой болью по затылку. Он перехватывает тонкие костлявые запястья, чтобы избежать повторного удара, а Шестая принимается вырываться, дергая руками на себя. Она была в ужасе. Это был не просто испуг, а почти первобытный страх, животный ужас. Она попалась в мышеловку, как какой-то мелкий зверек, за ней пришел кое-кто, кто может запросто отдать ее Моно, и при всем этом она настолько слаба, что не может вырвать собственные руки из чужой хватки. Очнись, Шестая! Это же Седьмой! Маленький мальчик, который раньше не мог сравниться с тобой, а теперь ты можешь погибнуть в его руках. И она вгрызается в его руку, сомкнув на коже челюсти с такой силой, будто пыталась вырвать кусок плоти. В какой-то момент так оно и произошло: она действительно намеревалась прокусить ему руку. Чувствовала, как уже мальчик пытался вырвать свою руку, слышала, как он приглушенно шипел (Почему он сдерживается? Что происходит?), но не останавливалась, стискивая зубы сильнее и сильнее, не прекращая даже тогда, когда во рту появился знакомый металлический привкус. Кровь. Согревающая, приятная кровь. Кровь, которая туманит разум даже сильнее самой яркой вспышки голода. Шестая не хотела разжимать челюсти; она хотела прогрызать кожу резцами, жевать ее, слизывать и глотать кровь, пока она еще теплая, пока ее еще много. Но, черт бы побрал и Беглеца, и ее саму — ей действительно не дает покоя тот факт, что мальчик крался, пытался говорить с ней только шепотом, и даже сейчас, в момент, когда ему должно быть действительно больно, он пытался не издавать ни звука. Он ведь даже не бил ее в ответ. Это, конечно, хорошо, и спасибо нормам общества, диктующим, что девочек бить нельзя, но это странно. Шестая отпускает его руку, все еще чувствуя кровь на своем лице. Размазанная возле губ, небрежное алое пятно — ни она, ни Беглец не видят его, но оно точно есть. Как же здорово. Как приятно... Беглец инстинктивно прикасается целой рукой к поврежденной, обхватывая горящее от боли запястье ниже укушенного места. Болело просто ужасно, но страшнее то, что укус еще и кровил — он точно испачкает рукава, и тогда Моно заметит, что что-то случилось. Мальчик не хотел, чтобы произошло нечто подобное, но и причинять боль в ответ тоже не был намерен. Да, ему было больно. Ужасно больно. И он не слишком понимал, почему Шестая обошлась с ним настолько жестоко, но все равно бить в ответ не думал. Ее просто нужно успокоить и привести в чувства. Моно… тоже недавно был не в себе, хотя и не причинял ему боль. Все иногда бывают перегружены и теряют контроль. Может, Шестая тоже не чувствует себя в порядке? Что ему с этим делать? Она так тяжело дышит, точно зверь, настигнувший свою жертву. Только разница была в том, что зверем, по сути, является человек, которого в комнате даже нет, а маленьким зверьком, попавшим в западню, являлась сама она. Хотела найти что-нибудь съестное, но в итоге попалась в ловушку. Прямо как мышка. Ха-ха-ха-ха! Не смешно. Седьмой и Шестая неосознанно, но одновременно поворачиваются в сторону фонарика. Им нужно передвигаться, нужно как-то покинуть эту комнату или хотя бы убежать друг от друга. Но выйти, не получив увечий, в кромешной темноте невозможно. А свет фонаря был направлен не на выход и даже не на них — в сторону, куда им уж точно не нужно. И они оба почувствовали, как, осознав это, посмотрели друг на друга, словно бы оценивая шансы добраться до фонарика быстрее. У Шестой будет несколько мгновений форы, однако если Беглец решит схватить ее за ногу и повалить, то она моментально проиграет. Либо наткнется на другие мышеловки, либо потеряет драгоценное время — встать сразу она не сможет из-за боли. Но и Беглец тоже не будет спешить: явно станет осторожничать, прикидывать в голове, где и сколько ловушек оставлено… что угодно, чтобы обезопасить себя. Он будет осторожным, да. А она даже проследить за его взглядом не сможет: не увидит. Придется идти напролом. Девочка встает с него, больно наступив на поврежденную ногу, и, прикусив нижнюю губу, даже не пытаясь скрыть болезненный стон, шагает вперед. Седьмой следует ее примеру, быстро вставая на ноги и побежав вперед. У них меньше секунды, чтобы добраться до фонарика, и у обоих шансы примерно одинаковые: Шестая ослабла, ей больно, а Седьмой уступал ей по многим параметрам. И, более того, сейчас у нее рвения выжить было столько, что даже боль ощущается иначе, не так сильно, как должна. Отдать ей фонарик Седьмой не мог. Он не сможет объяснить Моно, куда фонарик делся из кармана его пальто и что вообще произошло за то время, пока он спал. Он не сможет объяснить ему вообще ничего. И, помимо этого, фонарик необходим, потому что они проводят почти все свое время на нижних уровнях, где освещения нет, а если и бывает, то это дурной знак. А Шестой он зачем? Если они не видели ее здесь все это время, то она либо слишком хорошо пряталась, либо пряталась на верхних палубах. И, кажется, второй вариант правдоподобнее. На деле же фонарик — очень полезная вещь. В вентиляционных системах не слишком-то и хорошая видимость, в отличие от звукопроводимости, да и кто сказал, что она не вернется сюда? Света зажигалки недостаточно, чтобы видеть абсолютно все, а фонарик такому, как Моно, все равно что спичка — разницы никакой, он-то может гораздо большее. Ничего с ним не станет, если без фонарика останется. Однако Шестая не успевает: Беглец опережает ее, раненной рукой схватив фонарик. Недовольная таким исходом, девочка вцепляется в руку с фонариком, потянув его на себя. Нет, нет, так дело не пойдет. Либо он отдаст ей фонарик, либо… она даже не знает что. Хоть какое-то преимущество у нее должно быть. Подраться с соратником Моно, а потом еще и фонарик выкрасть — меньшее, что можно сделать, чтобы дать понять, что она все еще способна давать отпор. — Либо ты отдашь мне его, либо я отгрызу тебе кисть, — предупреждает она, цедя сквозь зубы. Громко, четко, чтобы Седьмой знал, что с ним никто не шутит. Она сделает это. Ей ничего не стоит прогрызть плоть до самой кости и даже глубже. Ничего. Абсолютно. Но вместо того, чтобы отдать ей фонарик или что-то сказать, Беглец поступает иначе: он поворачивает фонарик на себя, освещая лицо, и подносит к губам указательный палец целой руки, одними лишь губами прошептав «тихо». И одного его взгляда в сторону открытой двери оказывается достаточно, чтобы она отпустила его и сделала несколько коротких шагов назад. Они не одни. Он рядом. — Я не причиню тебе боль, — некоторое время спустя тихо проговаривает Седьмой, освещая уже ноги Шестой из незнания, куда ткнуть фонарь, чтобы не слепило глаза. Та же не говорила вообще ничего, не понимая, что ей теперь делать. Моно рядом. Он где-то здесь, живой, обладающий нечеловеческой силой, способный уничтожать целые города, если не миры. И Седьмой действительно на одной с ним стороне, действительно находится с ним в тесном контакте, поддерживает его и его идеи… наверное, и цели. А какая же будет цель у Моно, кроме как уничтожить ее? Сделать это как можно быстрее, разумеется. Можно и чужими руками. — Не подходи! — случайно громко требует она, затем опасливо закрывая рот обеими руками. Что она натворила? А если Моно проснется? И весь этот шум от того, что она на Седьмого набросилась… кошмар. Кошмар. — Я же говорю: не сделаю я тебе ничего плохого! — повторяет Седьмой, наконец, опустив голову, явно расстроившись из-за случившегося, и замечая мышеловку на ноге девочки. Это, должно быть, ужасно больно, учитывая то, как она двигалась. Она в беде, напугана, и поэтому так отреагировала. Возможно, так все и было. Просто желать причинить боль она не могла — Моно бы сразу сказал ему, что она еще и жестокая, верно? А так… просто девочка, предавшая его друга. — Тебе нужна помощь. Давай я помогу снять эту штуку. Шестая отрицательно мотает головой. — Моно здесь? — вот, что ее волновало больше всего. Больше мышеловок, фонариков и всяких там Седьмых. — Да. Он рядом, — честно отвечает мальчик. Шестая выглядит еще более взволнованной. Вот и все. Она действительно никуда не денется теперь. Беспомощная, слабая, голодная, и попалась именно там, где находится Моно. Даже называть его по имени было так странно и страшно, словно он почувствует это и придет, чтобы отомстить предательнице. А она ведь поступила так, как должна была, чтобы спасти как можно больше. Да, пришлось поступить именно так, но что ей оставалось делать? Взращивать зло рядом с собой? Стать его частью? Слиться воедино с этим чудовищем? А Седьмой вообще почему с ним? Хотя… ее это не волнует. Не ее это дело. — Давай уберем эту штуку. Я помогу тебе, — напомнил о мышеловке мальчик, вновь подав голос. — Это, должно быть, больно. — Тебя это не касается. Сама разберусь. — Нет. Не сможешь. Никакого упрека, издевки или чего-либо подобного. Холодная констатация факта: у нее сил не хватит, чтобы разобраться с мышеловкой, если она даже собственные руки из не самой цепкой хватки вырвать не смогла. И мышеловку действительно нужно бы снять, но одна она не справится. А принимать черт знает зачем предложенную Седьмым помощь — такая себе перспектива. — Зачем тебе помогать мне? — интересуется она, при этом понимая, что ее мотивы Седьмого так же не должны волновать. Может, это просто предлог, чтобы подобраться к ней поближе и нанести ответный удар в самое неожиданное время. Может быть. А отвечает Седьмой совершенно спокойно, даже если рука болит. Даже если он ничего плохого ей не сделал, а она и просто ударить его успела, и приложить затылком о пол. Просто… — Я не желаю тебе зла, — а затем пожал плечами. — Но и ничего хорошего тоже. Просто тебе нужна помощь, а мне не нравится, когда кому-то плохо. Именно так все и было. Ничего против Шестой он не имел, но был в курсе того, как она обошлась с Моно. Предательство — это ужасно и подло, особенно когда предает тебя близкий человек. И, по иронии судьбы, предавший Моно человек и тот, кого он к себе подпустил — два разных человека, имеющих одно лицо. Никаких отличий. Ничего, что даже слегка присваивает им самостоятельные черты. Разве что, наверное, то, что зубы у Шестой острые, резцы — крепкие и длинные, а у Седьмого взгляд более мягкий. Наверное, только этим они и отличались. В остальном они идентичны. Беглец не знал, как принято друзьям поступать в таких ситуациях: вести себя враждебно, агрессивно либо игнорировать такого человека? Шестая конкретно ему ничего плохого не сделала. Ну, как сказать: укусила, да, было очень больно. Еще и голова теперь болит. Но это ведь не смертельно, верно? Она ведь не отпускала руку, когда нужно было прижать к себе и помочь встать. У него… ну, нет причин, чтобы как-либо ей вредить, даже если и в ответ на ее агрессию и злобу. Она ведь девочка все-таки. Нельзя их обижать. Хотя такая девочка сама кого хочешь обидит... — Ясно, — заключает она. — Валяй. Делай, что хочешь. Как грубо. Но теперь она хотя бы не дерется и не препятствует попыткам помочь: подпускает к себе, не отходит, когда Седьмой присаживается на пол рядом с ее ногой, и даже когда он своими маленькими руками хватается за рычаг, пытаясь поднять его достаточно, чтобы девочка убрала ногу. Было больно. Ужасно больно: нога ныла еще сильнее после того, как давление исчезло, но боль постепенно рассеивалась, становясь не такой интенсивной. Пришлось снова прикусить губу, чтобы не издавать никаких звуков. Не хватало еще привлечь внимание Моно. Отодвинув рычаг достаточно, Беглец дождался, пока Шестая уберет ногу. На коже осталась яркая полоса, но это ничего. За пару дней сойдет, только вот… передвигаться все равно будет очень трудно какое-то время. Хорошо только то, что приложенной силы оказалось недостаточно для перелома костей — Седьмой не знает, как лечить переломы и что для этого требуется. Девочка еще и явно предпочитает компании безопасное одиночество, так что в худшем случае она вообще оказалась бы в безумно уязвимом и беззащитном положении. Произойди это в Чреве — она бы погибла. — Если ты ждешь, что я отблагодарю тебя, то не надейся. Я ни о чем не просила, и благодарить мне тебя тоже не за что, — предупреждает она, когда мальчик убирает мышеловку в сторону, чтобы не мешалась. И какая же она все-таки грубая, вредная и обозленная. Он ведь просто хотел ей помочь, а уже и успел отхватить по самое не хочу, и даже после оказанной помощи остался без намека на благодарность. Возможно, она просто воспринимает его так же, как и Моно, а потому и язвит. Только вот что не так? Моно был с ней добрым — Седьмой знает это! Моно и с ним всегда был хороший, заботливый, постоянно оберегает его и даже чуть-чуть перегибает с этим… но он старается, как только может. Пытается помочь, даже учил читать. Не может такой человек быть плохим другом. Зато Шестая может, особенно если так же обращалась и с Моно. — Я это не для тебя делаю, — попытался мальчик оправдаться, вставая с пола. — Мне спокойнее, если все в порядке. И у меня нет привычки бросать кого-то в беде. Как же ей хотелось возразить. Сказать, что это не так, что все было совершенно не так. Но она не стала делать ничего из этого: плевать. Оправдываться она не собирается, ровно как и объяснять идиоту, почему кто-то поступил каким-то определенным способом. Значит, Моно уже рассказал ему, как все произошло и как они с Шестой разошлись. Удивительно, конечно, что он после полета с такой высоты вообще оказался жив. Но еще более удивительно то, что каким-то образом он нашел именно Седьмого. Не кого-то еще, а именно, черт возьми, Седьмого. И удивительно, что не убил, как только увидел его лицо. Ладно. Судьба, оказывается, та еще шутница. Шутки у нее, откровенно говоря, отстойные, но она пыталась. — Где Моно? — снова спрашивает она, приподнимая травмированную ногу; стоять на ней было больно. — Спит. Он очень устал, поэтому, пожалуйста, не шуми. Больно надо. — Он далеко? — никак не унимается девочка, желая знать все о местоположении своего… врага? Недруга? Как его теперь называть? — Нет. Это близко, — тихо отвечает Беглец. — Что ты тут делала? Она хотела было сказать, что это не его ума дело, а потом поняла, что сказать все-таки придется. Ведь она все еще голодна, даже если кровь этого мальчишки на время притупила тошнотворное чувство голода. Если Моно где-то рядом, да еще и спит, то, возможно, они уже более-менее разобрались в обустройстве нижних уровней и знают, где что находится. Это ведь склад с едой, и если бы не мышеловки, она бы смогла и сама со всем справиться, но ее возможности ныне ограничены. Очень ограничены. — Я хочу есть, — коротко, но вполне себе понятно объясняет она. Беглец хмурится. — Ты голодна? — переспрашивает, будто не веря услышанному. Чувство голода у всех обычно притуплено либо отсутствует вообще, и объяснить это он не может — почему, как, зачем. Просто… эта потребность не кажется необходимой. Да и потребностью тоже. Скорее просто прихоть: вот захотелось чего-то конкретного и делай ты с этим, что хочешь. А тут прям голод, именно тот, от которого даже умереть возможно. То есть, и он может от голода погибнуть, если вообще есть не будет, но нужды в насыщении раз в несколько часов у него нет. Что-то тут не так. — Да. Я ужасно, ужасно хочу есть. И не мог бы ты, пожалуйста, помочь? Если хочешь, я даже скажу «спасибо» потом. Наверное. Даже передернуло. Шестая совершенно не умеет даже притворяться дружелюбной. Интересная девочка. — Хорошо. Я посмотрю, что тут есть… И он принялся рассматривать все, что было в видимой доступности, только вот сразу понял, что искать какие-либо овощи бессмысленно: девочка вздохнула так обреченно, что ему даже захотелось глаза закатить. Нет, серьезно? Еще и перебирать будет? И как Моно вообще с ней справлялся… Хотя… он сам тоже довольно проблемный. Наверное, Шестая хотя бы умеет читать и писать, в отличие от него. И она сильная. И ловкая. — Здесь есть мясо. Я чувствую. Давай найдем? — предлагает Шестая, а затем, не дожидаясь ответа, предпринимает попытку добраться до него. Без мешающейся мышеловки идти, однако, все равно больно: теперь она прихрамывала, стараясь как можно быстрее перемещать вес своего тела на здоровую ногу, чтобы минимизировать боль. — Тебе лучше не двигаться. Я сам разберусь, — однако Шестая сама указала ему на холодильник, кое-как дохромав до него. Беглец подходит к высокому шкафу, понимая, что один все равно бы не смог его открыть. По вине девчонки, кстати говоря — рука-то действительно болит. Такая противная, вроде бы ноющая, но резкая боль, пульсирующая в такт его сердцебиению. Дверцу холодильника они смогли открыть не с первого раза — Седьмому было больно упираться руками, Шестая не могла встать на больную ногу, — но когда им это удалось, девочка была готова забыть обо всем: о несостоявшейся драке, о травмированной ноге, даже о Моно. Наконец-то она сможет съесть хоть что-то, чтобы еще пару часов провести в относительном порядке, не думая о том, что вот-вот голод выкинет ее на тот свет. Она даже не понимала, что конкретно попалось ей в руки. Мясо было холодным, но не замороженным до состояния кровавого льда, и вкуса она особо не чувствовала. Лишь вгрызалась в сырую плоть зубами, не обращая внимания даже на то, как Беглец хотел было что-то сказать ей. Наверное, думал предупредить, что оно сырое. Ха-ха, глупенький, думаешь, я не знаю? Это проклятие было ужасным не просто потому, что насыщение наступало от все более и более странных вещей, а потому, что она знала, что может подарить ей спокойствие на самый большой промежуток времени. Она не ела людей, нет-нет, но знала, что именно человеческая плоть могла бы удовлетворить демона, заточенного в ней. Поэтому кровь и сырое мясо нравились ей больше, чем какие-то там овощи. Несчастная морковка не сможет насытить ее проклятие. Ничего не сможет. А Седьмой чувствовал себя действительно странно. Даже малость… обеспокоенно? То есть, девочка при нем ела сырое мясо с такой животной радостью и жадностью, будто изначально именно этого и добивалась. Понимает ведь, что ей не из чего выбирать, потому что ресурсы ограничены, как и время, а готовить они ничего не смогут, и… Все равно. Это ужасно. Это странно. Это даже объяснить тяжело. Моно знал об этом? Что он с этим делал, как справлялся? Наверное, в первый раз он тоже удивился, когда его подружка накинулась на сырое мясо, будто ничего лучше этого не видела и не пробовала. Да, наверное, так все и было. А его это волновать вообще не должно, даже если волнует, притом очень сильно. Моно точно знает, что нужно делать с этим. А Беглец — нет. И лезть в это ему нельзя. Себе дороже. Шестая даже не доедает, ощутив долгожданное насыщение. Вкус крови стоял во рту, кончики пальцев словно обледенели, но это — не такая уж и высокая плата за такое счастье. Уже после этого к ней наконец-то возвращается способность здраво мыслить и оценивать свои поступки адекватно. И, честно говоря, хотелось бы ей еще немного побыть в забвении, потому что перепуганное лицо явно ошарашенного таким зрелищем мальчика — не самое лучшее, что доводится увидеть в первые секунды здравомыслия. Шестая выпрямляется, стыдливо пряча перепачканные руки за спиной. Девочка прикусывает нижнюю губу, виновато отворачиваясь, но потом находит в себе силы взглянуть прямо в глаза Седьмому. Бояться и проявлять слабость — худшее, на что может быть способен загнанный в угол зверь, а именно так она видела себя в данный момент. Ей просто нужно держать лицо и быть твердой. Тогда она справится. — Ты… расскажешь ему обо мне, — не спрашивает, а будто утверждает, что так оно и будет. — Расскажешь, что видел меня. Беглец некоторое время молчит: думает, рассказать или нет. Он уже виноват перед Моно за то, что не разбудил и не сказал, что слышал какие-то звуки. Утаил от него такую маленькую правду. А теперь он помог той, кто предала его, и все это лишь из глупого желания быть полезным. Был ли Седьмой альтруистом? Нет, точно нет. Он здраво оценивал свои возможности и последствия таких поступков, просто… Как же это объяснить… Девочка была в беде, и… Моно бы тоже помог. Да. Не знай он, что она такая гадкая по своей натуре — грубая, вредная и хитрая — он бы точно помог. И ведь помогал до этого. Да и даже если откинуть в сторону все доводы о том, кому нужно помогать, а кому — не обязательно, все равно они находятся в одной лодке. Топить друг друга бессмысленно. Он помог ей, она обязана отплатить тем же, если, конечно, совесть имеется. Шестая не так проста, как кажется, но назвать ее абсолютным злом Седьмой пока что не может. Подумаешь, перепугалась, укусила, а потом еще и сырое мясо съела. С кем не бывает, верно? Но почему она тогда так его боится? Моно ведь хороший. Он помогал ей, спасал ее, был верным спутником в этом жутком путешествии. Так в чем дело? Не убьет же он ее за то, что она так с ним обошлась. Он добрый. Он не будет вредить ей, даже если и захочет. А он не захочет — Седьмой уверен в этом. — Он ничего тебе не сделает, — вместо конкретного ответа, уверяет ее мальчик. И она резко вздыхает, будто именно этого и боялась. — Ты ничего не знаешь! — восклицает она приглушенно — шуметь-то нельзя. — Даже знать не хочу, что вас связывает, но все не так просто, как кажется. Он убьет меня. Понимаешь? — Хватит говорить о нем так, будто он — какое-то чудовище! — устав слушать этот поток обвинений Моно во всех смертных грехах, возражает мальчик. — Он и есть чудовище! — Не правда! Шестая скрестила руки на груди, звучно хмыкнув — она не согласна с наивным Седьмым, а Седьмой не будет соглашаться с предательницей. Еще чего! Надумала себе невесть чего, чтобы оправдывать свой поступок, и ему пытается это все навязать. Он не такой идиот, чтобы верить во все, что ему говорят. Мальчик хотел было повторить ее жест, становясь чуть ли не ее отражением, но не смог — яркая вспышка боли растеклась по укушенной руке, и ему пришлось стиснуть зубы, чтобы тихо прошипеть. Надо бы перевязать ее чем-нибудь или хотя бы смыть всю кровь. Да, стоит заняться этим, пока Моно еще спит, чтобы удалось скрыть этот укус до лучших времен. Потом можно будет сказать, что он всегда у него был, просто раньше на это никто не обращал внимания. Нужно только дождаться, когда укус превратится в шрам. Да, надо бы. — Мне нужно отстирать рукав. И промыть руку, — оповестил мальчик. Шестая только кивает, не понимая, к чему ей эта информация. А потом он продолжает, и она понимает, что от нее требуется. — Если ты не забыла, то ты в этом виновата. И у тебя все лицо в крови. Пойдем, я помогу тебе. Шестой было плевать на свой внешний вид. Какой смысл заботиться об этом, когда нужно думать о том, как не загнуться от голода и как прожить до высадки из корабля на сушу? Подумаешь, вымазалась в кровь. Ничего страшного, от этого еще никто не умирал. — Если хочешь, можешь остаться здесь, но тут повсюду эти штуки. Фонарик я тебе не отдам. Вот, другое дело. Теперь это звучит как весомый аргумент для согласия — она тяжело вздыхает, явно раздраженно, но делает попытку шагнуть в его сторону. Снова наступает на больную ногу, корчится, и мальчик это замечает. — Давай я тебе помогу. Ты можешь забраться ко мне на спину, — предлагает он, но та отрицательно мотает головой. — Не обращайся со мной, как с немощной только потому, что я девочка. Я хорошо справляюсь и одна, — и хромает до него, давая понять, что принимать предложенную помощь не намерена. Она не какая-то соплячка, которую нужно обхаживать и на руках носить. Сама справится, как делала это до встречи с Моно и тем более Седьмым. Невольно как-то обидно становится, что ее всерьез не воспринимают. Она ничем не хуже их двоих. Конечно, с Моно она не смеет себя сравнивать, трезво оценивая свои возможности и возможности мальчишки. Все равно она ни капли не хуже двух малолетних мальчиков, попавших в такую же беду. Справится. Они в абсолютном молчании добираются до крохотной комнатушки с уборочным инвентарем. Уже там Беглец намеревается забраться на хозяйственную раковину, но вовремя вспоминает, что Шестая сейчас не такая ловкая и шустрая, как он сам. Протягивает ей руку, чтобы помочь взобраться, но помощь она все так же отклоняет, забираясь на раковину самостоятельно. Сквозь боль, крепко стиснутые челюсти, но забирается сама, и ни капли об этом не жалеет. Нечего с ней сюсюкаться, как с маленьким немощным дитем. Даже если так оно и есть. Беглец включает воду, но упор делает совсем небольшой: шум воды может разбудить Моно, а им обоим этого не надо. Так что рукав кофты намокал медленно, но это лучше, чем ничего. И уже пытаясь выжать всю кровь из ткани, он осознал, что выстирать это пятно полностью у него не получится: кровь так просто от вещей не отстирывается. Останется хоть бледное, но пятно. Хотя… это так же можно будет объяснить тем, что оно всегда тут было, просто Моно не обращал на это внимания. Хоть бы он во все это поверил… в противном случае им с Шестой придется худо. Вряд ли Моно обрадуется, когда поймет, что единственный близкий друг обманывает его из-за одной-единственной встречи с предательницей. Выстирав рукав так, как мог, Беглец задирает его, начиная промывать уже рану. Кое-где кровь засохла в неприятную корочку, и пришлось то и дело потирать ладонью укушенное место, чтобы отмыть кожу от разводов, и, разумеется, это было больно. Ледяная вода и так неприятно била по коже, а тут еще и открытая рана, только-только переставшая кровоточить. Нужно чем-нибудь перевязать, но нечем. Черт... — У тебя будут проблемы из-за этого? — интересуется Шестая, стирая кровь со своего лица. Почему-то именно из-за укуса она чувствовала себя виноватой. Это был даже не только страх за саму себя — она же оставила след, притом заметный, — а именно чувство вины. Беглец все-таки пытается избавиться от любых следов их взаимодействия, и это говорит о том, что рассказывать о встрече он не намерен. Только ей нечем помочь, чтобы скрыть это, она не может перевязать ему руку, потому что не станет рвать на себе одежду. А что ей рвать? Она же замерзнет. И дождевик она уж точно не станет портить лишь из-за небольшого косяка. — Не хочу, чтобы он знал, — честно отвечает мальчик. Девочка кивает, долго выдыхая. Хорошо, он ничего не расскажет. Отлично. — Я не буду говорить, что видел тебя. Но если он заметит и спросит напрямую, я не буду врать. Понимаешь? — Да, — и снова взгляд вниз, потому что она накосячила, подставила саму себя, да еще и создала лишних проблем приятелю Моно, который решил прикрыть ее. Именно из-за ее проступка он может выдать ее просто потому, что не сможет сочинить правдоподобную байку. Да что там — Моно наблюдательный и умный, и ложь он хорошо определяет. Нет смысла даже пытаться ему соврать, особенно сейчас. — Но если ты не выдашь меня, я тебе помогу. Не знаю, чем, но помогу, — а затем, услышав, как Беглец выключил воду, поднимает взгляд на него, в одночасье теряя вид слабой невинной овечки. — Не радуйся раньше времени; я тебе не подруга. Просто услуга за услугу. Притом не жди от меня геройства — я заплачу только так, как посчитаю нужным. — Ты же так боишься, что он убьет тебя. — А ты-то так уверен, что он весь из себя такой хороший. — Потому что это правда. — Ага, — и принимается слезать с раковины. — Поэтому… в Чреве черти что творится. И эти… гости и-или как их там зовут… как полутрупы, если не трупы. Вот такой твой Моно хороший. Беглец фыркает, спрыгивая с раковины. Шестая же спустилась на пол несколькими секундами позднее, держась за ножку раковины, чтобы не наступать на больную ногу вообще. — Это потому что я его попросил, — ни разу не солгав, объяснил Седьмой, почти с вызовом заглянув в глаза Шестой. Та снимает капюшон дождевика, так же уставившись на мальчика. — И ты чувствуешь себя нормально? Он убил Чрево, — хлестко отвечает девочка. Беглец только сильнее хмурит брови. — Не лицемерь. Волновало бы это тебя — ты бы не пошла тем же путем. — А откуда тебе знать, каким путем я пошла? — Других путей нет, — напомнил мальчик. — И ты поступила бы так же, даже если бы просить об этом было некому. — Туше. В самое яблочко. Легкая ухмылка; мальчик прав. Шестую ужасало не само происходящее, а то, что Моно на это способен. Были бы у нее подобные силы — она так же пошла бы напролом, и ей не нужен был кто-то с миленьким личиком, чтобы быть уверенной в таком решении. Если есть шанс выжить — за него нужно хвататься, впиваться ногтями до крови, и не отпускать, ни за что и никогда. Она не дура, чтобы жалеть кого-то. Она не Беглец, который предпочитает дружбу дракам. Она сильнее, тверже и ловче, и поэтому она выживет в любом случае. Единственное, что может этому помешать — вмешательство в ее историю Моно. Он может… абсолютно все. И даже больше. — Ты же понимаешь, что не сможешь прятаться постоянно? — неожиданно задает вопрос Седьмой. Шестая пожимает плечами. — Было бы неплохо. — Рано или поздно вы встретитесь. Нам безопаснее всего будет держаться вместе. Ох. Господи. Боже. Мой. Как же это в его духе — нужно объединиться, дружиться, один за всех и все за одного!... А толку от этого? Моно не простит предательства, убьет ее, как только увидит, и никакие Седьмые с лицами Шестой его от этого не отговорят. Наивный идиот. — Спасибо за прекрасную идею, — саркастично высказывается она. — Только я хочу выжить, а не умереть. Седьмой закатывает глаза. Опять. Снова завела свою шарманку о том, какой Моно плохой. Не будет он ее убивать — он слишком хороший для этого! Хотел бы, так уже сделал бы, разве нет? А так он сосредоточен на других вещах. Они спокойно доберутся до суши, найдут какое-нибудь славное место и заживут там, не боясь быть убитыми. И Моно научит его читать и писать, даже если буквы такие сложные и странные. И все у них будет хорошо. — А тебя никто не заставлял скидывать его в Бездну. — Не говори о том, чего не знаешь. Взгляд девочки потемнел; ее злило то, как беспечно Беглец отзывается о решении, которое ей вообще-то тоже не так уж и легко далось. Да, Моно был хорошим, помогал ей, спасал ее, всегда еще за руку держал, чтобы она не отставала и не потерялась. И это было действительно хорошо: приятно чувствовать себя защищенной кем-то сильным и добрым. Только вот Моно суждено стать чудовищем, которое подомнет под себя едва ли не весь мир, и способствовать этому она не намерена. Она просто хотела спасти всех, но теперь ее обвиняют в предательстве и жестокости. — Мне хватает того, что я уже знаю. Ты отпустила его. Ты предательница, — мальчик направляет свет фонарика в коридор и, не дожидаясь оправданий или ответа девочки, идет туда, уже не предлагая свою помощь. Сказала, что и сама справится? Пожалуйста. — Не так все было! Совсем не так! — заспешив догнать Беглеца, она торопливо зашагала за ним. Седьмой остановился в коридоре, позволяя ей спокойно дойти до него. — Хочешь сказать, что не отпустила руку? — Нет… то есть, да, я сделала это, — надевая капюшон обратно, бегло подтвердила девочка. — Вот и все. — Нет, не все! Так нужно было. Ты просто ничего не понимаешь. Он ничего тебе не рассказал. Беглец открывает рот, чтобы возразить, но лишь устало вздыхает. Это он уже слышал. Сколько бы раз она не повторила, что должна была так поступить, он не сможет понять ее поступка. Что бы ни случилось, он бы не отпустил его руку. Он не смог бы предать человека, который был к нему настолько добр. Сначала спасти, потом спасать снова и снова, и все ради того, чтобы в итоге тебя просто выкинули, как какой-то мусор… нет. Так он точно не сможет. — Я расскажу тебе, как все было. Но точно не сейчас, — в итоге заключает она, понимая, что ничего не сможет ему доказать без каких-либо объяснений. — Сейчас мы с тобой расходимся, но однажды мы встретимся. И тогда я тебе скажу, что случилось на самом деле. Беглец поднимает фонарик, освещая Шестую целиком. Девочка жмурится, рукой прикрывая глаза, и после этого он опускает свет на пол. — Хорошо. Но куда ты собралась? Вверху люди, а тут ты, наверное, оставаться не будешь, — легко соглашается, потому что волнует его не истинная причина предательства, а то, как она, раненная, будет выживать на корабле, полном людей. Ей же некуда идти. Она же беззащитна и… ей все еще нужна помощь. Даже если она храбрая девочка, она все равно нуждается в чужой помощи. В его помощи. В их помощи. — Тебя это не касается, — напоминает она. — Разберусь и без твоей помощи. Мальчик отворачивается, задумавшись над тем, что можно было сделать. Привести к ним… нельзя. Моно не обрадуется, а она так вообще в ужас придет. Идти к Моно Шестая не будет, даже если в противном случае ее будет ждать смерть — во всяком случае, именно такое впечатление производит ее решительный отказ от помощи. Но и отпустить ее просто так он не может; ее ищут люди, и она уже не сможет убежать. Что тогда делать? — Где ты пряталась? Я могу провести тебя, — в итоге спрашивает он. Она же пришла откуда-то, значит, у нее есть место, где она скрывалась. — Не стоит. — Я не расскажу Моно. — Знаю, — пряча руки за спиной, девочка кивает. — Просто не надо меня жалеть. Я не слабая и не глупая, если ты так думаешь. Даже если бы мне откусили обе ноги, я бы нашла способ подняться. Беглец слабо улыбается, заметно посветлев. — Не сомневаюсь. И снова молчание. Он все еще не собирался никуда идти, и она тоже просто стояла на месте, переступая с ноги на ногу. Мальчик не хотел отправлять ее черт знает куда в таком состоянии, но помочь она тоже не разрешала. Раскрывать свое место она не планировала, вероятно, потому, что еще не до конца доверяла ему. Может, хотела исключить возможность контакта, чтобы уж точно в один прекрасный день не встретиться с Моно, который каким угодно способом сможет об этом узнать. Если ей что-то понадобится, она придет сама. Только вот… куда? — А где Моно? Где вы прячетесь? — задает она вопрос, оглядевшись, словно бы могла наткнуться на знакомый силуэт мальчика в бумажном пакете. Нет, конечно, она его не увидит. У нее сердце разорвется, если она встретится с ним прямо сейчас, беспомощная и слабая. — Мы на складе, — указывая на решетчатую дверь, отвечает мальчик, слишком просто выдавая их местоположение. Шестая же не навредит им, так ведь? Побоится Моно. — Ясно, — очередной кивок. — Я дам знать, когда захочу встретиться. А теперь возвращайся к своему другу. Будет очень плохо, если он проснется, а ты со мной. Ну, хотя бы это звучит, как веский повод вернуться к Моно. Ему действительно нужно возвращаться, пока не стало слишком поздно. Если он вообще проснулся за то время, что они разговаривали, и все слышал, это будет катастрофа. Это просто… все крахом пойдет. Абсолютно все... Он обидится на него, потому что Седьмой обманул его, потому что помог Шестой, потому что посчитал, что так будет лучше, чем если бы он разбудил Моно и позвал с собой. Ему нужно возвращаться. — Хорошо, — согласился Беглец. — Тебе точно не нужна помощь? Ты знаешь, куда тебе идти? — Не нужно, — девочка делает шаг вперед, тем самым показывая, что разговор подошел к логическому завершению, и им пора расходиться. Реально пора. — Я справлюсь. И не нужно пытаться меня найти. Просто сделай вид, что не видел меня, ладно? Тихий вздох. — Ладно. Шестая улыбается, но этого не видно. Беглец не может разглядеть ее улыбки в темноте, но видит, как вместо прощания та показывает ему «викторию», затем прохромав мимо него. И он не смотрит ей вслед, не дожидается, пока та зайдет в одну из комнат или поднимется по лестнице. Он возвращается на склад, с облегчением обнаруживая, что Моно все еще спит. Хоть бы все обошлось.