Нас Трое

Уже на следующее утро всё было так же, как и всегда. Моно вспомнил про необходимость научить Седьмого читать и писать, и этим они решают заняться так скоро, как это возможно. Уже заранее приготовившись здорово потрепать себе нервы, Моно достает книгу с тетрадью, а затем садится рядом с Беглецом. Тот сразу становится чуть более напряженным, но всё равно выдавливает из себя кроткую улыбку, давая понять, что готов заниматься. Хотя, по правде говоря, Седьмой уже не слишком-то и хотел научиться читать и писать. Это слишком тяжело и больно, и он действительно понятия не имеет, как Моно может так легко узнавать каждую буковку и читать страницы текста, если самому Беглецу даже слова из трех букв даются с большим трудом. — Давай попробуем писать, — предлагает Моно, доставая восковой мелок. Беглец внимательно за этим наблюдает, вспоминая, в какой карман положил ему фонарик — ошибся ли или же всё в порядке. Однако ничего странного не произошло, Моно ведет себя так же, как и всегда, значит, всё хорошо. Ничего не заметил. Отлично. Моно вздыхает, раскрывая тетрадь и положив ее на книгу, используя ее вместо подставки. Сейчас ему нужно объяснить, как выглядят буквы и чем они отличаются: он плохо помнит, как сам учился писать, а потому не может быть уверен, что делает всё правильно, но он обязан хотя бы попытаться. Наверное, так будет проще всего заставить Беглеца запомнить буквы. Он подозрительно сильно путается в них, но это ничего страшного. Не всем письмо и чтение даются легко, как Пятому, например. Это как с математикой: у кого-то она идет хорошо и плавно, а кто-то не может разобраться в цифрах. Но считать Седьмой явно умеет, так что помогать ему с этим нет смысла. Хотя это странно. Уметь считать и знать, какая цифра обознает какое число, но не разбираться в буквах… Что ж, это странно, но всякое бывает. — Смотри. Я объясню, как пишутся буквы. Мы не будем сегодня писать их всех, но парочку ты должен будешь запомнить, — начинает он. — Мы начнем с самой первой. Это «а». Большая «а» похожа на… стрелочку, только центральная черточка расположена не вертикально, а горизонтально. Понимаешь?.. Проще некуда. Уж символы Беглец должен различать — он же видел стрелочки в том же самом лифте, который находился в Чреве. Да и описать эту букву еще проще просто невозможно. — Только это, мм, стрелочка, которая смотрит вверх. Не влево или вправо, и не вниз. — А… Беглец, кажется, все-таки понял, что до него пытались донести. Моно на мгновение улыбается, а затем передает мелок Седьмому. Тот принимает его, но обхватывает рукой так, как это делают совсем маленькие дети — всеми пальцами, сжимая руку в кулак. Видимо, писать до этого он не пробовал, а если такое и было, то с ним занимался явно кто-то не особо добросовестный. Прежде чем Седьмой успевает что-то написать, Моно перехватывает его руку. Он и сам, по правде говоря, не ожидал от себя этого: он не предупредил, ничего не сказал, и сам понял, что делает, только когда почувствовал своей ладонью чужую кожу. Тонкие короткие пальцы, выпирающие костяшки, и такая приятная нежная кожа, игриво выглядывающая из-под рукава толстовки. Сердце пропускает удар. Что он творит? — Ты… — он прикусывает нижнюю губу, намеренно избегая взгляда мальчика. А тот ведь действительно недоуменно на него уставился. Черт. — Неправильно держишь его. Давай я тебе помогу; так будет легче. И Седьмой принял эту помощь, разрешая Моно переставлять его пальцы так, чтобы правильно держать этот маленький восковой мелок. Казалось бы, такая мелочь: он просто держит его за руку, как и миллионы раз до этого, но внутри был такой вихрь чувств и эмоций, что становилось не по себе. Он должен внимательно наблюдать за тем, как Беглец выводит эту чёртову «А», делая центральную черточку неправильно длинной, но вместо этого концентрируется на ощущениях своей руки. Думает не о том, что сказать Седьмому, когда тот ждет вердикт, а о том, почему он чувствует себя настолько странно именно в такие моменты. Именно с ним. И именно так. — Ну?.. — напоминает о себе Седьмой, когда Моно молчит слишком долго. Тот даже легко дернулся, смахнув с себя эту странную теплящуюся где-то внутри нежность, и наконец-то обратил внимание на выведенную на тетрадном листе букву «А». Что ж, всё верно. Он понял, как это должно выглядеть. Теперь у него будет хоть какой-то ориентир хотя бы для этой буквы. — Молодец. Всё правильно, — и сам не может сдержать улыбки, когда Беглец широко улыбается, искренне радуясь своему первому успеху. — Только вот эта черточка, — указывая на центральную, продолжил он. Тем не менее, энтузиазм Седьмого не рассеился, — не должна вылезать за, мм, края стрелки. Понял? — Да, теперь понятно, — по-детски искренне радуясь, отвечает Беглец. И, господи, Моно хочет сосредоточиться на маленькой «а», но не может, потому что всё его внимание притягивает к себе эта улыбка и этот голос. Он ведь видел и слышал всё это тысячи раз, но почему, в какой момент это стало настолько… желанным? Приятным? Он не может понять. Не понимает ничего, потому что боится признаться себе в том, что ответ ему уже известен. Он не хочет думать об этом. — Хорошо. Теперь давай напишем маленькую… Моно начинает казаться, что он и сам теряет способность писать и читать: он выводит строчную «а», но ничего не произносит. Не может даже объяснить, как ее правильно писать, с чего начинать и как заканчивать. Просто бездумно водит мелком по листу, а потом ждет того же от Беглеца, и надеется, ох, как же сильно он надеется, что тот снова возьмет мелок неправильно, чтобы появился повод прикоснуться к нему. И, господи боже, это происходит. Моно снова тянет к нему свою руку, мягко касаясь запястья и проводя пальцами по его кисти. И от всего этого в голове такой дурман, а сердце так колотится, будто он сделал с ним что-то нехорошее. Плохое. Неприличное. И очень-очень приятное. А Беглец почему-то сдавленно шипит и замирает на пару секунд. Ему… ему, наверное, не нравится. Моно переборщил. Он поступает неправильно, он ужасный друг, потому что пользуется этими короткими моментами ради собственного удовольствия. Разве это тот Моно, которого нашел Беглец? Нет, ни капли, нисколечко. Это какой-то эгоист, который действует невесть ради чего и не может разобраться в собственных чувствах (прямо-таки чувствах? Вау, Моно, поздравляю!), изливая всё это на своего единственного друга. — Прости, — извиняется Пятый, стыдливо пряча взгляд. Беглец смотрит на тетрадь, на выведенную маленькую «а», притом написанную совершенно верно, и мягко прикасается к своему запястью, аккуратно потерев его рукой. — Всё нормально, — отвечает ему мальчик, наконец, поворачиваясь к нему лицом. Мягкая улыбка, но другая — это что, вина? Он чувствует себя виноватым? — и он продолжает говорить. — Лучше посмотри, как оно. Я правильно написал? Кивок. — Всё правильно. Молодец, — но что-то всё-таки было не так. Не в букве, не в том, как повел себя Моно, а в том, как мальчик на него посмотрел. Как он пристыженно на мгновение опустил свой взгляд, и в том, наверное, как он прикоснулся к своей руке. Ему было больно? У него болит рука? Что-то случилось? Нет, не могло ничего случиться. Всё было нормально вчера, когда они ложились спать. И за ночь ничего измениться не могло, потому что Моно помнит, что Седьмой был с ним всё время. Не может же он что-то от него скрывать? Ха-ха, это невозможно. Седьмой совершенно не такой. Он не умеет врать, он… ему не приходилось делать этого. — Давай продолжим. Следующая буква «Б». Но что, что это была за эмоция? Почему он так отреагировал на его осторожное прикосновение? Было ли ему от этого противно или… Или что?

***

Писать Беглецу было легче, чем читать. Моно понял это хотя бы потому, что Седьмому реально было тяжело угадать собственные буквы. Он пытался вспомнить их последовательность, чтобы просто угадать, что было написано, но Моно сразу это пресек, поменяв местами «г» и «д». Он не злился на это, понимая, как ему, должно быть, тяжело, раз уж он до сих пор в них путается, но дал понять, что ему это не нравится. Он пытается научить его писать и читать, а не хитрить. Беглец неловко покраснел, когда понял, что его обман раскрыли. А Моно только легко улыбнулся, потому что это действительно мелочи, притом ожидаемые. Седьмой не склонен ко лжи, но это ведь просто детская хитрость. Так что всё было хорошо. Он хотя бы понял, как нужно пытаться подойти к этой проблеме правильно: хорошо работают ассоциации, которые легко запомнить. Как только удастся помочь ему выучить весь алфавит, всё станет гораздо проще. Просто нужно больше времени и терпения. А ещё Моно нужно перестать отвлекаться. Хорошо, что ему это удалось. После всех этих пародий на учебу Моно, как обычно, читает ему. Это не обязательно, но зато это можно воспринимать как хорошую передышку. Тем более, скоро, когда Беглец сможет читать что-либо самостоятельно, можно будет время от времени просить его прочесть какое-нибудь слово. Прямо как домашняя работа после учёбы. Моно смутно помнит время, когда его учили всему этому, но он прекрасно помнит, что учителя давали задания ещё и на дом, чтобы закрепить материал. Ну, как на дом — он учился в интернате, так что домашку приходилось выполнять просто в своё свободное время. Интересно, а Беглец… у него была семья, дом? У Моно ничего этого не было столько, сколько он себя помнит. Седьмой ничего не помнит о своей прошлой жизни, но, возможно, ему повезло больше. Хотя… он же как-то оказался в Чреве, тем более, он точно был похищен. Наверное, ему просто не стоит думать обо всем этом, учитывая то, насколько мало он сможет узнать, даже если очень постарается. Грустно это всё. Моно вообще в течение следующих нескольких дней много думал. Много думал не о том, когда продолжал Беглеца учить читать и писать. И, черт возьми, это странное шипение мальчика было действительно болезненным, как ему казалось — что-то не так было с его рукой. Но Моно силился не думать об этом вообще, потому что такая озабоченность всеми этими деталями уже явно была ненормальной. Это как паранойя: вот обязательно должно же быть хоть что-то плохое, а то всё слишком хорошо. И тут у Беглеца какие-то проблемы с рукой. Ну ушибся он, может. Только когда? Моно ведь этого не видел, а Беглец ежесекундно находится рядом с ним. Он слишком, слишком внимателен к нему, слишком много внимания ему уделяет, и это подозрительно. Если бы Моно не сомневался в своей способности мыслить трезво, он бы сразу попросил Седьмого показать руки. Но он не знает, верны ли его догадки и способен ли Беглец что-то от него утаивать. Но всё же, что это была за эмоция, что за виноватый вид? Либо он просто не хотел, чтобы Моно к нему прикасался, либо ему действительно больно. Однако чтобы получить травму, ему нужно было удариться об что-то… или нарваться на драку. Но это невозможно. Здесь никого нет, и Моно не помнит, чтобы они напрямую пересекались с здешним персоналом, да ещё и с такими… последствиями. Он не может ему соврать, нет-нет-нет, никогда и ни за что. Он не как Шестая. Они ведь даже не особо-то и похожи лицами, причем. Подумаешь, черты одинаковы. И что? У них совершенно разный взгляд, они улыбаются по-разному, и в их мимике нет никакой схожести. Вот Шестая более дикая, даже если рядом с ним была хорошей послушной девочкой. Он же по её глазам видел, какой яркий там был огонь, способный испепелить весь мир. А Беглец… он не видел в его глазах ничего, кроме искрящейся жизни. Ни тени зла. Он верит ему, безусловно. Седьмой просто не тот человек, который обманет и предаст его. Но Моно просто хочет успокоить свои расшатанные нервы — он переживает, он чертовски переживает, что что-то упустил, хотя так старался уберечь его. Может, это случилось тогда, когда он слишком сильно ушел в себя? Но прошло достаточно времени. После этого у Беглеца руки были целые. Что происходит? Моно читал ему, когда всё-таки решил наконец-то проверить, мерещится ему это, паранойя ли у него? Или же всё правда заворачивается каким-то удивительным образом, исключающим его присутствие. Это невозможно — Моно в этом уверен, — но он всё равно хочет убедиться, что ошибается. И поэтому он легко касается его руки у запястья, поднимаясь вверх, к кисти. Это та рука, которую он трогал до этого, и если что-то не так, то… Он морщится. Моно кажется, что его сердце пропускает удар. Он видел это. Он не мог спутать это ни с чем. Ему больно. Что-то не так, что-то случилось. Но он даже не был в курсе всего этого. Так что произошло? Что происходит? Почему ему больно? — Что с рукой? — напрямую спрашивает Моно. Беглец сначала отводит взгляд, а потом убирает волосы с лица, но всё равно не может на него посмотреть. О господи. — Ничего. — Повернись ко мне лицом. Моно хочет добавить «сейчас же», но вовремя закрывает рот. Нет, он не будет ругаться. Не будет кричать на него и обвинять в чем-либо. Просто хочет снова увидеть ту самую эмоцию, чтобы понять, что это было. Если он заметит какие-либо сходства — значит, это была ложь, потому что ничего подобного в его взгляде он не видел никогда до этого. Беглец обещал, что всё будет хорошо, что будет ему верить и что Моно может верить ему, и он не солгал. Но что теперь — не понятно. Седьмой поворачивается к нему, и, к ужасу Моно, на его лице будто бы ярким маркером написано, что он солгал. Он никогда прежде не видел столько вины на его лице, да ещё и вперемешку со стыдом. Моно попал в самое яблочко, не ошибившись с догадками, но это еще не всё. Если болит, то почему? Что случилось, а главное — когда? — Что с рукой? — повторяет он вопрос, но уже гораздо тверже, давая понять, что ему нужен правдивый ответ, а не попытка избежать тяжелого разговора. Но Беглец не спешил раскрываться. — Я же сказал, что ничего, — настаивает мальчик на своем. — Наверное, отлежал, пока спал. Седьмой чувствовал себя виноватым, правда. Он не хочет лгать Моно, но вынужден, потому что в противном случае придется выдать Шестую, а это чревато последствиями для девочки. Беглец знает, что Моно не навредит ей, однако всё равно лучше оттягивать этот момент до лучших времен. Моно может быть необъективным до сих пор, и это нормально: он пережил предательство единственного близкого ему человека, и вполне себе очевидно, что он не захочет видеть её или иметь с ней что-нибудь общее. И он точно будет злиться, когда узнает, что Седьмой видел её и даже помог ей. Предательнице. Той, которая едва его не убила. Моно не верит ему — это видно по его взгляду, почти что осуждающему, но больше недоуменному, и тогда Беглец решает пойти на отчаянные меры. Он не был манипулятором по своей натуре, ненавидел использовать чужие чувства ради собственной выгоды и пользы, но сейчас это было необходимо. Он не мог выдать Шестую, но и ругаться с Моно тоже не хотел. Просто… нужно чуть больше времени. Совсем немного, чтобы всё обошлось. Ничего страшного не случится, если он просто отсрочит важный разговор до подходящего времени. — Ты мне не веришь? — спрашивает Седьмой с таким видом, будто это его предали, а не он что-то утаивает. — Разве я тебя когда-то обманывал? Это ведь такая мелочь, просто до ужаса глупая мелочь. Болит у него рука. Боже, может, в самом деле отлежал, чего такой кипиш поднимать из-за этого? Конечно, правда действительно дорого ему обойдется, но так надо. И вообще, это не его вина, что Шестая на него набросилась и укусила. Девочка перепугалась, да, но не бить же ему её за это. Она сама не понимала, что делает. Ошиблась — с кем не бывает? Пятый замешкался. Он не мог ответить прямо, что в данный момент ему не доверяет, но и слепо поверить тоже не мог. Если это просто боль в руке, то почему он так боязливо об этом говорит? Почему стыдится этого? Потому, что Моно будет считать его слабаком и неженкой? Нет. Моно не давал поводов так думать. Он был осторожен в словах и действиях, и вообще сам себя ведет, как какая-то неженка. Всё пытается за руку подержать, прикоснуться, побыть ближе, как какой-то одержимый... Так что тогда случилось? В чём причина? — Нет… ты не обманывал, — признает он. Беглец светлеет во взгляде, но лишь на мгновение — Моно снова говорит. — Но сейчас пытаешься. И я не знаю, почему. На этом разговор был окончен. Моно предпочел продолжить читать, чтобы как-то разрядить обстановку, хотя состоявшийся разговор не выходил у него из головы. Нет, не может быть такого, что Седьмой его обманывает. Такого не может быть — он просто не способен лгать, да и зачем ему это? Ну болит рука, так бы и сказал, боже, это ведь такие мелочи. Что там можно прятать? А ведь правда, что? Синяки, какие-нибудь следы, что угодно. Может, поэтому он и скрывает от него свою боль. Но это ведь бессмысленно!.. Не ругать же его за то, что он поранился. Или что произошло? Кто-то причинил ему боль? Кто-то каким-то образом навредил ему? Но кто? Они не пересекались с персоналом. Никто не мог схватить Беглеца за руку. Никто не мог, потому что Моно всегда был рядом. Но сам Моно… нет. Невозможно. Он не мог причинить ему боль, даже если был не в себе. Даже если ему мерещилось странное, а мысли в голове приобретали физическую форму, он помнит, что никак не вредил ему. Он его прятал, пытался защитить, укрыть, и у него получилось. И после этого всё было хорошо, всё было действительно в порядке. Тогда кто и каким образом? Спрашивать снова Моно не будет. Потом, не сейчас. Ему просто нужно увидеть то, что Седьмой прячет под своими рукавами. Но он не хочет делать этого втихую или насильно — друзья так не поступают. Если Беглец что-то прячет от него, то этому есть только два объяснения: там ничего нет либо он не хочет, чтобы Моно об этом знал. Может, просто где-то поранился, порезался? Но, опять же, когда? Или ему действительно настолько противны подобные прикосновения, но сказать об этом он не может? Всё… всё может быть. Моно просто действует, как эгоист, прикасаясь к нему даже тогда, когда он этого не хочет. Такой отвратительный друг, которого заботит только собственное счастье и комфорт. И все эти мысли о том, что он якобы что-то там прячет — не более, чем отговорки от главных догадок, которые больше всего похожи на правду: Беглецу просто не нравятся такого рода прикосновения. Он… зря начал этот разговор. Но Моно не исключает самого плохого варианта — лжи. Беглец не такой, но и Шестая тоже не лгала ему до своего предательства. Он обязательно извинится, как только убедится, что всё в порядке. Сейчас же ему нужно просто всё обдумать и обмозговать, чтобы понять, что конкретно ему нужно делать. Голова начинает болеть от тяжести мыслей. Моно вздыхает, ловя себя на желании побыть наедине со своими тревогами, а потом вспоминает, что уже вообще-то время ложиться спать. Он не думал, что когда-нибудь примет на себя роль старшего брата, но явственно ощущает в себе некую родительскую строгость. Мальчик откладывает книгу в сторону, а потом вылезает из-под стола, расстегивая пуговицу. Это не демонстрация его обиды, нет, просто ему нужно побыть одному. Если бы была возможность выйти и прогуляться, он бы ей воспользовался, но выходить нельзя, ровно как и оставлять Седьмого одного. Можно только не находиться с ним в тесном физическом контакте. Не более. — Пора спать, — оповещает мальчик, снимая пальто и протягивая его Седьмому. Тот недоуменно изгибает брови, не понимая, что происходит. Более того, он ещё и перепугался, что в самом деле обидел его настолько сильно, что он даже не хочет находиться с ним рядом. Может, стоило правду рассказать? Он даже мог бы соврать, совсем чуть-чуть, что сделал это сам, по глупости, просто так. Пусть Моно думает, что он дурачок — а что, разве это не так? Он даже слово целиком прочитать не может. Уж в то, что он дурак, Моно поверит. — А ты?.. — спрашивает он неуверенно, боясь прямо предположить, что дело в нем. Но Моно только пожимает плечами. — Мне нужно немного подумать. Обо всем, — признается Пятый. Седьмой невесело улыбается, принимая плащ. — Я скоро присоединюсь к тебе. Не надо меня ждать. Всё в порядке. «Всё в порядке» — фраза, которую никогда не скажут, когда всё в порядке, черт возьми. Моно отходит от стола и садится на пол рядом с подранным креслом — забираться наверх просто не хотелось. Да и это было бы нечестно по отношению к Беглецу, который вынужден спать на полу просто потому, что у них нет лучшего варианта. Просто небезопасно засыпать там, где их видно. К сожалению. Беглец, пусть и принял пальто, но всё равно ничего не понимал. Хорошо, Моно нужно подумать. Но зачем ради этого уходить куда-то? Это кажется чем-то настолько странным и неясным, особенно после всего этого чрезмерного контакта всё это время, что ему думается, будто произошло что-то очень неправильное. И он вообще не понимает, как должен себя чувствовать. Как ему на это реагировать, и должен ли он просто послушаться его. Такое чувство, будто его бросили. Мальчик накидывает пальто на плечи и выбирается из-под стола, застыв на месте. Он просто смотрел на Моно, не зная, что сказать, и Моно так же смотрел на него. Вот он, Седьмой, в его — его — пальто, небрежно накинутым на плечи. Великовато даже для Моно, а для еще более мелкого Беглеца так вообще огромное, даже абсурдно большое. И в этом самом пальто он кажется таким маленьким и беззащитным, особенно с этими босыми ногами и виноватым взглядом. Точно маленький ребенок, провинившийся и желающий извиниться, но не находящий слов. Расстояние между Беглецом и Моно — жалкие несколько шагов. И Седьмой сокращает это количество, медленно подходя к нему, и за этим Пятый следит так, будто ничего более завораживающего никогда не видел. Подумаешь, он просто идёт к нему, глядя точно в глаза, но это казалось чем-то настолько личным, что дух захватывало. Просто вау. Моно отворачивается, отказываясь от вновь забушевавшего внутри вихря. Нет, хватит. Он больше не поведется на это странное колдовство. Он не верит в волшебство и магию, однако сам воздух кажется другим, когда творится такое. Будто… будто распылили что-то непонятное, а он случайно вдохнул и поддался влиянию. — Ты можешь думать, сколько захочешь, а я просто побуду рядом, — объясняет он, присаживаясь. И будто нарочно снимает с себя пальто, чтобы накрыть плечи им обоим. А чтобы уж точно хватило места, прижимается к нему крепче, положив голову на плечо. — Я не услышу твои мысли, даже если буду так близко. Почему это звучит так неправильно и так хорошо? Моно не знает. Он ничего не знает и не понимает. Разве что признает, что даже при всем своем желании злиться и обижаться, у него этого не выйдет. Беглец не делает ничего плохого, ровно как и хорошего, но каждое его действие словно подразумевает собой целый список последствий самого разного рода. Не важно, что сделает или скажет Моно — Седьмой сможет всё обыграть так, чтобы всё закончилось хорошо для них обоих. Иначе как объяснить то, что Моно больше не хочет думать? Они просто сидят вместе, укрытые его пальто, и им даже не нужно разговаривать, чтобы понять друг друга. Моно не будет злиться и подозревать его во лжи, даже если всё это было неоднозначно. Седьмой не будет скрывать от него невесть что. Открытого конфликта не было, ровно как и ссоры, но примирение состоялось самым неожиданным образом. Пятый не знает, почему это происходит именно с ним. Именно с ними — почему именно Беглец нашел его, почему именно ему он заставляет себя доверять. Почему вообще вышло так, что он привязался к нему настолько сильно. С этой больной одержимостью, ненормальным страхом разлуки, опекой над практически сверстником, ещё и съедаемый чудовищной нежностью. Проходит не слишком много времени, прежде чем он заметил, как Седьмой медленно опустил голову — уснул, никак иначе. Моно аккуратно приподнимает его голову, чтобы положить обратно на плечо, а потом понимает, что уже проще просто отнести его на их место и ложиться спать. Хочет подумать — уже без разницы, с Беглецом или без него, потому что он спит. Только вот…. Только вот… Ничего не случится, если он сделает это. Никто не узнает, что это вообще произошло. Всё будет хорошо, никто ничего не заметит, и Седьмой точно не узнает, что это было. Это… так странно, но кажется чем-то просто внеземным. Чудовищный поступок, на который хорошие друзья не способны. Но Моно — заведомо ужасный друг, так что ему тогда терять? И это… всё равно глупая мелочь. Ничего не случится, если он просто поцелует его. Сердце колотится, как ненормальное, а руки начинают дрожать, но он убирает длинную челку со лба, чтобы на чертову долю мгновения прикоснуться к нему губами. Это — непозволительная, неадекватная ласка, но отчего это так здорово? Почему так приятно быть нежным и хорошим, почему это вообще изливается именно на него? Он никогда не делал ничего подобного с Шестой. Даже в мыслях такого не было. А тут… всё просто мешается в грубый комок, застревая где-то в голове настолько сильно, что думать больно. Отстраняясь, он закрывает лицо рукой, чувствуя, как горят щеки. Боже. БОЖЕ. Он правда сделал это. Он сделал это. В самом деле поцеловал его, даже если просто в лоб. Прикоснулся к нему губами, чёрт возьми, пользуясь тем, что он спит и никогда об этом не узнает. Это так же ужасно, как и прекрасно. И в груди эта проклятая нежность жжётся настолько сильно, что кажется, что сердце просто раскалилось добела и сжигает его внутренности. БОЖЕ-МОЙ-Я-ПРАВДА-СДЕЛАЛ-ЭТО Ему требуется некоторое время, чтобы просто прийти в себя после такого маленького потрясения. Он никогда никого не целовал. Не был настолько ласковым, никогда не допускал подобных мыслей и не считал себя способным на это вообще. Он думал, что просто не из тех людей, которым это интересно, но в итоге первый и погряз в этом болоте. Что он творит? Что он натворил? Моно силится стряхнуть с себя это помешательство, но понимает, что у него не получится. Просто нужно ложиться спать и прекращать думать об этом. Он просто сделал маленькую глупость, о которой придётся забыть. Ему нужно выкинуть это из головы. Необходимо. Мальчик как можно более аккуратно берёт Беглеца на руки, стараясь не касаться больной руки, и несёт его на их место, уложив на пол. Такой хороший, такой славный, что дурно становится. И хочется ещё, ещё и ещё, но нельзя. Это не должно повториться ни в коем случае, никогда больше, что бы ни случилось. Он уже влюблён. И ему нельзя позволить этому развиться во что-то серьезное. …кстати, кажется, у Беглеца жар. Иначе почему у него был такой горячий лоб?

***

      Шестая хотела исключить всяческие контакты до последнего, но всё же переживала. Ей стыдно в этом признаться, но она переживала, что у Беглеца могли появиться проблемы из-за оставленный ею следов. Хорошо, если на лице не будет синяка, но вот укус будет сходить долго — она не жалела сил, когда стискивала челюсти, впиваясь в кожу острыми зубами.       И нет, Моно не мог навредить ему за этот укус. Во всяком случае, до того, как она предала его — предала ли? — Он не проявлял признаков одержимости правдой и тем более агрессии. Он был довольно хорошим храбрым мальчиком, обладающим чудовищным упрямством. У Него были все шансы добиться желаемого, и Он точно бы без проблем развил временную петлю в настоящий кошмар, если бы просто захотел поиграть с временем.       Он может это. Он способен на это.       Девочка не планировала пересекаться с Седьмым. Даже не думала об этом. Но потом, по вентиляции забредя в одну из жилых кают, наткнулась на оставленный кем-то на столе платок, сразу вспомнив про укушенную руку и следы от ее зубов. Возможно, уже слишком поздно — прошло несколько дней, рана должна была начать затягиваться, — но она хотя бы приподнесёт ему легкое подобие извинений за свою импульсивность. Она не хотела подставлять себя и Седьмого тем более, особенно если о ней никто до сих пор не узнал. Значит, он сдержал свое слово и не выдал ее. Она действительно ему обязана.       Шестая забирает платок и снова скрывается в вентиляционной системе. А выбирается из нее уже на нижнем этаже, теряясь в огромных Складах, но примерно вспоминая проделанный путь и названное Беглецом место.       Ей просто нужно оставить записку в его кармане. Дать знать, что она хочет встретиться. Но для этого придется увидеть ещё и Его, и вот это пугало её до безобразия. Нет никаких гарантий, что он не спит, но иначе она никак не сможет договориться с Седьмым о встрече. Шуметь? Нет смысла. Моно может проснуться, если спит, конечно. Сейчас уже глубокая ночь, так что можно предположить и понадеяться на это, но всегда есть шанс попасться в ловушку.       Она идет очень медленно, стараясь не издавать ни звука.       Было действительно страшно. Даже больше: чем ближе оказывалась решетчатая дверь, тем сильнее ее сковывал ужас от предстоящей встречи. Вокруг было тихо, никто не разговаривал, но это не значило, что она в безопасности и её передвижение не было замечено Им. Если она совершит даже самую крошечную ошибку, он просто убьет её. Уничтожит, разорвет на части, вырвет проклятую Им же душу и сожрет её.       Уже стоя возле двери, она думает, стоит ли эта игра свеч. Чего она хочет от Седьмого? Союз? Товарищество? Нет, ни капли. Ей никто не нужен, чтобы выжить или выбраться из очередного кошмара. Временная взаимопомощь — не есть дружба и тем более партнёрство. Это просто плата за его молчание. Она обещала рассказать ему всю правду, и она сделает это. Тогда они просто будут квиты, и ей не придется давиться противными отголосками чувства вины.       Перелезая через металлические прутья, она напрягает зрение, чтобы разглядеть силуэты мебели и выискать мальчиков. В темноте она видела чуть лучше, чем другие дети, но это не значило, что в полной темноте ей будет так уж легко разглядеть что-либо — вот и причина, по которой она не заметила мышеловки. Нога, кстати говоря, до сих пор болела, а ярко-алый след от рычага мышеловки постепенно формировался в синяк. Бегать было чертовски больно, но возможно.       Она не немощная и беззащитная.       Справится.       Однако сказать проще, чем сделать — взглядом наткнувшись на знакомое пальто, она судорожно вздыхает, сразу закрывая рот руками, чтобы не выдать себя. Ей было действительно просто безумно страшно приближаться к Нему, даже если Он находится в беззащитном положении. Беглец тоже был рядом, и он тоже спал, черт побери. Идиоты. Хотя бы один из них должен быть начеку как раз для таких случаев — а вдруг она собирается убить кого-то из них? Или попытаться сделать это? Не важно. Просто они идиоты.       Со стыдом она отмечает, что у нее трясутся руки, когда она опускается, чтобы разглядеть карманы Беглеца. Вот же ж…       Не видно. Либо их вообще нет, либо просто не видно. Хорошо, тогда поступим иначе.       Это рискованно, но она отплясывает со своей судьбой очень жестокий танец, принимая такие решения, от которых волосы дыбом встают. Поступил бы так нормальный ребенок? Нет, он бы отступил. Но она-то не самый нормальный ребенок, а настоящая бестия, способная выжечь на своем пути всё, не имея для этого ничего вообще. Возможно, поэтому она и выжила, выбралась из Бледного Города, а не стала бледной тенью мальчика с бумажным пакетом на голове.       Наверное, так оно и есть. Просто она игнорирует свой животный ужас, положив записку на ладонь Беглеца и сжав его руку в кулак. Тот сразу её разжимает, и это вызывает раздражение. Он подставит её в любую секунду, стоит только этой бумажке выпасть. Седьмой, кажется, на идиота не похож, и даже в таком случае сообразит, что послание оставили именно ему и именно она, но всё равно нужно убедиться, что всё пройдет успешно. Иначе ей конец.       Моно точно убьет её.       Девочка впивается ногтями в руку Беглеца, рассчитывая хоть на какой-то отклик. Он должен либо проснуться, либо сжать руку на инстинктах, неосознанно. Но ей не удается дождаться ответа — Моно зашевелился во сне, и ей хватило этого, чтобы тут же выбежать из склада. Что там с её посланием — непонятно, но повторять это маленькое приключение она пока что была не готова. Остается только надеяться, что Беглец прочтёт послание вовремя и поймет, от кого оно. Потому что в противном случае ей уже пора отсчитывать часы до своей смерти.       Ох, боже, Моно реально убьет её. Он убьет её этим утром. Или следующей ночью.       Одно из двух.