Нас Трое

Майк решил всё-таки послушаться совета Криса, как только появилась возможность. Свободная минутка вскоре нашлась, и парень отправился в ходовой мостик, всем богам молясь, чтобы капитана там не находилось. Шторм закончился, так что контролировать ситуацию больше нет смысла, верно? Небо посветлело, но было всё ещё облачно. Майк поднял голову, рассматривая серо-белые облака, и поднялся к мостику, разглядев через оконное стекло только одну фигуру. Оставшийся на посту штурман выглядел старше его всего на пару лет, и почему-то осознание этого факта малость обижало. Вот, значит, кому-то везёт за штурвалом вахты коротать, а он должен работать наравне с обслуживающим персоналом, будто именно об этом и мечтал. Это… нечестно. Парень глубоко и устало вздыхает, прежде чем постучаться. Штурман на это поворачивается, кивнув головой, мол, входи. И Майк открывает дверь, заходя внутрь. Итак… теперь нужно просто попросить его… сделать что? Показать приборы? Дать покомандовать, поиграть со штурвалом? А не пошлёт ли этот парень его куда подальше? И, подождите, он что, курит прямо здесь? Майк хмурится, но от замечания сдержится — мало ли его за излишнюю дерзость выдворят. Но это всё равно неправильно. Тут же и капитан иногда бывает… да и по технике безопасности ведь запрещено. — Привет, — здоровается с ним парень, и Майк растерянно кивает в ответ. — Что, девчонки послали ругаться? — Нет, я как бы сам пришел… — начал было он, а потом, поняв, что только что сказал, постарался исправиться. — В смысле, не ругаться, нет. Просто… думал, может, покажете, что и как тут… Парень недоуменно изогнул брови. — Тебе ж это не надо. Ты вон, типа, бортпроводник, вам это не пригодится, — затянувшись, он непонимающе на него уставился. Майк чувствовал себя одновременно и глупо, и разозлено — серьёзно, его ещё и так представили? — Не совсем. Я вообще-то университет окончил, чтобы потом водить корабли, а не обстирывать их, — явно недовольно ответил Майк, уже уставший от того, что на корабле его, кажется, вообще никто всерьёз не воспринимает. Это даже не смешно уже: он столько лет проучился, действительно стараясь, чтобы выйти на самый высокий балл, а в итоге его с самого начала приравнивают даже не ко всяким там механикам, а вообще проводникам, которым курсы пройти достаточно, чтобы заработать себе место на корабле. Это… действительно несправедливо. Лицо штурмана приняло более понимающее выражение — парень расслабился, кивнув, и потушил бычок о пепельницу; в этот момент Майк неодобрительно вздохнул, явно осуждая его за такое поведение. Это просто неправильно, да ещё и по всему мостику распространился прогорклый сигаретный запах. Фу. — Ладно тогда, если уж такое дело. Только чего они тебя тогда сюда заперли-то? — заключил штурман, пожав плечами. — Бред какой-то. — Не знаю. На собеседовании ничего странного не заметил. — Понятно, — и вернулся к навигационной консоли, одной рукой оперевшись о нее. — Ты на каком оборудовании работал? На таком или у вас всё старенькое было? Майк… промолчал. Всё оборудование, точнее, пользование им же ограничивалось только рефератами и книжными зарисовками. Иногда, конечно, им показывали корабли, но либо с очень старым громоздким оборудованием, либо с совсем непонятным — однажды показывали круизный лайнер, и это было невероятно. Огромный мостик, на котором работала целая команда опытных мужчин в шикарных костюмах, множество новеньких дисплеев и бессчётное множество блоков, консолей, самых разных мигающих кнопок… Это было круто и грандиозно. Но и здесь тоже неплохой комплект. Только вот он видел подобное лишь в учебниках и на фотографиях. Не более. — Понимаю, — с лёгким смешком произносит парень, покачав головой. — Тогда давай я тебе кратко объясню, что и как. Ну или хотя бы что и где здесь. Это кажется, что тут запутаться можно, а на деле разобраться можно где-то за полчаса, если слушать внимательно. — Хорошо, давайте, — чуть приоживился Майк. — Давай, а не давайте. Мы, считай, ровесники, — поправил его штурман, а затем осмотрел консоль, прикидывая, с чего бы начать. Майк заинтересованно подошел к нему, но прикасаться к консоли не решился — слишком уж сложно выглядела, да и было страшно испортить что-нибудь. Он не знал, реально ли тут напортачить, но проверять не решился. — Давай начнём по порядку, чтобы не потеряться. Мм, вот, например, штурвал… Штурман указал на небольшой рычажок по левую сторону консоли. Неприметный, небольшой, совсем не похожий на штурвалы, какие были на огромных старых суднах. Всего лишь… рычажок, а не рулевое колесо, как писали в сказках про пиратов и моряков. — Джойстик, короче. По правую сторону такой же. Не слишком-то и роскошно, да? Хе-хе, это ничего. Раньше всё было более внушительное, а сейчас упрощают, как только можно. Да и правильно, в принципе. Хотя бы не особо теряешься. — Да, конечно… — только и смог пробормотать он в ответ, уже потерявшись в многообразии предметов на консоли. Всё казалось запутанным и знакомым только отдалённо. Что-то он узнавал, что-то мог додумать сам, но утверждать точно о назначении того или иного прибора не мог: слишком не уверен в своей правоте, особенно когда рядом стоял кто-то, кто так беспечно расхаживал по мостику, даже не садясь за штурвал. — Так-с… здесь у нас регулируется палубное освещение, — штурман указал на несколько рядов кнопок. Затем его рука указала чуть выше, на черную панель, так же забитую кнопками. — А вот блок управления пожарными насосами и вентиляцией трюма, — договорив, он указал на блок рядом. — А этот уже отвечает за навигационные и дополнительные огни. Сможешь напомнить, для чего они? Начинается. Все вокруг начинают считать себя великими преподавателями, как только обращаешься к ним за помощью. Но в этот раз хотя бы что-то хорошее за это будет. Главное — не опозориться. Лишь бы не налажать. — …ну, чтобы можно было определить назначение и состояние корабля. Помимо того, что его так будет видно ночью, конечно, — очень и очень обобщённо ответил парень. Штурман кивнул. — Ну, расскажи, как это определить можно. Допустим, горят белый и желтый огни. Что это будет значить? Как на экзамене. Брр. — Короткая сцепка. — А если не короткая? — Тогда белых огней маловато. — Хорошо, — парень кивает, тем самым давая понять, что Майк не облажался. Боже, он ненавидел эти чёртовы огни всё время, что зубрил их комбинации, потому что их было довольно много, а знать нужно было все. И не дай бог ошибешься — это дорого обойдётся, если хочешь должность поближе к мостику. — Дальше у нас автомат подачи туманных сигналов. Объяснять не буду, как он работает — ненавижу шум. После этого штурман показал ещё несколько блоков управления. Автоматика, телеграф, индикаторы оборотов… На самом деле, не так уж и страшно, как казалось. Более того, Майк ведь всё это учил. Точнее, пытался учить — за результат отвечать не может, поскольку от волнения точно всё перепутает. Далее шли радары, камеры заднего вида, ещё больше индикаторов, репитер, АИС, ЭКНИС, снова блоки, только теперь автопилот. Наверное, с первого раза он и не запомнит всё, но если будет возможность попрактиковаться, то, может, и получится… а там уже можно будет при попытке найти более благодарную работу и умение обращаться с консолью указать, чтобы точно не отправили к бортпроводникам. Это, конечно, тоже неплохая работа, но он не собирается на ней оставаться. Это просто не его место. Не его. — Вон там у нас помощник тусуется, — указав в сторону, проговорил штурман. — Ну, как помощник. Он тоже штурман, но сейчас гуляет. А так… основная электронная картография. На консоли вспомогательная, — парень отошел от консоли, подойдя к устройству. — Я там не особо смыслю, но Стив разбирается. Он занимается прокладкой, я в это дело не суюсь. Будет интересно — можешь у него спросить, что и как. Или соображаешь? Хорош ли Майк в картах? Сложный вопрос. Он не мог сказать, что был в этом профессионалом, но свои знания оценивал на крепкую восьмерку по десятибалльной. Составлять карты самостоятельно, конечно, не пробовал, тем более на таком-то оборудовании, но если показать, что конкретно от него требуется, то вряд ли ошибётся. Может, он невнимателен в бытовых мелочах, но это лишь потому, что настоящего интереса в этом не было. Наверное, всё дело в разочаровании и нежелании этим заниматься. Было б желание, как говорится. — Не пробовал. Может, и соображу, — ответил Майк. Штурман понимающе кивнул. — Ну, как-нибудь шанс представится. Не сейчас, так потом, так что сильно не депрессуй. — Уж постараюсь… Ну, хоть это обнадёживает. Видимо, тут даже не все понимали, что конкретно должен был делать Майк изначально. Наверное, ошиблись, когда принимали его на работу или читали резюме. Во всяком случае, он надеется на это, потому что в противном случае его намеренно закинули на работу, которая автоматически обесценивает все потраченные на учёбе годы. И вот это уже не просто несправедливо, а чудовищно. — А ты давно тут работаешь? — интересуется Майк некоторое время спустя. — Не особо. Так, пару лет, тоже недавно выпустился, — рассказал штурман. — В основном на торговых судах мотался. Сначала на малышах, а примерно через год уже доверили большой, и потом решил попробовать круиз, чтобы покататься. Вот, первый мой круиз. Не особо рад ему, честно говоря, но ладно уже. — А чего не рад? — Есть тут не самые приятные личности, — мягко намекнул он, а потом всмотрелся в одно из окон, затем закатив глаза. — Помяни дьявола… Майк вообще не удивился, когда дверь открылась настолько резко, что впечаталась в стену — ему самому повезло, что он чуть подошел к консоли, а то разъярённая Виола бы просто убила его. Он вообще не видел её настолько злой. Никогда до этого — она обычно пусть и не вызывала тёплых чувств, но казалась справедливой, хоть и придирчивой. А сейчас, вспоминая весь беспорядок на палубах, а потом ещё и историю Криса про её мстительность, Майк ощущал себя несколько странно. Будто… будто вот-вот что-то нехорошее случится... — Что, не наигрались ещё?! — сразу же с крика начала девушка. — После вас все бардак разгребали, зато вы в сторонке сидите! Майк просто молча слушал поток ругательств. Штурман безразлично смотрел прямо в холодные глаза бортпроводнику. — И это что ещё… во-первых, какого чёрта посторонний тут делает?! Во-вторых, почему накурено?! Инструктажи для кого?! Техника безопасности?! — Кстати, насчёт посторонних, — вовремя заметил парень. — Вон отсюда пошла. — Ах, вот как мы заговорили… — возмутилась девушка, злясь только сильнее. Майк чувствовал себя очень лишним. — Это и есть твоё уважение? Что, неприятно по шапке получать за дело? Нужно было за кораблем следить, а не страдать чёрт знает чем, что всё вверх дном перевернулось! — Вот ты поори побольше — и плыть ровнее будем. Рабочий способ, всегда практикую. — А с вами по-другому невозможно! — она взмахнула руками. — Было б у вас в голове хоть что-то, так никаких проблем не было бы. Но вы же так не умеете! У штурмана была действительно поразительная выдержка. Майк, конечно, видел, что парень раздражается от крика, но он ведь не отвечал ей тем же. Наверное, им до этого доводилось работать на одном судне, либо за время этого круиза слишком привык к разборкам с Виолой. Майк первый месяц вообще не вникал в коллектив и их личностные разборки, но теперь как никогда прежде понимал, почему же именно Азалия назначена старшим бортпроводником — с ней ужиться легче, чем с Виолой, но она построже Криса. Да и… она предпочитает действовать, а не ругаться. В очередной раз он убеждается, что ему повезло оказаться именно её подопечным. Был бы с Виолой — так же страдал бы, как и этот несчастный штурман, безразличным взглядом окидывающий ругающуюся блондинку. — Так научи, героиня, — парень сел на кресло, поворачиваясь к ней спиной. — Тогда и проблем не будет. Что, тяжеловато? Или навыков не хватает? — Поязви ещё мне тут, — заключает она, наконец, решив завершить спор: она ничего не добьётся, тем более, парень просто от неё отвернулся, тем самым демонстрируя отсутствие желания хоть как-то отвечать. А зачем себе нервы портить? Пусть дальше бегает по кораблю и ищет крайних, надеясь, что это поможет порядок навести. Не нравится — не его проблемы. Он дождь выключить не может, даже если всякие блондинки этому не рады. Она вздыхает, и злость с её лица сменяется разве что раздражённостью. Никаких споров больше не будет — она хочет придумать что-нибудь получше этого, и ей нужно время. — А ты, — вспомнив про существование Майка, холодно сказала она ему, — ещё отхватишь от Азалии. Не знаю, что случилось у твоей ненаглядной, но она очень хочет увидеть тебя. Прямо сейчас. Прекрасно. Ещё и он в чём-то виноватым остался, хотя ничего плохого сделать не успел. Просто великолепно. Виола покидает мостик, с хлопком закрывая дверь. Майк невесело качает головой, а затем недоуменно пожимает плечами, когда штурман поворачивается к нему вместе с креслом. — Реально бесит, — сказал парень, напряженно вздохнув. Майк же понял только то, что проба штурвала сегодня вряд ли состоится — уж слишком все они напряжены. Да и Азалия теперь злится почему-то, хотя он ничего даже не вытворил. Вышел из каюты, проверил, что и как, а потом сразу решил подойти к штурманам и поговорить с ними. Что он уже сделать не так успел-то? Боже, как же он ненавидит этот чёртов корабль... — Ладно, спасибо за, мм, экскурсию, — замялся Майк. — Пойду тоже отхвачу люлей. Правда, не знаю, за что… — Крепись. Я именно за это и ненавижу круизы. Теперь понятно, почему. — Буду иметь в виду.

***

Азалия сначала даже не злилась. Ей просто было не до истерик, когда ребёнок сбежал чёрт знает куда. Радовало только одно: он хотя бы поел, но надолго ли он останется сытым? Женщина искренне за него переживала, не находя себе места всё время, пока сидела в каюте и думала, как он вообще так долго протянул на корабле без посторонней помощи. Сколько же он голодал… и как с ним обращались в Чреве?.. Она не знает. И боится узнать правду. Потом, закончив ломать себе голову безопасностью ребёнка, она всё-таки почувствовала подступающую злость. Майк не закрыл дверь. И только из-за этого ребёнок сбежал, хотя были все шансы успокоить его и нормально поговорить. Но Майк… чёрт возьми, она была в бешенстве. И даже когда пересеклась с не менее разозлённой Виолой в коридоре, это не изменилось. Зато изменилось, когда подошел Майк. Она изначально не собиралась ругаться и выяснять отношения, обвинять его в чём-то. Зачем, если можно просто приучить быть внимательнее? Азалия просто не была из тех людей, которые привыкли разбираться в проблеме криком — для этого есть Виола. По правде говоря, иногда лучше всё же послушать чужую истерику, чем тратить время на бесполезные якобы наказания. Раздражает же, когда твоё свободное время занимает что-то подобное, да? Именно так. Майк морально был готов ко всему, потому что он вообще ничего не понимал. Парень вышел из мостика, спустился на главную палубу, и хотел было пойти к трапу, как на глаза попалась Азалия. Та кивала в сторону кухни, подзывая к себе, и Майк зашагал навстречу, хотя понимал с каждым шагом всё меньше и меньше. Что происходит вообще? — Давай-давай, — проговорила она торопливо и напряженно, пропуская его впереди себя. — Сейчас мы будем учиться внимательности, Майк. Двери же ты закрывать, как оказалось, не умеешь. Что? Он же закрыл её, когда уходил. Или про что она? Он действительно помнит, что закрыл дверь, когда уходил из мостика… или раньше? Когда выходил из её каюты? Он не мог забыть сделать это. Просто не мог — это даже для него слишком. Да и тогда ведь был ребёнок, он не мог так наплевательски к этому отнестись. Или мог? — То есть? — То и есть, — передразнила она. — Когда выходишь из каюты — закрывай дверь до чёртового щелчка. Пока не услышал его — не закрыл. А ты слышал его, когда выходил? Да чёрт побери, не может такого быть! Он не мог забыть закрыть дверь полностью… там же был ребёнок. Но если Азалия тут, то он, скорее всего убежал. И тогда понятно, почему она злится. Но всё же. Как он мог забыть сделать это? Никогда ещё его невнимательность не обходилась кому-то так дорого. Просто не может такого быть. — Я не помню… — Потому что его никто не слышал. И я, дура, внимания не обратила, — ругалась она. — Но ничего. Мы это исправим. Сейчас я научу тебя быть внимательным. Они зашли на кухню, где повар окинул уже их обоих недоуменным взглядом. Майк чувствовал себя до странного неловко, встречаясь с ним взглядом. Боже, что вообще происходит? Мало того, что он, по всей сути, дверь не закрыл, и поэтому ребёнок сбежал, так Азалия ещё и привела его именно к тому, кому он вешал такую лапшу на уши, что не хотелось после такого жить в целом. Просто стыдно. И сам повар ничего не понимал. Он просто смотрел то на Азалию, то на Майка, ничего не говоря. — Я вот тебе помощничка привела, чтобы пересчитал всю газировку. Ты уже составлял отчёт? Мужчина нахмурился. — Я уже все пересчитал. — И записал? — Да… — Тогда вообще отлично. Майк, шуруй к холодильнику, — командует она, присаживаясь на стул за одним из столов. — И считай всё. Запиши, что там есть, сколько всего, — она повернула голову к повару. — Дай ему стикер какой-нибудь и ручку, будем потом сверять, правильно ли. …и после этого началась какая-то вакханалия. Майк взял стикер, ручку и направился к холодильнику, с усталым вздохом пересчитывая всё, что там было. Это казалось таким бесполезным занятием: он пересчитывал количество бутылок с разной газировкой, маленькие упаковки сока, записывая это на крошечном клочке бумаги, и действительно не понимал, что из этого хорошего должно выйти. Задание элементарное, просто очень раздражает своей бессмысленностью. Досчитав, он записал числа и подошел к Азалии. Та встала, а затем направилась к повару, взяв у него папку с документами. Там, среди страниц с отчётами, на скрепку был прикреплён такой же маленький клочок бумаги. Женщина достает его, сверяя значения. Разумеется, Майк ошибся. На одну бутылку, но ошибся. И говорить ему, в чём заключалась его ошибка, она не станет — пусть сам догадается. — Пересчитывай. Не сходится, — оторвав другой листок, она протянула его Майку. — И повнимательнее. Пока не сосчитаешь верно — не уйдешь. Я хоть до самой ночи тут сидеть буду, но ты сделаешь это. Потом желания косячить не останется, поверь мне. Хорошо. Ладно. Майк снова пересчитывает чёртовы бутылки, пока Азалия наблюдает за этим. Он просматривает каждую крышечку, запоминает количество рядов и бутылок в них, пытается это умножать, чтобы уж точно получилось верное число. Но снова ошибается. А потом ещё раз. И ещё несколько. Было бы проще, если бы она хотя бы сказала, что конкретно не сошлось и в каком объёме. Если это несколько штук, то ещё не критично, но если он ошибся на большое число — десять, двадцать — то есть, над чем задуматься. А на самом деле он ошибался всегда только на одну чёртову бутылку. Было либо больше, либо меньше. Потому что нужно быть внимательнее. В конце концов, в очередной раз положив листок на стол, он наконец-то заметил изменения в выражении лица Азалии. Женщина кивнула, тем самым показывая, что всё сошлось, но это всё равно ничего не изменило — она подошла к холодильнику, а затем, словно бы вспомнив, разворачивается. — Отвернись, — говорит она ему, дожидаясь, пока он выполнит это поручение. Парень напряженно вздыхает, послушавшись, и она убирает несколько бутылок, тем самым вынуждая его пересчитать их снова. Это уже действительно раздражало. — Теперь пересчитывай снова. Повторять будем до тех пор, пока я не скажу, что хватит. Зато тебе этого точно будет достаточно для хорошего урока. Будь этот корабль проклят... Он даже перестал считать время, пока они там находились. Повар перестал обращать на них внимание, никак не прерывая воспитательный процесс. Забавно только, что Азалия пыталась воспитывать взрослого парня лишь из-за оставленной открытой дверь. Такие мелочи, но, видимо, действительно бесячие, раз она решила отомстить именно так. Но ладно — вмешиваться в это не стоит, а то ещё покрепче отхватит. Женщина оставила в покое Майка совсем не скоро — когда уже самой надоело наблюдать за всем этим дурдомом и даже жалость проснулась, махнула рукой, напоследок дав задание расставить бутылки обратно по местам: измученный, Майк достал их из холодильника и расставил на столе, чтобы уж наверняка не ошибиться. Убрав всё на место, парень невесело улыбнулся, глядя на Азалию. Та лишь пожала плечами. — Что ж, можешь идти, — таков был её вердикт. И он, честно говоря, уже даже радости от этого не чувствовал — настолько он был измотан. Уходя с кухни, он закрывает дверь до чёртового щелчка, сдерживаясь от желания еще и пнуть её со всей силы. Боже, это такая мелочь — забыл закрыть дверь — но лучше бы уж на него за это накричали, обвиняя во всем, чём только угодно. Это было бы куда лучше, чем пересчитывать бутылки с минералкой и содовой, а потом ещё и записывать, сколько яблочного сока осталось. Парень спускается на жилую палубу, намереваясь вернуться в свою каюту. Нет, к штурману он сегодня точно не зайдёт — разве что ночью, если отойдёт к этому времени, только не факт, что его примут. Но ведь всё равно кто-то там должен быть, да и вдвоём всяко веселее… Чёрт, нет. Сегодня он никуда не пойдёт. Настроение было убито подчистую: он так и не добрался до штурвала, потом оказалось, что он не закрыл дверь, и за это ещё и нагоняй огребать пришлось… Оставалось только надеяться, что до самого утра его никто не тронет, тем более, он почти дошёл до каюты… И его едва не сбивает с ног Виола, достаточно больно ударив своим плечом в его плечо. Девушка оборачивается, явно раздраженная, но не кричит: понимает, что виновата, даже если Майку тоже стоило бы смотреть на дорогу перед собой, а не рассматривать своё отражение в лакированном напольном покрытии. — Чёрт. Прости, — буркнула она. Майк кивает, продолжая идти, только-только расслабившись. — А какого это ты в кроссовках, милый мой?! Боже милостивый, за что?...

***

      На складах всё было спокойно, но не совсем - пусть они больше не ссорились, это не значило, что всё наладилось. Беглец плакал долго, даже не смотря на то, что Моно обнимал его и гладил по волосам в попытках успокоить. На самом деле, это просто была гадкая смесь отчаяния и обиды. Седьмому было обидно, и он, по правде говоря, не сильно-то и чувствовал себя виноватым. Да, не рассказал про укус, но что в этом такого? Это не повод, чтобы разойтись после всего, что они пережили. А Моно так… так бездумно и несправедливо быстро готов от всего отказаться лишь из-за этого. Это действительно нечестно. Беглец-то ведь кроме этого вообще ничего плохого никогда не делал. Не грубил, был заботливым, всегда был на его стороне, даже если обстоятельства складывались наихудшим образом. Не требовал совсем ничего взамен. Просто хотел помочь попавшему в беду мальчику, а потом решил ещё и подружиться. И в итоге… происходит это. Они очень долго молчали. То есть, всё время после того, как Седьмой успокоился. В этот момент поведение Моно изменилось словно бы по щелчку пальцев: он разорвал объятия, встал и направился к креслу, проводя всё оставшееся время там, уткнувшись лбом в колени. А Беглец не знал, как ему поступить и что делать — разговаривать Моно не хочет, слушать тоже, а других способов помириться нет. И мальчик думал, реально ломал голову над тем, что бы такого они смогли поделать, чтобы если не помириться, то хотя бы на время рассеять напряжение в воздухе. Попросить учить читать и писать — очень плохая идея. Моно подавлен. Даже нет, не так: он раздавлен всем, что произошло. Осознание предательства и одновременно бессилия, потому что он не может уйти, а оставаться тоже не хочет. Он даже… думал, что Беглеца нужно убить, чтобы только успокоиться окончательно, да вот это невозможно: у него рука на него не поднимется даже при большом желании. Что он с собой сделал?... Моно было обидно не меньше. Ему было очень пусто. Это уже знакомое чувство, что все усилия и забота были просто выброшены кем-то, как мусор: что Шестая, что Седьмой поступили с ним одинаково. И если Шестая сделала это в попытках убить его, то Беглец просто пытался скрыть ложь. И что страшнее — он не знал, да и разбираться в этом не хотел. Просто это гадко. Нечестно, как сказал Беглец. Моно дважды попадается на ту же самую удочку, пляшет на своих граблях, притом с завидным упорством. На что он рассчитывал? На вечную дружбу? Что Седьмой будет внутри такой же хорошенький, как и снаружи? Это глупо. И бессмысленно, потому что нет хороших или плохих людей. Есть предатели и те, кого предали, а третьего, увы, не дано, даже если будешь в слезах молить об исключении. Такова жизнь. Хочешь выжить — будь черствым и жестоким, как Шестая, как Седьмой. Обманывай красивым личиком, ищи выгоду и пользуйся, пока не высосешь все соки. И тогда выйдешь из этой игры победителем. В этом мире принято играть в жестокие игры, правила которых пока неизвестны. — Может, почитаем что-нибудь?.. — неуверенно предлагает Беглец, разглядывая шкаф. Книга, которую Моно всегда брал, теперь была на верхней полке. — Не хочу. Седьмой тихо выдыхает, шмыгнув носом. Ладно. Не хочешь — придумаем что-нибудь другое. Только… нечего. Раньше они могли бы поговорить о чем-нибудь. Моно мог рассказать о своей жизни, о мире, который Седьмой не помнит. Но сейчас это невозможно, потому что Моно хотел лишь одного: молчать до последнего и слышать не больше, чем говорит сам. Иными словами, он хотел абстрагироваться окончательно. Ему нужно было всё обдумать и принять хоть какое-то решение до того, как голоса в голове сделают это за него. А это случится, если он будет разрывать себя и дальше, не зная, как лучше: остаться с предателем, потому что нежность сдавит его сердце насмерть, либо уйти, оставив позади и месть, и свою первую, такую глупую и жестокую влюблённость. Это точно не любовь и никогда ею не станет. Нельзя полюбить чудовище, но вот влюбиться — пожалуйста. Это его персональный маленький кошмар. Пальто Беглец всё-таки накинул на плечи, хотя и не понимал, зачем Моно дал его ему. К постоянному холоду он уже привык, так что даже не жаловался, да и ему больше нравилось греться об чужое тело — обниматься. А тут они ещё и разругались, и от этой своеобразной подачки становилось только не по себе. Он словно у него всё забирал, сам того не понимая, будто бы вынуждал делать это, хотя он совсем не такой, нет. Седьмой никогда не заставит делать что-то против своей воли. И… он не хочет вынуждать его заботится о нём в такой момент. Всё слишком напряженно. Нужно быть честным. — Забери пальто. Я не замерзну без него, — он даже не просто говорит это, а просит, но Моно и не думает взглянуть на него; мальчик даже не шелохнулся. — Если бы был шанс, что ты замерзнешь насмерть, я бы забрал, — вот, что он сказал в ответ. И Беглец… Не говорит вообще ничего. Он просто не сможет, нет. Это было невероятно обидно. Он ведь ничего плохого в самом деле никому не желал, он не предавал никого, не делал ничего ужасного. Скрыл такую мелочь, а в итоге к нему действительно относятся, как к самому настоящему предателю. Но он не виноват. Он… ему просто не дали сказать правду, потому что Моно не интересуют обстоятельства, причины, мотивы. Он из тех, кто смотрит только на действия вне зависимости от повода и прочих факторов. Холодно, бесчеловечно, но для него это единственное, о чём можно беспокоиться. Верность. Преданность. Глаза неприятно защипало; Седьмой смахивает накатившие слёзы, сдержавшись от всхлипа. Он не будет больше плакать. Не при нём точно — чем жалеть его, чтобы потом говорить такие ужасные вещи, так лучше бы действительно не возвращался. Почему вообще Беглеца это волнует, если Моно ненавидит его так сильно? Это жестоко. И бессмысленно. Беглец не признавал ненависть как достойное внимания чувство, но начинал понимать, почему это вызывает столько проблем: когда ненавидишь, способность думать отходит на второй план. Ты либо думаешь только о своей ненависти, либо думаешь о том, как ненавидеть ещё сильнее. Тем не менее, не плакать не получается, и Седьмой решает выйти, чтобы переждать это жалкое время где-нибудь, где едкая ненависть Моно не будет касаться его своими лапами. Мальчик направляется к решётчатой двери, но в паре шагов от неё останавливается, чтобы предупредить Моно о своём временном уходе. Мало ли потом ещё сильнее обидится. Или будет переживать. Кто его знает? — Я выйду на время, — говорит он, ожидая ответа. Хорошо, если Моно вообще ответит… — Куда? — звучит в ответ едва слышно. Холодно. Бесцветно. И очень-очень безразлично. Беглец решает блефовать. Впервые в жизни. Просто потому, что ему важно знать, остаётся ли у него хоть какая-то, самая маленькая, но надежда. — Какая разница? Он вкладывает в эти два слова все свои силы, лишь бы голос не дрогнул. Моно просто должен переспросить. Накричать. Нагрубить. Что угодно, чтобы получить ответ на свой вопрос. И тогда всё будет в порядке. Только вот… — Верно. Никакая. Беглец перелезает через решётки, затем идёт в инвентарную, закрывая нос и рот рукой, лишь бы не издать ни звука. Потому что он снова плачет, как какой-то слабак, не способный защититься от обвинений единственного друга. Наверное, уже бывшего друга. Дверь до сих пор открыта, на полу до сих пор осколки от разбитой раковины. Беглец забирается на неё, включая воду, чтобы не оставаться в абсолютной тишине, и старается плакать как можно тише, лишь бы не спровоцировать ещё одну вспышку жалости к себе, после которой последует отвратительная ненависть. А Моно остается на складе, продолжая думать о том, насколько всё плохо подвернулось. Он готов был поверить ему. Он любил его, но в итоге столкнулся с тем, что отрицал всё это время. И он знает, почему Седьмой ушёл, и очень глубоко внутри себя благодарен за это, потому что сдержаться и не жалеть его снова у него бы не получилось. Он просто не умеет так. Не может. Не способен. И, конечно, он вовсе не имел в виду то, что сказал ему. Это было очень зря. Но он злится, он злится на самого себя, и он не может объяснить, почему всё так вышло. Что было бы, если бы он остался в той комнате? Он бы повторил путь Тощего, он бы потом нашёл очередную Шестую, попытался бы уберечь себя от неё. Но вместо этого он дал шанс Седьмому. И Седьмой этот шанс не оправдал. Однако всё равно почему-то хочется, чтобы произошло что угодно, способное разубедить его в этом. Что угодно... Он долго слушает, как вода бьёт по расколотой раковине.