Нас Трое

С наступлением ночи Шестая двинулась на Склады, уже увереннее наступая на всё ещё болящую ногу. Сейчас ей было необходимо поговорить с Седьмым. Девочка не знала, почему и откуда у неё такая тяга обсудить с кем-либо происходящее с ней, но разбираться в этом не было смысла. Доверяет она ему? Не факт, совсем не факт. Пусть Беглец был в самом деле очень добродушным и наивным, ей нельзя было терять бдительность. Тем более, Беглец слишком близок с Моно, однако… Он же не выдал её. Он не будет слепо следовать его приказам, если такое имеет место быть. Девочка взглядом искала силуэт двери на склад, спустившись на нижний уровень. И вот, когда в кромешной темноте удалось различить аккуратный узор металлических прутьев, она заспешила вперёд. Подходить к убежищу Моно было страшновато, но она поклялась себе, что в этот раз не застынет на месте — ей пора бы очнуться и встретиться со своими кошмарами лицом к лицу, и плевать, какой будет исход. Она сильная, храбрая девочка. Оказавшись уже на мебельном складе, она больше напрягла зрение, вглядываясь в полный мрак. Полученное от крысы умение — более острое зрение даже в темноте — сейчас помогало как никогда. Мебель была переставлена уже в другое место, так что придётся немного побродить, чтобы найти Седьмого. Она пригляделась. Было слишком темно, но разглядеть силуэты предметов она всё же могла, однако ничего, напоминающего человеческую фигуру, не было видно. Тогда она прошла чуть глубже на склад, медленно шагая ближе к мебели, поставленной в один угол вплотную. Не видно никого. Они что, ушли? Шестая заметно расстроилась этой мысли, но потом услышала шаги рядом с собой. Развернувшись на звук, она увидела рядом с собой силуэт мальчика… в пальто. Сердце ухнуло. Она что, нарвалась на Моно? Боже, да что же с её удачей, она же раньше так легко обходила все сложности и препятствия, а теперь… Не успев даже отреагировать на это и испугаться, она почувствовала, как мальчик взял её за руку и потянул за собой к двери. И снова она не может даже звук из себя выдавить, потому что робеет рядом с Моно, осознавая его могущество и силу. Это так жалко. Она так уверенно шла сюда, рассчитывая наконец-то не бояться. В итоге всё происходит по уже заученному сценарию: она разочаровывается в себе и боится, пока он действует. Он указывает ей на дверь, ничего не говоря, и она слушается, выходя в коридор. После этого он следует за ней, а она просто стоит рядом, ожидая невесть чего. Он убьёт её? Наверное. Ей бы стоило убежать, закричать или атаковать, но она не может, потому что ей страшно. Но… если бы он хотел сделать это, то сделал бы сразу. Что, боится, что это увидит или услышит Седьмой, выйдет и спасет её? Она не знает. И не может ничего утверждать даже самой себе. Маленькая обманщица. Но затем он достаёт фонарик из кармана пальто и щёлкает на кнопку, а потом направляет свет на своё лицо. Это не Моно. Это Седьмой, какого-то чёрта носящий его пальто. Боже, напугал до смерти, идиот. Придурок... — Какого чёрта ты в его пальто? Я думала, что ты — Моно, — тихо возмущается она, заметно расслабившись. Испуг сразу сменяется лёгким стыдом за свою трусость, но она не показывает этого. — Он дал мне его, а потом отказался забирать, — честно отвечает Седьмой, пожав плечами, а затем напряжённо вздохнув. Итак, а теперь к главному. — Зачем ты пришла? — спрашивает он, посветив фонариком впереди себя. Беглец кивает в сторону инвентарной, и они идут туда, чтобы не шуметь возле склада. На самом деле, пока она шла на Склады, решение проведать Беглеца казалось ей нормальным. Но теперь, когда мальчик задал этот вопрос, она поняла, что у неё на самом-то деле никаких причин и поводов для беспокойства быть не должно. Да, они виделись однажды, но от этого не стали друзьями. Более того, Седьмой сразу выказал своё осуждение её предательству, дал понять, что он выбрал Моно, а не её, и хотя бы из-за этого ей следовало бы забыть про него, не портя жизнь ни себе, ни ему. Но она так не поступила. Она вернулась, потому что беспокоилась, но откуда это волнение вообще? Как глупо. И как стыдно. — Хотела… — начала она неуверенно. Когда они подошли к двери в инвентарную, девочка открыла её, толкнув ладонью. — …убедиться, что Моно не сделал ничего плохого с тобой. Вы ругались. Беглец направил свет на пол, чтобы они не наступили на осколки, пройдя в комнату. Молоток всё так же лежал на полу, и от взгляда на него у Шестой мурашки побежали по коже. Брр. Ужасно. — Да, мы поссорились, — признался Беглец, но довольно безразлично. Ему не было плевать, нет. Просто в этом всё-таки была кое-какая доля вины ещё и Шестой, и её беспокойство по этому поводу казалось ему несколько недопустимым, учитывая почти обвиняющий тон её голоса. Моно не виноват. Наверное. — И… я не пытаюсь тебя обидеть, но мне просто не хочется больше с ним ссориться. Поэтому я побуду с тобой совсем чуть-чуть. Он… ему не нравится, что мы виделись, понимаешь? Конечно. А кто бы не разозлился, узнав, что его друг общается с предателем? Моно действительно очень задело именно это, как оказалось. Может, если бы записку оставил кто-то другой, не было бы такого скандала. Но, как кажется Шестой, всё, что касается её и общения с ней, будет вызывать у Моно неконтролируемую ярость. Интересно, сильно ли вообще Беглецу досталось… и… не сделал ли Моно с ним что-то плохое? — Он… обижает тебя? — интересуется девочка, отвернувшись. Такая… щекотливая тема, которую ей лучше было бы не поднимать. Беглец некоторое время думает, анализируя всё произошедшее за последнее время. Обижает ли Моно его? Он задевает его своей грубостью, но он не намеренно это делает. Просто он очень расстроен и ему нужно время, чтобы отойти. Седьмой должен был быть с ним честным с самого начала, но он предпочёл все скрыть, и поэтому сейчас они разругались именно до такого состояния. Ни поговорить, ни обсудить, ничего — нужно время, чтобы ссора улеглась, и тогда получится помириться. — Нет, — уверенно говорит Седьмой. — То, что мы поссорились, не значит, что он обращается со мной плохо. Все иногда ссорятся. Это нормально. Она кивает. — Мы обязательно помиримся, — добавил потом мальчик. Шестая в этом не уверена, но надеется, что это так. Лучше уж Моно будет спокоен в компании своего единственного друга, чем уничтожает всё на своем пути. Так будет лучше для всех. Становится до неловкого тихо, и она наконец вспоминает про платок, найденный в одной из кают. Достаёт лоскут ткани из кармана и тянется рукой к руке Беглеца, потянув её на себя. Тот недоуменно уставился на неё, и тогда она заговорила, объясняя свой поступок: — Нашла в каюте платок и, мм, вспомнила, что я сделала кое-что нехорошее. Уже, наверное, поздновато для этого, но лучше же перестраховаться… — задирая рукава, она обернула ткань поверх укушенного места. Укус ещё не до конца прошёл — она всё-таки сильно вгрызлась в него, — так что хоть какой-то толк от её своеобразного подарка был. В несколько слоёв обернув ткань, она завязывает её на узел, а потом поправляет рукава толстовки и пальто. Беглец слабо улыбается, наблюдая за этим; значит, не такая уж она и вредная, если не забыла о своем проступке. Может, стесняется показаться мягкой и заботливой, но в ней что-то такое есть, даже если она это отрицает. Чувство вины-то всё равно замучило. — Можешь считать, что я простил тебя, — прокомментировал он. В ответ послышалось упрямое «хм». Она, конечно, напрямую не извинялась, однако в этом жесте было что-то похожее на попытку попросить прощения. Да, она сглупила тогда, набросившись на него с кулаками, да ещё и кусаясь. Он ведь даже не ударил в ответ, а только пытался не дать ей продолжить драку, всего-то. Просто в тот момент она была беззащитна, потому и действовала так… отчаянно. Ей больше ничего и не оставалось, кроме как изо всех сил спасаться, даже если и не от кого. Ошиблась она. С кем не бывает, господи. И они снова молчали, потому что говорить было особо-то и не о чем. Беглец не лез не в свои дела, не спрашивал, где она находилась, зная, что ответа не получит — да, он выдал своё убежище, но она не обязана отвечать тем же. Поэтому и оставалась для него всего лишь фигурой, которая приходит сама, но никогда не просит следовать за ней. Моно же действовал наоборот. — Я вот, кстати, видела двух взрослых, — когда тишина стала давить на голову, подала голос девочка, всё же решившись рассказать о своей встрече с Азалией и Майком. — То есть, не совсем видела. Они нашли меня, когда я, кажется, уснула или мне было плохо. Не помню. Шестая смутно помнила тот момент, когда её нашли. Она ощущала чужие руки, слышала чужой голос, но не видела ничего из этого, потому что не могла ухватиться за связь с реальностью. Ей было плохо, она ослабла, а единственное обнаруженное ею укрытие оказалось ненадежным. Что ж, будет ей уроком — если знаешь, что вот-вот голод наступит на пятки, то просто стой на месте и не покидай безопасность. Здесь слишком много тех, кто этим воспользуется. Беглец понимающе кивает, ожидая продолжения, но девочка молчит — не хочет рассказывать слишком много. Придётся самому вытягивать всё понемногу. — И что было потом? Они делали с тобой что-нибудь? — Нет. На самом деле, они казались хорошими людьми. Но я всё равно убежала. Это было очевидно, если уж она находилась здесь и говорила с ним — других вариантов нет. — Но если они хорошие, то почему ты ушла? — спрашивает Беглец, всё-таки немного подозревая, почему она так поступила. В мире, где все взрослые автоматически чудовища, верить кому-то действительно нельзя. А он не знал ничего о внешнем мире, о других краях, и для него рождение было тем самым моментом, когда он открыл глаза в Чреве, ничего не понимая — ничего дальше этого он не может вспомнить, как бы ни пытался. Шестая и Моно точно знают о мире больше, чем он, и, возможно, поводов для недоверия может быть куда больше, чем он сам способен назвать. — А что я должна была сделать? Остаться у них? — немного злится девочка. — Но ты сама сказала, что они хорошие. — Это ничего не значит. Просто мне повезло в этот раз. Беглец отрицательно помотал головой. — Ты не сказала, что тебе повезло уйти. Ты сказала, что они хорошие. Значит, было за что их так назвать, — высказался он. — Так что на самом деле произошло? Какой приставучий борец за справедливость, аж зубы сводит от его наивной веры в доброту и солнце. В какой-то степени… да даже не в какой-то, а полностью он был прав, прицепившись именно к такой характеристике. И в этом промах только лишь Шестой. Она ведь и сама не совсем понимала, почему ушла тогда. Может, это уже инстинкты — проще быть одной, чем ждать предательства, верно? А тут ещё и на кон поставлена её жизнь, а она за это боролась слишком долго, чтобы так просто довериться чёрт знает кому. Но и поводов подозревать их в чем-то плохом тоже не было… Чёрт. Сложно. — Да, они были хорошими, — недовольно признала она. — Мне ничего плохого не сделали. Никто нигде меня не запирал и не пытался размазать по полу или сожрать. Они говорили, что хотят помочь и всё такое… — И ты не поверила? — Нет, конечно! — воскликнула она. — Я не дура, чтобы верить кому попало. Можно наговорить много чего, а потом сделать всё наоборот. Седьмой кивает, признавая её частичную правоту. Осторожность не помешает, да, здесь она права. Но если действительно появляется кто-то, кто просто хочет помочь, то почему хотя бы один несчастный раз не довериться? Если же почувствуешь, что что-то не так, то, конечно, стоит относиться к названному спасителю с недоверием, но не всегда всё заканчивается плохо. Должно же быть здесь что-то хорошее. Не все взрослые плохие. Не все люди хотят причинить боль. Он же не хочет, так почему на свете не должно быть никого, кто так же не хочет вредить другим? И, кстати… — Но иногда стоит и поверить, Шестая, — мальчик настаивал на своем. — Да, возможно, плохого всё-таки больше, чем хорошего. Но Моно поверил мне, хотя изначально не собирался. Дал мне шанс, и я оправдал его. И всё замечательно, как видишь. Так, может быть, иногда стоит верить тому, кто предлагает тебе помощь? Весомый аргумент. Моно обжёгся после неё, и она признавала, что поступила конкретно с ним жестоко. Не отрицала. Он действительно хороший мальчик, очень заботливый, упорный и храбрый, и если бы не то, что произошло в Бледном, она бы с ним так не поступила. И для него это было достаточно травмирующим событием, чтобы затем утратить всяческую веру в человечность и мир вокруг. Но Беглецу он дал шанс, и она сомневается, что они когда-либо были знакомы, чтобы уже оставались крупицы доверия. Дал шанс. Не просто так. Было ведь, за что. Только что в Беглеце такого, чтобы даже после её чудовищного поступка можно было пойти с ним и потом ещё и подружиться? Вот что в нём такого? — Я не знаю. Просто я не из тех, кто любит работать в команде. — Я заметил. — Эй! Хватит уже об этом напоминать! Как же без этого, конечно. С одной стороны, такая преданность восхищала, а с другой раздражало незнание всей ситуации. Беглец защищал его, потому что видел лишь одну сторону монеты, и Моно для него был просто несправедливо преданным ребёнком. А она, соответственно, была в его глазах подлой предательницей. И даже не смотря на это, он всё равно не выдал её. Если бы она хотела сделать что-то плохое, то ему бы это доверие боком обернулось. Но всё же, это значило ещё и то, что Беглец был полной противоположностью их обоих. Доверчивый, наивный и слишком… ребёнок. Они успели повзрослеть, утратить свою детскость, но Седьмой был не таким. Может, поэтому волей-неволей, а доверие к нему само собой просыпается — она ведь тоже не хотела иметь с ним хоть что-то общее, но в итоге распереживалась и за укус, и после того, как встретилась с Моно. Может, это талант такой. — Ты спросила, обижает ли меня Моно… — напомнил мальчик. — А он как к тебе относился, что ты спрашиваешь об этом? Он делал что-то не так или…? — Нет, нет, ничего такого, — сразу возразила она. — Он был хороший. Правда. Спас меня, хотя мне казалось, что это никто не сделает. И потом тоже всё было хорошо. Он никогда не обижал меня, мы не ругались, ничего такого, нет. Беглец кивает. Если он никогда её не обижал, то, возможно, он обращался с ней так же, как сейчас обращается с ним. Держал за руку, всегда защищал, оберегал, как что-то безумно важное. И, быть может, иногда целовал в лоб, когда думал, что она спит. Моно ведь на самом деле очень ласковый и нежный, даже если выглядит немного взрослым. Наверное, все друзья так делают, просто Беглец не знает, как правильно. — Ему нравится держаться за руки, — нерешительно заявил Седьмой. Шестая кивнула. — Да, есть такое. Так кажется, что ты не один. — Ещё так кажется, когда обнимаешься, — еще более неуверенно добавил он, не глядя на Шестую. Та выглядела заинтересованной и немного недоумённой — к чему это он клонит? — Или когда, знаешь, целуют в лоб, такое вот… Пара секунд абсолютной тишины. — Что? Шестая спрашивает это таким тоном, будто её в чем-то обвинили, а она вообще к этому не причастна. Беглец нервно прикусил нижнюю губу, рассчитывая на хоть какой-то ответ — всё-таки, ему правда интересно, допустимо ли это у друзей. Ему почему-то в тот момент показалось, что произошло что-то неправильное, хотя на самом деле это были сущие мелочи. Одно лёгкое прикосновение губ ко лбу. И всё. Просто так принято делать с девочками, наверное. Однако он не может утверждать это уверенно: он ничего не помнит, чтобы знать наверняка, как принято и как правильно. Это всего лишь какое-то очень мутное чувство, даже не картинка в голове или чья-то фраза, а именно чувство, что что-то такое делать было нельзя. Он не мог сказать, откуда это знает и не приснились ли ему эти дурацкие запреты, но ощущал себя странно. Очень странно. — Если ты пытаешься намекнуть, что мы с Моно что-то такое делали, то нет, фу. Мы просто дружили, и всё. Не целовались мы с ним никогда, это просто… это же противно, — она показательно скривила лицо, расценив всё сказанное именно так. Значит, её он точно не целовал. Беглец теперь чувствовал себя крайне неловко, поскольку поставил их обоих в неудобное положение, и решил всё-таки сменить тему, дабы не возвращаться к чужой тактильности и нежности. — Но всё же, — он вздохнул, снова взглянув на неё. — Если он был хорошим, то почему ты так с ним поступила? У этого либо есть причина, либо ты просто плохая. — Я не плохая и я не предательница тем более, — устало повторила Шестая. — Так нужно было. — Кому? Зачем? — не мог понять Беглец. — Просто… мгах, это сложно, — взмахнув руками, она отошла в сторону, рассматривая пол, чтобы не наступить на осколки. — Сейчас ты думаешь, что я вся из себя плохая, потому что кинула его, но знаешь, что, Седьмой? Просто так такие вещи не делают. А мы уже много времени провели вместе, и мы хорошо работали в команде, хотя, повторюсь, я предпочитаю работать в одиночку. Это надежнее. Была какая-то причина, ладно. Беглец, конечно, всё равно не сможет понять, что такого должно произойти, чтобы у кого-то хватило сил на предательство своего спасителя и одновременно друга. Он сам… не может представить, что должно произойти, чтобы в подобной ситуации он отпустил его руку. Да даже будь они в ссоре, он бы так не поступил. И Моно бы тоже не отпустил его — Беглец в этом уверен. — Тогда расскажи уже, что такого случилось, что ты бросила в Бездну того, кто вытащил тебя из кошмара. — Надо же, как красноречиво, — наигранно пробормотала она, присаживаясь на пол. — Я не смогу рассказать всё так же красиво. Что ты вообще знаешь о Бледном и о нас с ним? Такая формулировка вопроса поставила его в тупик. Моно упоминал Бледный Город, но никогда не вдавался в подробности. Он говорил о Шестой, как о своей спутнице, которую он увидел ещё до того, как она оказалась в доме охотника, и, в целом, Седьмой знал очень мало. Он был в курсе, что Моно хотел спасти её, и он знал, через что ему пришлось ради этого пройти. Но Моно многое не объяснял. Не сказал, что конкретно он уничтожил, что было ей так дорого. И какое зло он пробудил — тоже неизвестно. И связано ли это с предательством — другой вопрос. Но он всё равно уверен, что Моно ни в чем не виноват. Он просто хотел помочь ей, как и хотел помочь Беглец, в итоге оставшийся виноватым. Просто мир слишком жесток, чтобы принять детей и позволить им быть счастливыми. — Я ничего не знаю о Бледном. И… Моно рассказал всё очень обобщённо, — признался он. — Он не любит говорить об этом. — Тогда понимаю, почему ты так за него держишься. Ты просто ничего не знаешь о нём. Зато я знаю абсолютно всё. Временами Шестая такая грубая и вредная, что даже бесить начинает. И зачем ей говорить всё это? Она знает его лучше, чем Беглец? Уж извините, что он был заточён, когда они вместе по улицам города бегали. Зато, насколько он понял, Моно более нежный и чуткий с ним, чем с ней, и эту его сторону она точно не может знать, даже если утверждает, что ей известно всё. Не всё. И в этом заключается его преимущество. — Он не говорил тебе о Тощем? Не рассказывал… про свои силы, про время? — Нет… — с небольшим опозданием отвечает он. — Какие силы? Какое время? Шестая напряженно отводит взгляд, кивая самой себе. Теперь она только сильнее убедилась, что Беглец едва ли знает Моно. — Ты ведь видел, что он может делать? — Да, но мы никогда это не обсуждали. — Он может гораздо больше. Это даже меньше песчинки на пляже от того, что он умеет. Понимаешь? — Что ты имеешь в виду? Моно умеет что-то ещё большее? Беглец не видел ничего такого. Для него чудо это ещё и умение читать, писать без проблем и головной боли. Чудо это ещё и то, что даже при ссоре они всё равно вместе, хотя казалось, что Моно уйдёт. И Беглец был уверен, что останется совершенно один, брошенный из-за сущей мелочи. Так что на самом деле происходит? — Я не знаю, почему так происходит, — призналась она. — Но он сразу потянулся к этим… телевизорам, ко всему, что даёт сигнал. Он научился взаимодействовать с ними, даже исчезать там же, внутри. И возвращаться, — она сделала небольшую паузу, думая, как бы рассказать всё по порядку и ничего не напутать. — Мне это сразу не понравилось. Знаешь, как это стрёмно выглядит со стороны? Он обеими руками в экран протиснуться пытается, а потом — яркая вспышка — и его уже нет. А возвращается он так же. И, в общем-то, чёрт его знает, для чего он это делал и что конкретно он там делал, но в итоге он привёл с собой кое-кого. Тощего Человека. Вот. То самое зло, которое он пробудил… наверное. — С того самого момента всё изменилось. Помимо того, что нам приходилось прятаться от всего города, так теперь за нами по пятам ещё и шёл Тощий. А потом он забрал меня. И я не помню ничего, что тогда происходило. То есть, будто всё во сне было, понимаешь? Такое… искажённое и нереальное. Шестая говорила тихо и медленно, нехотя вспоминая всё, что с ней происходило. Она никогда даже не думала, что сможет заговорить об этом в открытую — ей казалось, она обречена тянуть этот груз с собой до последнего вздоха, никому так и не рассказав, что же на самом деле произошло в Башне Бледного Города. Но теперь всё менялось, и ей даже становилось немного легче. Совсем чуть-чуть, ненамного. — Просто понимаешь, в чем дело, Седьмой... Все люди в Бледном были зависимы от сигнала. Тянулись к нему, как ненормальные. Забирались на крыши домов и прыгали вниз, чтобы оказаться поближе. Там всё было ненормальное из-за этого сигнала, а он был везде, потому что в каждой чёртовой комнате был хотя бы один телевизор, радио. Что угодно, что даёт сигнал. И Моно влез в это. Он начал это всё, — уже эмоциональнее затараторила она. — В Бледном не было никого, кто не изменился бы из-за сигнала. Вообще. Кроме нас там не было никого адекватного и неискаженного. Ты был в Чреве, ты видел, кто там обитает. И в Бледном ситуация не лучше, потому что эти два места связаны. Помнишь ведь все эти символы с глазом, всякие там фигуры в стенах? Это и есть Башня изнутри. Это сигнал. Беглец… понимал лишь половину сказанного, потому что услышал слишком много новых слов. Ему даже было как-то неловко просить её остановиться и объяснить, что за сигнал, что за Башня, чёрт бы её побрал, и как это может быть связано. Но картинка начала складываться из появившихся кусочков мозаики: Моно влез туда, куда ему не следовало влезать. И именно так обрёл силы, лишь часть которых он показал Беглецу. — И вот… получается, ещё было кое-что, — продолжила девочка, обняв колени. Беглец присел напротив неё, положив фонарик на пол. — Со мной всегда была шкатулка. Музыкальная. Ну, до нашей с Моно встречи. Меня просто успокаивала эта мелодия. Появлялось чувство, что ничего плохого не происходит, а я просто у себя дома, и всё у меня хорошо. Так вот, когда я очнулась, оказалось, что Моно её разбил. Это мелочи, и так надо было, я понимаю, но для меня это было важно. Очень важно. Кое-что дорогое. Вот о чем говорил Моно в своем коротком рассказе. Он разбил её шкатулку, пытаясь спасти, но шкатулка была единственным, что помогало Шестой чувствовать себя в безопасности. Действительно, в какой-то степени это мелочь, если так подумать, но для неё это было непозволительной роскошью и драгоценностью — чувствовать себя в покое и в безопасности, не бояться, а просто представлять что-то хорошее. Дом, например. Беглецу тоже хотелось бы узнать, что это такое и почему там хорошо. — В общем, Седьмой, всё подошло к тому, что Башня показала свой настоящий облик и попыталась от нас избавиться. И мы нашли выход из Бледного, но я тогда не знала, что окажусь здесь. И в тот самый момент, когда я держала его за руку, я впервые увидела его лицо — он всегда прятал его. Так вот… Моно и был Тощим. А Тощий был тем, кто распространял сигнал. Всё просто, — она встала, шумно выдохнув. — Тощий был тем, кто управлял сигналом и уничтожал город. Его силы и возможности тебе уже известны, пусть и частично. А я знаю, что он способен уничтожить всё. Абсолютно. Ему сделать это — всё равно, что раз плюнуть. Пустяки. Поэтому он и чудовище. И я должна была сделать хоть что-то, чтобы остановить это. Он… вообще ничего не понял из её рассказа. Моно — это Тощий, но разве может один человек существовать дважды, в разных формах и обличиях, и при этом… Боже, что? Вот к чему она говорила про время. Вот к чему всё это было. Про силы, про время, про то, какой он монстр. Он не плохой, нет — он ласковый мальчик, которого просто нужно любить и не предавать. Который нуждался в друге, и появился Беглец. И он, даже если всё, что сказала Шестая, правда, никогда бы не отпустил его руку. У всего есть разумное объяснение, даже если кажется, что всё перевернуто вверх дном, а затем ещё и вывернуто наизнанку. И ему кажется, что он понимает, в чем дело. — А Тощий Человек был один? — задаёт он вопрос, так же вставая, и Шестая открывает рот, в удивлении одновременно открывая для себя одну маленькую истину. — Ты не думала, что если это и есть Моно, то он поступил так именно из-за… потому что ты оставила его? Она молчала. Нет, такого быть не могло. Ну должна же быть причина, по которой Тощий вообще появился… не могла петля зациклиться лишь в поисках её, это просто бессмысленно. Зачем устраивать всё это, зачем искажать город, окрестности, зачем было создавать тогда Чрево, если он искал именно её? Это бред. Это невозможно. Но… но… На Чрево привозили только детей. В клетках, в Глубинах, были только дети, самые разные: постарше и помладше, девочки, мальчики, слабые и сильные, умные и глупые. Они не могли пытаться найти именно её. Просто не могли. Всё это время, принеся столько жертв, уничтожив столько душ… Нет. Нет. Беглец ошибается. — Ты что, совсем ничего не понимаешь?! — воскликнула она. — Тощий появился до того, как мы с Моно вообще встретились, потому что уже тогда всё было испорчено! — Но если он ломает время, то почему это не могло произойти ещё раз? — Потому что это бессмысленно! Я бы не бросила его просто так, а начать с чего-то ведь надо было, чтобы всё это произошло! — А ты уверена, что не бросила бы его? Ей было действительно обидно. Почти до слёз обидно, потому что она не была такой плохой, какой её делают сейчас. Да, она поступила плохо. Может, даже ошиблась всё-таки — она ведь не думала, что могла оказаться причиной его злости. Но она готова поклясться, что никогда бы и ни за что не оставила бы Моно, не отпустила бы руку просто так, просто потому, что так можно было сделать. Она не чудовище. И не предательница. Она лишь хотела как лучше, вот и всё. Она ведь просто ребёнок, который решал судьбу чуть ли не всего мира. Что она могла сделать в этот момент? Пойти с ним дальше, смотреть, как он превращается в Тощего Человека, как его сила крепчает, а он сам пропадает всё больше и больше, закрываясь в себе, чтобы открыть ещё большую силу? Тощий ведь был даже не человеком, а голограммой. Ему даже физическая оболочка не была нужна, чтобы продолжать жить. Он давно перешёл эту грань. Он… он был кем-то вроде Бога. Или Дьявола. Одно из двух, если не слияние. Беглец, видя замешательство на лице девочки и понимая, что она всё-таки расстроилась, решил закончить свою мысль: — Я к чему веду, Шестая... Я не могу сказать, что ты плохая, но и не могу сказать, что хорошая. Тебе было страшно. И тебе было одиноко, наверное. Иногда бывает такое, что поступаешь неправильно, когда сильно волнуешься, а пожаловаться некому. Сейчас я понимаю, что нужно просто поговорить о своих страхах напрямую, и тогда будет легче. А если нет времени разговаривать… то нужно дождаться подходящего момента и обсудить всё потом, а не действовать с горяча. Она опустила голову, пряча лицо в тени капюшона дождевика. Такое ощущение, будто её отчитывали. — Я сразу скажу, что не отпустил бы руку. А ты сделала по-другому. Но мы разные, и я не буду больше говорить о том, что ты плохая или что ты предательница, — подводил он всё ближе к итогу. — Просто есть вероятность, что Моно стал очень несчастным. И так оно и было. А несчастный человек не сделает ничего хорошего, и ты понимаешь это. Возможно, если бы с ним всё время был кто-то, кого он считал своим другом, Тощий Человек никогда бы не появился, даже если Моно имеет какие-то там способности. Вот, что я думаю, хотя я вообще ничего не понял из того, что ты мне рассказала. — Ты всё равно не понимаешь… Беглец расстроенно вздохнул. Ну что, что ещё он не понимает? Да, их связывает очень странная дурная история, в которой невозможно найти виновных, но что ещё? Она не сможет убедить его в том, что Моно плохой. Он знает его, и он хороший. Да, они поругались, но это ничего не значит. Друзья ругаются и мирятся, и всё потом в порядке. Главное — извиниться и не повторять ошибку. Моно не плохой. Тощий — да, возможно. Но Моно с ним, и пока Беглец будет рядом, ничего не произойдет. Он не даст ему стать Тощим Человеком, нет. Ни за что. Да и разве у него есть хоть какой-то повод для этого, когда он не одинок? — Ты не понимаешь, что оказался на Чреве по его вине?.. Если бы не всё это, ты был бы сейчас дома, в порядке. У тебя ведь может быть семья. И ты ни в чем не виноват. — А как он в этом виноват? Шестая уже откровенно злилась, потому что Беглец намеренно игнорировал все её доводы и доказательства. Ну как он не понимает?! Моно устроил такой кошмар, что пострадал целый город, а Чрево превратилось в чёрт знает что, и все эти дети, которые были похищены из своих семей... разве он не понимает, к чему она клонит? Моно — не такой хороший, как кажется, даже если в детстве держал своих спутников за руку и всегда защищал. Он способен сотворить зло много большее, чем любой взрослый под его влиянием. Его воля — это то, что разрушает мир, пространство и даже время. Но для Седьмого это будто пустяки. Он даже не понял, что сам оказался втянут в это из-за Моно, и до сих пор свято верит в его невиновность. — Ты... совсем ничего не понял? — она сердито уставилась на него, не зная, как достучаться. — Чрево — это место, связанное с Башней. С Тощим. И ты здесь оказался по вине Моно… то есть, Тощего. Мальчик громко и устало вздыхает, ничего нового не услышав. Шестая обвиняет Моно в том, что делал Тощий, игнорируя тот факт, что Моно ещё попросту не успел никому навредить. И не успеет, потому что ему не придётся делать всё это. Беглец никуда не убежит, будет рядом, поддержит и успокоит, когда это потребуется. И Моно не придётся копить в себе злобу годами, чтобы однажды превратить её в Сигнал, который разрушит всё подчистую. Просто всем нужен друг, чтобы не сойти с ума. И Беглецу, и Моно, и даже Шестой, которая фыркает на предложения командной работы. Просто и Моно, и Шестая пережили их разрыв слишком тяжело, чтобы верить в счастливый исход будущих попыток подружиться. Но так нельзя. Они ещё слишком маленькие, чтобы принимать такие радикальные решения, отстраняться от других людей, изолироваться. Это губительно. Так нельзя. — Слушай, — мальчик говорил спокойно и расслаблено, не обвиняя и не осуждая. Просто ему нужно было высказать свою точку зрения и дать Шестой понять, что он думает обо всём этом. — Я понимаю, что вы не в лучших отношениях, но я в это влезать не буду. Просто пойми, что вы рано или поздно встретитесь снова. Не здесь, так где угодно потом, в будущем. Ты не хочешь быть виноватой, но так оно и есть. Возьми на себя ответственность, извинись и прекрати бегать от него, потому что однажды вы встретитесь или вообще придётся объединиться. Пойми это. Он будто издевается. Моно — не святой и не ангел, каким Седьмой его видит. Достучаться до него сквозь этот слой радужной ваты будто бы невозможно, он попросту отказывается принимать правду. Будто нарочно игнорирует всё сказанное ей. Так какой смысл продолжать диалог? Более того, он прямым текстом сказал, что она во всем виновата. Она виновата, что город был разрушен, что в Чреве творилось чёрт знает что, что детей похищали, что он вообще сейчас стоит перед ней… Она ни в чем не виновата. Хватит. — Ни за что, — холодно отвечает она. — Я не буду извиняться перед ним и тем более мириться. А Беглец просто меняет тактику. Хитрый лис. — Ты совсем по нему не скучала? Седьмой был не глупым. Он был чертовски умным и не менее чутким, и он знал, куда давить, чтобы добиться желаемого. Шестая считала себя непробиваемым непрозрачным льдом, за которым не видно ничего, но даже сейчас он будто бы читает её мысли. Она не была плохой. Не была бессердечной. Наоборот — она умело прятала всё светлое, что в ней было. Беззащитность, уязвимость, страх. Всё самое жалкое и слабое она прятала глубоко внутри себя, там же, где и прятала свою сердечность. Потому что нельзя быть слабой. Тогда она проиграет. Она с самого начала в минусе, потому что не понимает, что вокруг неё происходит. Она умелая, ловкая, храбрая, но это ведь не постоянное и не желанное для неё состояние. Она вынуждена поступать так. Идти вперёд, когда хочется, чтобы кто-то успокоил. И она делала это так часто, что разучилась поступать иначе. Они с Седьмым отличаются так же сильно, как и похожи друг на друга. Он открыт для всех, а она закрыта даже для себя. Он найдёт способ обойти острые углы, а она будет рубить с плеча. Он будет просить остаться, а она даже не подумает об этом, потому что это стыдно и унизительно. Жалко. И отвратительно несправедливо. Шестая… не была бессердечной. У неё были и есть чувства. И Моно она не могла назвать плохим, просто для неё он уже превратился в Тощего. А для Беглеца это два разных человека. Но если допустить мысль, что Моно — это всё ещё тот упрямый мальчик в пальто, то что она чувствует к нему? Скучает ли? Именно по Моно. По тому, кто прорубил ей выход из комнаты, по тому, кто держал её за руку, шлёпая босыми ногами по лужам. Тот самый мальчик, который спасал её от хулиганов, тот мальчик, который был с ней до самого конца, до того, как их взгляды встретились. — …скучала, конечно… — совсем тихо выдыхает она, чувствуя, как злость сменяется чем-то другим. Тоже что-то сильное, неприятное и щипающее глубоко внутри. Так сильно, что легко спутать с тошнотой, но это точно не она. — Но это ничего не означает. Всё кончено. Почему-то это прозвучало невероятно грустно. Даже обречённо. Шестая постепенно представала перед ним в совершенно другом свете — растерянная, расстроенная и очень одинокая. Она кажется сильной и умной, но на самом деле от умения писать записки и драться она не выглядела счастливой или хотя бы довольной самой собой. Холодная, неразрушимая, потому что уже давно сломлена. Вот такой была Шестая. И никакой другой. — Как раз-таки значит, — возражает мальчик, а она горько усмехается. — Что же, например? — Что он и сейчас для тебя не чужой, — слишком легко объясняет он. — Ты ходишь проведать меня или узнать, как он? Она не отвечает. Почему-то именно этот вопрос очень больно кольнул где-то в груди; он попал. Снова. — Это всё, что мне нужно было узнать, — сделал вывод Седьмой. С одной стороны, он прав. Он прав во всем. И в том, что она скучает по Моно, и в том, что она может быть виновата, и даже в том, что она хочет узнать что-то про Моно, а не про Беглеца. Ищет поводы для встреч, ворует платки, но потом волей-неволей меняет тему на Моно, чтобы ненавязчиво поинтересоваться, как он сейчас. А с другой стороны, это было до безобразия стыдное открытие. Она как потерянный котёнок искала того, кто её пригрел, зная, что в ответ на это она его больно укусила. Так оно и было: он помог, а она ответила предательством. Да, она предательница. Она ошиблась. Возможно. Не смогла соображать трезво, когда на размышления давалось несколько мгновений. Разве можно судить её за это? Беглец был сердечным, и он бы не отпустил руку. И Моно… он ведь тоже бы её не отпустил. Никогда. Не после того, через что он прошёл. Выходит, она действительно виновата? Она заслужила это проклятие вечного голода? — Думай, что хочешь, — чувствуя, как глаза защипало, она вернулась к самому началу, снова нацепив маску ледяного безразличия. — Мне плевать. Он кивает. Шестая отворачивается, всем богам молясь, чтобы влажный блеск глаз не был замечен. — Знаешь, что самое главное? — снова заговорил мальчик. — Что? Голос отдавал хрипотцой. — Я скажу, что мы виделись, — решительно заявил Седьмой. — Не чтобы насолить тебе. А потому, что я снова убедился, что нужно говорить правду. Всегда. Даже если кажется, что лучше промолчать. Весьма... символично. Молодец, что верно сформулировал. — Поступай, как знаешь, — считай, дала зеленый свет на такое действие Шестая. — А если захочешь встретиться, то просто позови меня. Мы будем здесь, — добавил он. — И не пиши больше записки; я не умею читать. Признавать свои слабости тяжеловато, и Беглец чувствовал себя неудобно за неспособность к обучению, но так лучше. Нужно говорить правду, чтобы не было несостыковок и проблем. Только так можно добиться желаемого, и сегодня он осознал это. Если бы Шестая извинилась перед Моно, если бы она решила сначала поговорить, а потом решать что-то, ничего подобного бы не было. Она испугалась, ничего не объяснила и поступила так, как посчитала нужным. Вот и результат такой самодеятельности. Но искать виноватых он не будет. Не надо. — Поняла, — кивнула Шестая. — Удачи тебе со всем этим. И с Моно. Он робко улыбнулся. — И тебе тоже. — Ага. И уже после этого они оба поняли, что разговор подошел к своему логическому завершению. Дети выходят из инвентарной, расходясь в разные стороны. Беглец — к Моно, с которым ему вот-вот придётся поговорить обо всем, и плевать, хочет тот этого или нет. Он должен дать ему шанс объясниться, потому что только так можно решить появившуюся проблему. А Шестая — наверх, в вентиляцию поближе к той самой каюте, чтобы обдумать абсолютно всё. И своё недоверие к тем, кого она характеризует как хороших людей, и, разумеется, свою долю вины в происходящем прямо сейчас. Когда Седьмой выключает фонарик и оказывается на складе, она небрежным жестом вытирает вступившие слёзы. И нет, она не собирается плакать. И не хочет. Вот вообще ни капельки. Ну, разве что чуть-чуть. Совсем немного...