Нас Трое

Он плохо спал. Конечно, без кошмаров, но пробуждение застало его врасплох: разбитый, Моно встаёт с кресла, окинув взглядом спящего рядом Беглеца. Неприятное послевкусие ссоры всё ещё мучило его, но он был слишком упрям, чтобы что-то с этим поделать: он знал, что нужно мириться или хотя бы всё обсудить, но злость не отпускала его. Мальчик не мог уйти, а оставаться было больно даже физически. По крайней мере, Беглец сейчас в порядке и больше не плачет. О большем он и не мог просить. Мальчик спускается на пол, растирая руки в попытках согреться — пальто он ведь оставил Беглецу, хотя тот и не просил об этом. Это было неосознанное действие, но хотя бы за этот краткий жест он чувствовал лёгкую гордость: да, они поругались, но он всё равно пытался сделать так, чтобы Беглецу было хорошо. Даже если плачет, то хотя бы не мёрзнет. Это… двоякая ситуация, которую очень тяжело объяснить как-то конкретно. Просто он пытался любить его даже тогда, когда его пожирала ненависть. Только кому от этого лучше? Да никому. Моно решает пройтись, запоздало вспоминая, что фонарик находился в кармане пальто. Пришлось снова забираться на кресло, а потом максимально осторожно доставать фонарик из кармана, пытаясь не разбудить своего спутника. Беглец казался таким беззащитным и уязвимым в этот момент, что сердце невольно сжималось: лицо предателя, но такое уже хорошее. Смотришь на него, пока он спит, даже не догадываясь о ворохе мыслей в больной голове, и кажется, что ничего не случилось. А потом снова спускаешься на пол и вспоминаешь, что вы вообще-то поссорились. И так гадко. Мерзко. Сейчас либо глубокая ночь, либо время близится к утру — бодрость приходит к нему слишком быстро, значит, он всё-таки проспал достаточно, чтобы отдохнуть. Хотя голова начинала гудеть от переживаемого стресса, и это скоро будет вызывать проблемы. Такая уж особенность у его организма: чем больше он волнуется, тем сильнее раскалывается голова, подводя всё ближе к мигрени. Он выходит в коридор, медленно шагая вперед. Включив фонарик, освещает перед собой путь. Ему… просто нужно подумать обо всем происходящем и прийти к какому-нибудь выводу. Нельзя так и дальше делать вид, что он просто ненавидит его за ложь — рано или поздно они заговорят обо всем происходящем, и ему придётся либо простить его, либо уйти. И он правда не знал, чего хочет больше: остаться с ним или завершить начатое. Только иначе, не как Тощий. Моно направляет свет на дверь в инвентарную. Приоткрыто, но интереса не вызывает. Он идёт дальше, пока не натыкается на дверь, ведущую в дополнительный камбуз. Мальчик обнаруживает, что и она оказывается лишь прикрытой, а не закрытой, и решает зайти внутрь. Они давно уже тут не появлялись, да и вентиляцию так и не проверили, хотя стоило бы… Нет, один он туда не пойдет. Вдруг что-то случится, а Беглец совсем один… Пятый отмахивает от себя дурные мысли, открывая дверь и заходя внутрь. После той качки здесь должен был быть бардак, но, видимо, его уже убрали — всё было в порядке, вещи находились на своих местах, а где-то даже и вовсе стало чище, чем прежде. Наверное, тогда, когда они прятались в инвентарной, наводили порядки ещё и здесь, чтобы уж наверняка… Он шумно вздыхает, проходя глубже. И всё же, он не знал, как ему нужно поступать. С одной стороны, он перегибает палку, злясь из-за таких мелочей, но с другой — вопрос-то не в весе лжи, а в её наличии! Даже если это мелочь, Беглец всё равно пытался его обмануть. Да, его можно понять, потому что дело не в какой-то другой девочке или мальчике, а в Шестой, которую он укрывал. Она ещё и обошлась с ним плохо, если даже укусила… наверное, подрались. Это не удивительно, учитывая то, какая она бойкая и резкая. С ним она была помягче, но сущность дикарки было тяжело скрыть. Она проявлялась в её мимике, жестах, в том, какой отстранённой она была, и, разумеется, в её хладнокровности. Он помнит её безразличный взгляд в тот миг, когда их руки разжались. Слишком хорошо помнит медные, почти красные глаза и бледные изгрызенные губы. Безэмоциональна, как статуя, как кукла, и это даже хуже, чем если бы она улыбалась и смеялась, глядя ему прямо в глаза: появлялось такое ощущение, будто она просто лишена чувств. По сути, они все были всего лишь детьми, желающими выжить. Он был таким всю свою жизнь, начиная с того самого момента, как погибли родители, а его самого направили в интернат. Он пытался выживать, когда все вокруг были к нему жестоки, и когда мир исказился, он пообещал самому себе, что обязательно справится. И что поможет тому, кто нуждается в помощи. А в итоге нашёл Шестую, перепуганную и едва не сошедшую с ума от своего страха, и дорого поплатился за это. В той комнате он много думал об этом; проходя вглубь кладовой, мальчик проводит рукой по металлической ножке стола. Может, действительно виной всему его лицо: пока Шестая не видела его, всё было замечательно. И Беглец поначалу тоже не высказывал ничего плохого, но стоило ему увидеть её, как всё изменилось. И, что самое интересное и в то же самое время ужасное — почему Моно попались два совершенно разных человека с идентичными лицами? Более того, они оба предали его в самый неожиданный момент. Будто судьба издевается над ним, подкидывает грабли одну за другой, а он, не зная, куда деться, старается наступить на каждую — может, что путное в голову прилетит. Да вот только всё заканчивается одинаково: он не получает ничего кроме боли. Шуршание. Моно застывает на месте, когда пальцы касаются бумаги. В следующую же секунду со стола падает стопка ещё не раскрытых бумажных пакетов, и при взгляде на них сердце больно кольнуло. Да, это единственный способ хотя бы ненадолго абстрагироваться. Не думать ни о чем. Не бояться расстроить Седьмого. Не волноваться из-за того, что его лицо выкажет какую-нибудь не ту эмоцию, и Беглец снова заплачет. Просто нужно скрыть своё лицо за уже почти что родной маской, полностью закрываясь от всего, что может его расстроить. Проще спрятать себя, делать вид, что всё в порядке, чем снова совершать ошибку за ошибкой. Даже если они и заговорят, даже если начнут обсуждать всё, он больше не сломается, и если захочет уйти, то точно уйдёт. И он не будет переживать, нет. Ни за что. Мальчик берёт один пакет и выходит из склада, вспомнив, что в инвентарной остались осколки от разбитой раковины. Этого должно хватить, чтобы прорезать дырки для глаз. Это должно идеально повторять его самую первую маску, с которой он и встретил Шестую, а потом и взрослого себя — Тощего. И стоило ему снять пакет, признавая себя и собирая все силы для важного боя, как всё испортилось. Шестая не признала его. Он оказался закрыт во внутренностях Башни, и если бы не его решительное желание отомстить, он бы там и остался, проглядываемый Оком со всех сторон. Он открывает дверь, легко упершись в неё плечом. Очередной тяжелый вздох — и он садится на пол, положив рядом с собой фонарик. Взяв осколок в руку, он раскрывает пакет, прикидывая, где должны быть вырезы под глаза. Это очень жестоко, если вдуматься. Просто… он вынужден прятать собственное лицо, чтобы люди перестали его ненавидеть. Что с ним не так? Почему это проиходит? Он не ощущал себя так плохо, даже когда примерял шляпы, заимствуя их у мертвых детей, каких встречал на пути к дому Охотника. Моно режет бумагу, стараясь не повредить заднюю сторону пакета. Это несправедливо. Всю свою жизнь он чувствовал именно это: его сильно обделили элементарными вещами вроде любви и понимания. Казалось бы, в Беглеце и того, и другого с избытком, и он такой хороший, но начало уже положено. Он солгал ему. И это повторится снова, рано или поздно. Зачем он доверял ему? Верил, надеялся на что-то, даже если было очевидно, что это бесполезно. Просто подумал, что можно дать ему шанс, а там может и получится что-нибудь хорошее. Нет, не получилось. Щемящая нежность, все эти чувства, глупые и неправильные, а он будто даже соображать не может рядом с ним. Даже… да у него сил не хватило уйти. Это так жалко. Это ненормально. Определенно ненормально. Одна прорезь есть. Осталась ещё одна такая же, только слева. Даже его имя говорит о его горькой судьбе. Моно. Один. Единственный. Обречённый на вечное одиночество мальчик, прячущий своё лицо за бумажным пакетом. Если бы он и вправду был Пятым, как его назвал Беглец, всё было бы гораздо проще. Так он хотя бы не ощущал себя отвратительно одиноким всякий раз, когда Седьмой называет его по имени. Ужасно, когда голоса в голове произносят его имя. Моно. Мо-но. Он надевает пакет на голову, чувствуя, как воздух вокруг него слегка наэлектризовался. Лишь небольшой порыв, не более того. Это просто… сродни проклятию, в конце же концов. Мальчик берёт фонарик в руку и покидает помещение, возвращаясь на склад. Как бы там ни было, его это больше не беспокоит. Моно, скрывающий свою боль и своё проклятие под пакетом, не чувствует ничего. Ни страха, ни вины, ни обиды тем более. Теперь он точно справится.

***

Проснувшись, Беглец по привычке окидывает взглядом пространство вокруг, выискивая Моно. Наткнувшись же на него, он ничего не понял. Это что за новшество такое — пакет на голову надевать? Ему это не нравится. Это даже улыбки не вызывает, не говоря уже о том, чтобы посмеяться. Так не пойдёт. С этим уже пора что-то делать, пока он весь не укутался во что-то... Мальчик выпрямляется, сонно потянувшись, а затем спускается с кресла — Моно сидел на полу, положив рядом с собой включений фонарик. Надо бы поэкономнее с ним, а то перегорит — и без света останутся. — Привет, — здоровается он, а потом расстёгивает пуговицу, снимая с себя пальто. — Забирай. И хватит уже. Давай лучше поговорим. Протягивая пальто, мальчик не замечает, как рукав его толстовки задирается, обнажая подаренный Шестой платок. Моно, только-только собравшийся принять пальто, замечает это и обхватывает руку у повязки, потянув на себя. — Это что? Моно злится, зная ответ на свой вопрос, но старается звучать ровно и безразлично. Голос из-за пакета чуть приглушен, но напряжение всё же ощутимо. Плоховато его маска работает, если он даже это скрыть не может. — Шестая приходила. — Просто прекрасно, — Моно грубо одёргивает руку, как ошпаренный, и отворачивается, тем самым давая понять, что больше разговаривать не намерен. Беглец хмурит брови, уже устав бегать за ним в попытках объясниться. Так его обижает, что он соврал про руку? Нет, конечно. Не в этом дело — он уже узнал правду, а сейчас Седьмой и вовсе всё сразу выложил, даже не пытаясь утаить. Значит, не это его злит. — И ты злишься из-за этого? — уточняет Беглец. — Мне плевать, — отвечает Моно. — Дружите. Пожалуйста. Хоть сейчас беги к ней. Ах, вот как. Беглец даже удивляется тому, как сильно его злит эта фраза — если он не злится, то чего так бесится? Обиделся, перестал разговаривать, угрожал уйти, а потом ещё гадостей наговорил, и сейчас утверждает, что не злится. Так его раздражает сам факт того, что он с кем-то общался? Это нечестно. Седьмой всегда был с ним добр и чуток, всегда поддерживал, бы рядом, но как только на горизонте замаячил человек, нуждающийся в помощи — даже не в дружбе, нет — так он резко перестал быть хорошим. Как это понимать? — И ты говоришь, что не злишься? — чуть повысил голос он, но всё ещё недостаточно, чтобы показать свою злость. Просто возмущён, не более. — Что я сейчас не так сделал? Я сказал правду. Что тебя теперь задело? Моно шумно вздыхает и встаёт, накидывая, наконец, пальто себе на плечи. — Это действительно всё меняет! — взмахнув руками, восклицает он. — Абсолютно всё! Беглец хмыкает на это, на пару мгновений отвернувшись, чтобы подумать над ответом. Значит, вовсе не ложь его злит. Это просто была отговорка. На самом деле проблема заключалась в другом. — Тебя злит, что это именно она? — предполагает мальчик. Пятый качает головой, а потом говорит: — Да! Меня вымораживает, — он выделил последнее слово, — что ты именно с ней решил дружбу водить! С предательницей! — Она мне не сделала ничего плохого! — Вот как, значит! — Моно разворачивается, отходя от него в сторону. — Замечательно! Теперь она хорошая, хотя раньше была плохая. Что же изменилось? Что, уже нажаловалась, какой я плохой? — Она ничего плохого про тебя не говорила! — Верю! Конечно, верю! Я настолько хороший, что из-за этого она скинула меня в Бездну! — Она не знала, что ей делать, и ошиблась! — И ты её оправдываешь? — Нет! — А что ты тогда делаешь?! А ведь правда, что он делает? Беглец, глубоко вдохнув, протяжно выдыхает, успокаиваясь. Его изначальная цель — не ругаться из-за Шестой, а помириться с Моно, и ему нужно держать эту мысль в голове, чтобы добиться желаемого. Нельзя идти на поводу у эмоций, особенно в таких делах. Пятый — очень эмоциональный человек, даже если и пытается прятать все свои чувства за маской безразличия. Сейчас он и вовсе спрятал лицо, и это кажется абсурдной шуткой. — Пытаюсь поговорить с тобой, но ты слушаешь только себя, — спокойнее ответил Беглец. Моно склонил голову набок, кивая, мол, продолжай. — Ты даже шанса мне не дал объясниться. Злишься, что я ничего не говорю, а теперь тебе не нравится, что я рассказал всё сразу. Тогда определись уже, хочешь ты правды или чтобы я был только с тобой… как какая-то вещь. Это намёк на то, что Моно ревнует? А Моно ревнует. Страшно ревнует. По своей натуре он действительно был собственником, притом очень строгим. Но зато за преданность он готов был платить столько, сколько потребуется — да хоть отдать собственную жизнь, если оно действительно будет того стоить. Он защищал Шестую, как только мог, ни единую секунду своего времени не проводил без мыслей о её состоянии и безопасности, когда они разделились. И всё время, что они были вместе, он не выпускал её руку из своей руки. Он сам не видел смысла в тесном контактировании с несколькими людьми. Ему было довольно комфортно и в обществе молчаливой, но диковатой Шестой. Он правда считал, что не обязательно иметь нескольких друзей, чтобы чувствовать себя нормально. И ему казалось, что все чувствуют себя так же, потому что доверие — шаткая штука, которую нужно заслужить действительно очень смелыми и искренними поступками. Спасти. Уберечь. Утешить, когда это необходимо. И вот, преданный Шестой, он дал Беглецу шанс, ощутил к нему что-то совсем инородное, не такое, как дружба или простая банальная симпатия. Он ни к кому не ревновал Шестую до колотящихся, как сейчас, рук. Никогда не был готов уйти лишь из-за того, что она с кем-то общалась (конечно, такого быть не могло, но он бы не лишал её такой возможности). Но с Седьмым всё было именно так, и дело не в том, что он был для него менее значимым человеком, нет. Всё было как раз-таки наоборот. Настолько сильно, что лучше отказаться самому, чем сгореть дотла, позволяя ему обжигать себя снова и снова, безынтересно наблюдая, как кожа покрывается волдырями и сгорает. Но что, если Беглец не такой? Он… был очень открытым, да. Те же самые номы, и он упоминал, что виделся и даже переговаривался с Шестой, и он говорил о других детях на Чреве. Может, для него нормально, когда друг не один, а их несколько, притом плевать, какие между друзьями отношения. Стоит ли Моно войти в положение? Нужно ли? — Я не имел в виду ничего такого… — тихо произносит он. Беглец трактует это так, будто Моно считает его своей вещью. Но это не так. Просто для него дружба — это немного иное, притом сейчас он чувствует к нему то, чего вообще никогда не чувствовал. Да, это ревность, это собственничество, граничащее с одержимостью. Тощий был зациклен на Шестой даже после смерти своей физической оболочки — разве это ни о чем не говорит? — Но всё так и вышло, Моно! Ты злишься, что Шестая пришла ко мне. Что мы виделись до этого, но ты ни разу не спросил, как или почему это случилось, потому что тебе плевать на это. Он… молчит. Да, Беглец прав. Моно действительно не хотел слушать его. Ему не важны обстоятельства и причины их встречи, потому что его волновал сам факт того, что они виделись, а не то, почему так случилось. Он ужасно его ревновал с того самого момента, как начал ощущать ложь. Уже тогда он догадывался, в чём дело, и его беспокоило именно то, что Беглец видел кого-то другого. Разговаривал. Общался. И, как оказалось, не один раз. — А я просто помог ей, понимаешь? — продолжил Седьмой. — И… она не знала, что я не умею читать, вот и пихнула эту записку. Я же всё равно не знаю, что там было написано. Так из-за чего ты на самом деле злишься? Явно не из-за того, что я не рассказал тебе всё сразу. — Я не хочу, чтобы ты виделся с ней. Именно с ней, — конкретизировал Моно, вложив в эти слова все свои силы. Признаться в своей ревности тяжело, и ещё тяжелее сказать об этом тому, кого ты ревнуешь. А Беглец склоняет голову набок, взволнованным взглядом окинув его. — А я не хочу с тобой ссориться, но и подчиняться тоже не буду, — таков был его вердикт. — Я не такой мягкий и безнадежный, как ты думаешь. — Я так никогда не думал. — Тогда чего ты боишься? Я не убегу к ней, Моно, и она мне не навредит. Ты просто не хочешь делить меня с ней. — Конкретно с ней — да. — В этом и проблема, Моно! — Седьмой взмахнул руками, но быстро осёкся, поняв, что начинает заводиться и злиться. Нужно держать себя в руках. — Ты же понимаешь, что я не вещь, чтобы вообще выбирать, с кем меня делить? — Я не это имею в виду… Просто… Это же Шестая. Ты же знаешь, как она со мной поступила. И всё равно ты хочешь быть её другом. Я бы с тобой так не поступил. Это обижало и задевало. Выходит, предательница оказывается настолько интересной, что Беглец игнорирует всю правду и всё равно помогает ей, общается с ней, принимает от неё платки и бог знает что ещё. Она причинила ему боль, а он по-прежнему считает, что она хорошая. Разве ему мало того факта, что она предала Моно? Отпустила руку, выбросила его из своей жизни, как мусор, будто это не он спасал и берег её. Будто это всегда был кто-то другой, но не он. И Беглец, зная всё это, идёт к ней. А Моно душит ревность вперемешку с обидой, но его единственный друг — друг ли? — говорит, что это из-за того, что он обращается с ним, как с вещью. Да, Моно — ревнивый собственник. Он действительно не хочет и не собирается делить его, тем более с Шестой. Но если Беглец против этого, то что тогда делать? Он не хочет метаться меж двух огней. Он не поддерживает рвение Моно быть его единственным. Нет. — А я бы и не злился на это, — отвечает Беглец. — Ты слишком хороший для неё. — Это плохо? — Я не знаю. Седьмой вздыхает, а потом шагает навстречу Моно. Тот так же сокращает расстояние между ними, зная, что должно произойти. Когда его руки тянутся к Пятому, он принимает объятия, скользнув ладонями по его спине, прижимая к себе крепче. Так хорошо... — Моно, — говорит Беглец, уткнувшись носом в его плечо. — А сейчас серьёзно. Я не хочу ссориться с тобой. — И я не хочу. — Но для этого нужно сделать выбор. — Да. Моно понимает, что имеет в виду Беглец. Сейчас выбор будет таков: либо он даёт добро будущим встречам, либо всё кончено. И он отчаянно не хочет позволять ему видеться с Шестой, боже, его колотить начинает от одной мысли об этом, но и оставить Беглеца он не сможет. Он просто не представляет себе ни один день без него. Как это вообще будет? Серо-синие глаза, всегда такой спокойной добродушный взгляд. И отсутствие жестокости. Просто подчистую — он был добрейшим человеком, которого Моно видел. История с Шестой только подтверждала это, потому что даже несмотря на полученные от неё травмы, он всё равно помог ей, пусть Моно и не знает, с чем. Разве у него хватит смелости отказаться от него из-за ревности? Это так… глупо. — Я могу оставить её в любой момент. Правда. Но для меня проблема не в этом, — некоторое время спустя подал голос Седьмой. Моно жалеет, что надел пакет, потому что не чувствует из-за него волосы Беглеца и его кожу. — И в чем же тогда? — В том, что ты… не знаю, — Беглец отстраняется, чтобы попытаться заглянуть ему в глаза, но руки с плеч не убирает. — Я не вещь и не беспомощный младенец, чтобы говорить мне, с кем видеться можно, а с кем нельзя. Это твои и мои принципы. И тебе придётся выбрать. Беглец хочет казаться твердым и храбрым, говоря это, но он ходит по лезвию ножа. Невинная манипуляция, но если он сейчас ошибётся, то всё точно будет кончено. И он волнуется, правда переживает, что облажается и перегнёт палку до треска, оставаясь ни с чем. Мальчик отводит взгляд, отворачивается и прикусывает нижнюю губу, но практически сразу становится понятно, что ему так просто отделаться не получится — Моно пальцами берёт его за подбородок, разворачивая обратно к себе. Давай, завершай мысль, дорогуша, если уж решил поиграть в смельчака. — Я не хочу уходить, — признается он сразу. — Мне с тобой хорошо, и ты мой самый первый друг. Может, раньше у меня были друзья, но я не вспомню их. Но столько, сколько я с тобой, меня это устраивает. Просто… Ты для меня вся жизнь, а в ответ… ты хочешь, чтобы я умер, потому что виделся с Шестой. Это жестоко. Виноват. Нужно было держать язык за зубами, а не выплёскивать на Седьмого свою злобу. И ведь запомнил же не просто так, а потому что действительно задело. Какой же Моно гадкий друг... — Я не имел в виду ничего подобного. Просто разозлился и наговорил ерунды. Я не желаю тебе ничего плохого. Прости меня. Извинения приняты. — Хорошо. За это я тебя прощаю, — произносит Беглец мягко, а затем его голос снова становится строгим и твердым. — Но тебе нужно решить, что тебе важнее: дружба со мной или с кем я вижусь. Я не хочу уходить, очень не хочу, но и разрываться между вами тоже не собираюсь. Я хочу быть твоим другом. И вот, когда главный вопрос поставлен именно таким образом, а возражения будут равняться отказу, Моно понял, что у него нет выбора. Он безумно злился на Беглеца, но не сейчас. Сейчас он чувствовал лишь некое отчаяние, потому что Седьмой невинным образом заставляет его поступить так, как ему самому хочется, и каждое его слово при этом правдиво. Он не лжет. И не лгал раньше. Он просто умел пользоваться правдой правильно. Чудовищный талант для кого-то, кто вообще не смахивает на манипулятора. Моно любит его. Безумно. До дрожи в руках и трепета в груди. Любит, а потому отпускает его подбородок, замечая, как в светлых глазах блеснул страх. А затем обнимает его крепче, шурша пакетом. — Хорошо. Делай, что хочешь делать. Вот и всё. Пути назад уже нет. Беглец выдыхает с таким облегчением, что Моно на мгновение показалось, что он разучился дышать. Мальчик обнимает его, обвивая шею руками, и пакет снова шуршит, мешается, но так даже лучше. Моно не слишком рад такому примирению, но Беглец хотя бы не оставит его. Он будет с ним всегда. Или ровно столько, сколько он будет позволять ему видеться с Шестой, если это так важно. Кошмар. Это просто самое кошмарное примирение в его жизни. — Ты самый лучший друг, о котором только можно мечтать, — успокаивает его Беглец. Моно робко улыбается, чуть приободрившись. — Пф. Совсем нет. Объятия Седьмого ощущались так же странно, как если бы он решил его ударить: вне зависимости от причины, это заставляет его млеть и забывать обо всем, что происходило совсем недавно. Что вообще творится в его голове? Любовь это или одержимость? Он не знает, почему вообще согласился на всё это. Разрешить ему видеться с предательницей, чтобы они могли общаться и дружить, будто… будто она совсем не плохая. Будто ничего не происходило... Это так странно. — Может, мы сможем выбраться отсюда втроём, — совсем тихо шепчет Беглец. Моно закатывает глаза, поднимая голову вверх, чуть раздражаясь, но сдерживаясь. Ради него. Чёрт. — Нет, — резко отвергает он такую мысль. — Нет. Пожалуйста, нет. Я не хочу видеть её. Просто не надо. Что угодно, но только не это. Серьёзно. Седьмой игриво проводит пальцами по плечам. — Хорошо-хорошо. Поговорим об этом когда-нибудь в будущем. Очередной вздох Моно. Седьмой ещё не слишком хорош в убеждении, чтобы предлагать настолько серьёзные вещи.

***

Шестая долго думала о состоявшемся разговоре. До настоящего момента она не допускала и возможности, что происходящее в мире сейчас случилось именно по её вине. Не по вине маленького упрямого мальчика, а по вине девочки, которая хотела всех защитить. Может, в этом действительно была доля правды: она ведь поступила очень плохо, если представить себя на месте Моно: он спас её, охранял и защищал, а потом она его… предала. Именно так, как говорил Беглец. Предательница. Но она лишь хотела как лучше. Хотела избавить мир от Тощего Человека, разорвать временную петлю и освободить все искалеченные души и дать уже этому миру сделать первый вдох после пережитого кошмара. Однако, как оказалась, она сделала только хуже, запустив вторую временную петлю. И хорошо, если Беглец стал кем-то, кто нарушит цикл — если нет, то всё оборвано безвозвратно уже сейчас. Доверие, поддержка и надежда — то, без чего не обойтись, когда речь идёт о командной работе. Они с Моно были командой. Сначала она боялась его, но потом начала понемногу расцветать, сжимая его ладонь в своей все крепче, прекращая сутулиться и глядя уже ему в глаза, едва виднеющиеся за вырезами на бумажном пакете. Моно был хорошим. Даже замечательным. Но она воспринимала его только как Тощего, а теперь почему-то проснулась мерзкая совесть, больно кусающаяся где-то внутри. Примерно так же, как и голод, кстати говоря. Девочка много думала о цене доверия, спускаясь на палубу. Беглец был наивным, но не идиотом, и даже его мнение касательно тех двоих было в какой-то степени верным и трезвым. Если она решилась охарактеризовать их, как хороших людей, то почему ушла? Почему сбежала, если никто не представлял ей никакой опасности? Она испугалась, но чего? Это просто фантомное ощущение скорой беды, преследующее её с того самого момента, как она отпустила руку Моно. Возмездие состоится, вопрос заключается лишь в том, когда и как. Мстить можно не только убийством, но и многими другими способами. Даже посланное им же проклятие вполне себе неплохая альтернатива мести. Это даже хуже смерти, потому что в моменты голода она становится жалкой и беззащитной. Она знает, где находится камбуз. Это наверху, на главной палубе, и добраться туда несложно. Просто нет гарантий, что она сможет выбраться незамеченной, вот и всё. Есть кладовка внизу, там, где она повредила ногу, но это слишком близко к Моно. Можно дождаться ночи и попросить Беглеца составить ей компанию, да только… Проще найти что-нибудь ещё. Она не знала точное количество камбузов и кладовых, но догадывалась, что их должно быть достаточно, чтобы работали все буфеты и рестораны, кают-компании и всё прочее. Не факт, что кладовые окажутся на Складах, но на верхних палубах может быть что-то подобное. Ей просто нужно узнать, где это всё расположено, а для этого нужно взобраться повыше. Ходы наверх по вентиляции пока что были ей неизвестны. Она в основном просто там ютилась и рассматривала персонал, изучая всеобщее настроение и цели. Здешние люди не подвержены влиянию сигнала, но доверять им она всё равно ещё не могла. Ей нужно справиться со всем самой… Пока её не сковал голод. Нога почти прошла, хотя резкая боль пронзала её всякий раз, когда она по неосторожности прыгала именно на эту ногу, спускаясь из вентиляции на палубы. Сейчас же она сделала всё аккуратно и правильно, чтобы не оказаться в беспомощном положении в случае чего. Оглядевшись, она обнаруживает, что находится на уже знакомой палубе. Да, именно здесь она попалась Азалии, и именно на этой палубе находится её каюта. Шестая не планирует заходить к ней и тем более говорить, но выбор как-то сам собой представляется, когда дверь в ту самую каюту открывается. Ладно. Ей нужно просто проверить теорию Беглеца. Либо подтвердить, либо опровергнуть его слова касательно доверия и шансов. То, что Моно доверился ему и не пожалел об этом, не значит, что все такие. Не все как Седьмой, и не все готовы обнимать номов, успокаивать мальчиков с ужасающими способностями, и даже после всего пережитого не терять веры в наилучшее будущее. Она вот, к примеру, ни во что не верит. И никому не советует. У неё есть несколько мгновений, чтобы обдумать своё решение. Готова ли она выдать себя? Она не знает. Нужно ли ей это? Она тоже не знает. Она многого не знает и не понимает, и всё, чего она сейчас хочет — доказать себе, что она способна выжить. И… ей не нужно бояться никого. Она ничего не боится. Ей ничего не стоит просто встретиться со своими страхами лицом к лицу, проверяя одну несчастную теорию. Если всё пройдет успешно, то Беглец окажется прав. Если нет, то права будет она. Только вот это был один из немногих споров, в которым ей не хотелось бы выйти победителем. — Хей. Она поднимает лицо вверх, когда женщина поворачивается на её тихий зов. Шестая смотрит на неё бесстрашно и решительно, ни капли не боясь. И она не млеет, не стоит, как статуя, неспособная пошевелиться, а вполне себе целенаправленно делает шаг вперёд. Она не боится. Ей не страшно. Она ни капли не переживает. Азалия оборачивается на звук, замечая знакомую крошечную фигуру в желтом дождевике. Тот самый сбежавший ребёнок вернулся… и теперь сам шёл к ней. Женщина растерялась, но вовремя взяла себя в руки, приглашающе распахнув дверь. И Шестая поняла намёк, зашагав торопливее, не спуская глаз с азиатки. Та в свою очередь… не ожидала вообще увидеть ребёнка снова. Она думала, что всё потеряно, но вот он сам идёт к ней, да ещё и позвал. Голосок тоненький и мягкий, пол всё равно в таком возрасте различить трудно, не видя лица, но ребёнку нужно просто заговорить, чтобы это стало понятно. Скорее всего, это всё-таки мальчик. Слишком уж дикий и упёртый. Девочки обычно более доверчивые и мягкие. Азалия отходит от двери, когда ребёнок оказывается в непосредственной близости — пусть спокойно зайдёт внутрь. Затем она вспоминает про Майка и решает подать голос: нужно предупредить ребёнка, что она позовёт и его. На самом деле, в этом не было прямой необходимости, но ей просто было спокойнее. Да и Майку тоже было бы неплохо установить контакт с ребёнком, чтобы потом, в случае чего, ребёнок мог доверять и ему. Может, всё получится, и она даже сможет забрать его с собой… — Слушай, побудь немного внутри, ладно? Я запру дверь, но через минуту вернусь, — предупреждает она как можно мягче, и на эти слова ребёнок только недоверчиво склоняет голову набок, но всё равно заходит внутрь. В каждой каюте есть вентиляционная система. Если она надумает обмануть её, то ей же хуже будет. Шестая просто больше никогда к ней не вернется. Но сейчас она лишь прошла дальше в каюту, наблюдая за тем, как медленно закрывается дверь. Щелчок, а потом ещё один — Азалия запирает её на ключ, а то мало ли кто надумает зайти сюда в её отсутствие, — и Шестая громко вздыхает. Она точно идиотка... Девочка забирается на стол, присев на его край. Хорошо. Шестьдесят секунд ожидания — и она заберется в вентиляцию, опровергая глупую теорию Беглеца о важности доверия и шансов. В какой момент это вообще её заволновало? Почему она решила, что обязана что-то себе доказывать? Она всегда справлялась и без этой надуманной человечности — Шестую спасала только её храбрость и желание жить. Жить, а не постоянно выживать, бороться за право наблюдать предстоящий закат и рассвет. Даже после проклятия Моно она не сломалась. Не сдалась. Не погибла в очередной вспышке голода. Ей никто не нужен. Десять. Она не такая, как Беглец — не открытая, не милая и наивная девочка, которую нужно держать за ручку и говорить, что всё будет хорошо. Ей не нужны утешения и чужая жалость, забота, поддержка. Лучшее, что ей может дать кто угодно — еда, когда живот сводит от голода. Хоть кусок сырого мяса, хоть заплесневелый сухой хлеб — что угодно, что может побороть ледяную боль от недоедания. Двадцать. Она — не Беглец. Она не нуждается в компании. Она не верит в дружбу и хороших людей. Моно был хорошим, но его сущность оказалась чудовищной. Его физическая смерть даже не будет являться смертью, если он этого не захочет — что мешает ему стать голограммой, как это сделал Тощий? Беглец верит ему изо всех сил, отвергая все доводы и доказательства, но она не такая. Она не верит, что бывают хорошие люди. Взрослые или дети, мальчики или девочки — без разницы. Все плохие. Даже она. Тридцать. Она — не Моно. У неё за плечами нет невероятной силы и бессчетного множества шансов, нет. У неё одна попытка выжить, и она не имеет права ошибиться. Поэтому она рубит с плеча. Поэтому она готова поступать плохо и даже ужасно. Готова ко всему, что подкинет ей судьба, если это поможет ей протянуть ещё один день. Ещё один восход солнца. Смену звезд и облаков. Сорок. И всё же, если она не такая, как они, то почему она здесь? Почему сидит на этом самом столе, свесив ноги, и ждёт возвращения Азалии? Она даже не просто ждёт, а надеется, что она вернётся, потому что ей страшно признавать свою правоту. Страшно признать, что абсолютно все люди в этом мире настроены против неё. У неё нет ничего и никого. Никто больше не спасёт её, если она попадёт в беду. Никто. Совсем. Пятьдесят. Девочка поднимает лицо вверх; длинная чёлка лезет в глаза, и она небрежно убирает её в сторону. Может, где-то в глубине души она и была мягкой, но закаленной настолько, что до этой самой мягкости нужно добраться. Она никогда не утешит плачущего. Никогда не скажет, что всё будет хорошо. Не будет образцовой подругой, которая всегда будет рядом, каждую секунду твоей жизни, чтобы напомнить, что она никуда не уйдёт. Она не такая. Она как раз-таки уйдёт, если ей это будет нужно. Хочет, не хочет — плевать, потому что так надо. Шестьдесят. Так надо... Она вздыхает, разочарованно цокнув языком. Это было с самого начала очевидно. Нет в мире людей, способных ей помочь. И дело даже не в том, насколько быстро она считала, сбилась ли со счёта или что угодно ещё. Просто это было глупой затеей, а её попытка доказать что-то себе или же Беглецу была обречена на провал в ту же секунду, как она вообще задумалась об этом. Тем не менее, она расстроилась. И она не знала, почему. Однако как только она решила встать и направиться к вентиляционному люку, раздался звук поворачивающегося в замке ключа. Выходит, не обманула? Или она шла за чем-то?.. Оружие? Что? Что ей нужно было? Но дверь открывается, а в каюту заходит она… и тот самый парень с ямочками. Тот, который не закрыл дверь. Она с лёгкой ухмылкой глядит на него, а потом на дверь, но в этот раз её закрывает Азалия, сердито посмотрев на парня. Более того, она ещё и заперла её, и вот после этого Шестой уже было не до шуток. — Так надо, — объяснила Азалия. — Нельзя, чтобы тебя кто-то увидел. Поэтому нельзя, чтобы сюда кто-то зашёл, понимаешь? Ах… да. Наверное. Звучит логично, но Шестая всё равно заметно напряглась. Парень садится на стул по левую сторону комнаты, Азалия же присаживается на кровать по правую. Таким образом, Шестая оказывалась в наименее удачном положении — в середине, без возможности убежать куда-либо. Конечно, они были безоружны, но преимущество было на их стороне. Во-первых, их было двое. Во-вторых, они взрослые, а она — маленький ребёнок. — Ты вернулся. Я очень рада видеть тебя, — наконец, заговорила Азалия. Шестая не смотрела в её сторону, а только лишь болтала ногами. — В прошлый раз ты убежал, потому что Майк не закрыл двери. Он… Шестая не поднимала взгляда ни на кого из них. Майк облажался, да. Она перепугалась и убежала. Наверное, Азалия злится на них двоих, и поэтому Майк молчит. Но она не похожа на человека, способного причинить боль или навредить как угодно ещё. Хотя в этом мире возможно всё. Уже давно рамки дозволенного и реального стёрлись, так что ожидать подвоха можно было даже от собственного шага — а вдруг под листвой спрятан раскрытый капкан? Было страшно. В этот момент она поняла, какую ошибку совершила, решив довериться взрослым; она чувствовала себя некомфортно, не в своей тарелке, уязвимо и беззащитно, потому что теперь ей некуда бежать. Шестая наконец-то поднимает взгляд, рассматривая сначала скучающее выражение лица Майка, а потом обращая внимание уже на Азалию, которая смотрела на него, собираясь договорить: — …идиот, — заключает она, а затем её взгляд скользит ниже, и она закатывает глаза. — Я серьёзно. Тебя сколько раз переобуться просили, блин… Она не может сдержать смешок, рвущийся наружу. Это просто абсурдно. Шестая тихо просмеялась, потому что это было действительно глупо. Майк был худшим примером взрослого, какой только может прийти в голову, и он уж точно не был похож на Охотника или кого-нибудь из Чрева. Просто растяпа, который лажает в таких элементарных вещах, как банальное закрытие двери. А Азалия — взрослая женщина, но почти на голову ниже его, — отчитывает его за такие мелочи прямо при только что вернувшемся ребёнке. Это просто идиотизм. Это даже какими-то конкретными словами описать тяжеловато. Пусть Азалии показалось, что она не вовремя делает замечание Майку, смех ребёнка разубедил её в этом. Более того, она решает добиться ответа, используя именно такой способ — всем детям нравится задирать непутёвых взрослых. — А ты что думаешь? — спрашивает она у ребёнка. Шестая поднимает голову. — Он ведь действительно идиот. Губы сами собой растягиваются в ехидной ухмылке, и Шестая кивает. — Всегда мечтал быть оскорблённым ребёнком, — тихо прокомментировал Майк, но совершенно беззлобно. Ладно, потерпит уж. Не смертельно это. — А пока не исправишься, это будет совершенно заслужено, — бодрее дополняет Азалия. Всё-таки, они действительно хорошие люди. Шестая ещё не обросла к ним доверием, но уже ощущает, что при желании либо нужде они могли бы уже тысячу раз ей навредить. Могли бы позвать других или принести её в тот раз не сюда, а в какое-нибудь более мрачное место — а на борту таких достаточно, особенно на Складах. Возможно, Беглец со своей верой в человечность иногда бывает прав. Он не был силен физически, не обладал каким-то сверхъестественными силами, как Моно, и не был таким изворотливым, как Шестая. Но он слишком хорошо для своих лет понимал, что у людей может оказаться на уме. Слишком быстро понимал, как правильно подступиться и куда давить, чтобы добиться лучшего результата из всех возможных. Аналитический склад ума при отсутствии способности писать. Это вообще как? — Давай наконец-то познакомимся с тобой. Ты уже знаешь нас, особенно его, — продолжила позже Азалия. — Но мы не знаем тебя. И ты понимаешь, что я говорю. Ты ведь согласился с тем, что он идиот. Шестая вновь кивает. Хорошо. Теперь можно и познакомиться, если уж на то пошло. Допустим, в этот раз удача на её стороне, и ей попались не испорченные сигналом взрослые, готовые ей помочь. Командная работа — не её конек, но ладно уж. Назвать имя и показать лицо не так страшно, как кажется. И она встаёт, снимая свой капюшон. Длинная чёлка снова падает на глаза, и она убирает её за уши, наконец-то более ясно разглядывая окружающих её людей. Азалия рассматривает её лицо, вглядываясь в мягкие черты. Чуть выступающие скулы, но в целом не утерянная детскость, азиатский разрез глаз и веки, маленький носик и бледные губы. Только взгляд был очень решительным и твердым для ребёнка, которым девочка всё ещё являлась. Медь в её глазах переливалась всеми оттенками лавы — от желто-оранжевого до алого. — Шестая, — представляется девочка. — Меня так зовут. Шестая. Наверное, это был первый раз, когда она произносила своё имя с гордостью.