Нас Трое

Они помирились, но Моно всё равно не мог успокоиться. Мальчик держал все переживания в себе, не показывая их Беглецу, чтобы не испортить момент. А Седьмой в ответ радовал его своими робкими улыбками и мягким голосом. Но это не помогало. Моно не переставал думать о том, как Седьмой и Шестая снова и снова видятся. Как они разговаривают, о чем разговаривают, как звучат их голоса и улыбается ли при этом его спутник. Сердце было не на месте от одних мыслей обо всем этом, но возражать он уже не мог — сам же разрешил им видеться, чтобы Беглец, не дай бог, не ушел от него. К ней. Представлял, как она касается его плеч, рук — и тогда он сам делал всё это, представляя на своем месте именно её и тихо злясь. Шестая. И Седьмой. Теперь они могут видеться столько, сколько им будет угодно. Столько, сколько захочет Шестая и Седьмой. Почему он вообще к ней потянулся? Зачем было ставить такие условия? Неужели ему было мало его? Моно ведь был с ним каждую секунду после их встречи, никогда не оставлял его, всегда, абсолютно всегда был рядом. Неужели этого мало? Почему, чёрт возьми, ему так понадобилась Шестая? Он не хочет его делить. Не хочет. Ужасно. Его душила ревность от одной мысли, что все, что Беглец делает, доступно и Шестой. Его взгляды, жесты. То, как он поправляет волосы, когда они лезут в глаза, его походка, всегда сопровождаемая лязгом кандалов, и даже то, как он держит восковой мелок — неправильно, забавно, но это ведь всё равно делает он. И всегда это видел только Моно, а теперь сможет ещё и Шестая. Его просто на части разрывало. Тревога не покидала его ни на секунду. Вот они ведь встретятся сегодня или завтра, а, быть может, уже виделись — ночью, когда он спал, — и будут вместе. Будут разговаривать, будут дружить, и Шестая будет отбивать Седьмого у него. Сделает это назло, потому что она предательница, потому что ей нужен Седьмой, она хочет быть рядом с ним вместо него. А Моно… ничего не может сделать. Он ведь обещал не вмешиваться. Сделал этот выбор, чтобы Седьмой остался с ним, и теперь ему нужно просто терпеть всё это, надеясь, что мальчик останется с ним, а не убежит к этой девчонке при первой возможности. К вечеру ворох мыслей превратился в раскалённую лаву в его голове. Он перестал понимать, что вообще происходит рядом с ним. На самом деле, его это даже не волновало, потому что его беспокоило только то, где находится Беглец — с ним или с Шестой. Он чувствовал его присутствие, но слабо, будто бы это происходило не с ним и не сейчас. Все ощущения перемешивались: ревность, страх, злость, нежелание делиться своим своеобразным сокровищем с кем-то другим. Холодные руки Беглеца призрачно касались его лба, не снимая пакет, но он даже не чувствовал это. А Седьмой не знал, что ему делать. Он даже не был в курсе, что такое мигрень и как с этим бороться. Всё, что Беглец мог делать, когда Моно неожиданно потерял связь с реальностью — быть рядом. Мальчик уложил его головой к себе на колени, благо, в этот момент они сидели на кресле, и просто ждал, пока ему станет легче. Он знал, что должны быть какие-то лекарства на корабле, но он не знал, что конкретно ему нужно. Спросить у Моно, что он сейчас чувствует, было невозможно — он ничего не понимал и все реплики Беглеца будто бы не слышал. Беглец тяжело вздыхает. Он не знает, чем может помочь и что на самом деле мучает его друга, но чувствовал, что ему нужно просто быть рядом и никуда не уходить. Моно плохо, он не в себе и ничего не понимает. Более того, даже нельзя было точно сказать, что у него болит и болит ли вообще — может, это жар? Но нет, лоб недостаточно горячий. Нервный срыв? Это произошло в течение дня, а не резко, и у них не было конфликтов. Головная боль? Неизвестно, потому что Моно не в состоянии что-либо говорить. Маленькая ладонь осторожно опускается на плечо Моно, а затем спускается к его ладони, ненавязчивым и лёгким движением обхватывая её. Руки у Моно мелко дрожали, и это вызывало у Беглеца тревогу — неужели ему настолько плохо? Что происходит? А Моно казалось, что он находится один, что Беглец где-то далеко. Шестая выкрала его у него, и она смеётся, потому что ей весело. Теперь у неё есть друг — полное её отражение, ни в чем не похожее на неё саму, но и ничем не отличающееся. Она перехитрила всех — Тощего, Моно, Бледный город и Чрево — выжила, ещё и украла Седьмого, чтобы у неё всегда было напоминание о том, что она победительница. Она сильнее и хитрее, бессердечнее, а в Седьмом есть всё то, чего не хватает её бездушию. И они станут единым целым. Перестанет существовать и Шестая, и Седьмой, но родится что-то гораздо страшнее, совершеннее, лучше. Идеальная душа, в которой равна сила, жестокость и сердечность с добротой. Это чудовище. Это монстр. Это… такого не бывает, нет! У этого чудовища будет их лицо — одновременно и Шестой, и Седьмого — и оно уничтожит всё. Начнет, разумеется, с Моно, но он не этого боится. Совершенно не этого. — …где… Вокруг только плотная темнота; черный воздух, черные мысли, бьющиеся вокруг в истерике, напоминающие змеиный клубок. А чудовище не задерживается конкретным образом в этом самом месте — оно то блестит ярко-желтым пятном с красными глазами, то потухает до синей толстовки и светлых глаз. И Моно не боится попасть под его удар и погибнуть. Он просто не может его найти. Где, где, где? — …Седьмой? Беглец взволнованно глядит на него, крепче сжав руку. Тревога норовила перерасти в настоящую панику — что ему делать? Как помочь? Он не может даже уйти, чтобы найти что-то из лекарств, и он даже не знает, от чего его лечить. Это не простуда. Не жар. Ничего подобного. — Я здесь, Моно, — говорит он тихо, не выпуская его руки из своей собственной. — Я никуда не уйду. Моно пытается высмотреть его в этой темноте, но не видит. Он бежит по темноте, не зная, в каком направлении искать, а потом слышит знакомый ласковый голос. «Я здесь.» Но никого нет. Он не видит ничего, пусть и высматривает, пытаясь найти его, но всё безуспешно. Беглец исчез. И Шестая тоже. Соединившись воедино, они просто ушли чёрт знает куда. Наверное, будут искать мир, достойный смерти, потому что их союз сулит только разрушение. Предательница и виртуозно играющий чувствами мальчик. Это просто кошмар... Седьмой растерялся окончательно, когда услышал приближающиеся шаги. Он уже мог определить, кому они принадлежат, но сейчас это было настолько не вовремя, что он не знал, куда ему деться. Отойти от Моно, застрявшем в дурной дрёме, он не мог. Будить его тоже нельзя — может стать хуже, да и он не отвечает ему. Как будто затемпературил. Да что ж такое… Девочка неуверенно встает возле двери, несколько секунд мешкаясь, а затем забирается внутрь, делая пару шагов вперёд, прежде чем снова напрячь зрение и приняться выискивать Седьмого. Еще не ночь — она снова рискует, но было насколько тихо, что ей казалось, будто мальчики и вовсе покинули склад, найдя себе другое убежище, чтобы только она не смогла до них добраться — Беглец как раз говорил, что расскажет Моно об их встрече. Однако… — Подожди, — звучит взволнованный голос Беглеца. Девочка напрягается, сразу понимая, что происходит что-то нехорошее. Беглец осторожно достает фонарик и включает его, направляя свет на Шестую так, чтобы он не попадал на него самого и тем более на Моно — лучше не тревожить его сейчас. Мало того, что ему плохо, так рядом ещё и человек, которого он точно не захочет видеть. — Я не могу, извини, — говорит он раньше, чем Шестая успевает хотя бы открыть рот. — Ему совсем плохо. Я должен быть здесь. — Что случилось? Шестая не знала, что происходит, но буквально чувствовала, что Моно действительно очень плохо. Она видела, что он лежал на коленях у Беглеца — уже с пакетом на голове, но безучастный, не понимающий вообще ничего. Будто это и не он вовсе, а просто остатки его души, притом бьющиеся в конвульсиях. Ей даже не по себе стало. Одно ясно — в данный момент он не представляет для неё никакой угрозы, так что ей можно подойти ближе и хотя бы одним глазком глянуть на него. Но взгляд цепляется только за беспокойство в лице Беглеца. Всё очень плохо. Он очень переживает. — Я… не знаю, что случилось, — принялся он объяснять. — Просто ему вдруг стало плохо и-и он начал бредить. Но это не жар. Что-то другое. И ему, кажется, очень плохо. — Вижу, — отвечает она, подобравшись ближе к креслу, но не забираясь на него — не стоит, точно не сейчас. — Что у него болит? Он говорил? — Нет. Он только звал меня. И всё. — Вот как... Шестая попыталась вспомнить все странности и особенности Моно. Они провели достаточно времени вместе, чтобы она разбиралась в его поведении и состоянии, но никогда не было такого, чтобы он в бреду звал её. Нет, определенно, сейчас происходило что-то серьёзное, но она понятия не имела, что конкретно. Бывало, что он жаловался на головную боль. Да, это она помнила — Моно игнорировал её ровно до тех пор, пока не она не становилась невыносимой, и тогда они некоторое время отдыхали в почти полной тишине, а иногда и задвигали все шторы в комнатах, чтобы свет не бил в глаза. Тогда он назвал это состояние мигренью — сильнейшей головной болью, которую просто нужно перетерпеть, потому что иначе не получится. И на это влияла сама обстановка, окружающая их, потому что всё давило на голову с невообразимой силой. Что, если снова мигрень? — Может, голова разболелась? — предположила она. — Он не говорил ничего такого? Беглец задумался. В течение дня Моно вел себя вроде бы как и всегда, но немного иначе. Много нервничал — по резким движениям рук и перепадам настроения можно было заметить это. Тем более, они недавно помирились, но Седьмой это самое примирение в чуть ли не испытание для Моно превратил. Может, он просто перенервничал из-за этого? Он ведь не хотел, чтобы Седьмой виделся с Шестой, а в итоге дал на это добро, пусть и через силу, потому что иначе не получилось бы. Наверное, он перегнул палку. Моно всё-таки действительно переживал из-за поступка Шестой — сам себя заключил в той странной комнате, и вряд ли бы самостоятельно оттуда выбрался, если бы не Беглец. И… неизвестно, что он собирался сделать. Собирался ли вообще. Может, он хотел отомстить ей… Нет, не хотел. — Скорее всего, — ответил Беглец. — Я сильно надавил на него… Шестая в наигранном удивлении приподняла брови. — Представить не могу, как ты мог это сделать с ним, — произнесла она, легко усмехнувшись. — Но я попробую что-нибудь придумать. — Что ты можешь придумать? Мы даже не знаем, что с ним. — Наверное, мигрень. У него это иногда случалось. — Это что? Шестая пожимает плечами. — Голова болит. Сильно, — объяснила она, как могла. — Если это так, то, может… попрошу таблетки у Азалии. Думаю, у них должны быть лекарства. — М? Беглец переводит взгляд с Моно на Шестую, вопросительно изогнув брови, а потом до него дошло, что она имела в виду. Наверное, девочка пришла, чтобы как раз-таки поделиться новостями насчёт своих взаимоотношений с взрослыми; послушалась его всё-таки, дала шанс. Молодец, что тут сказать. Он бы как-то поярче выразил свою радость за этот её поступок, но сейчас был не самый подходящий момент. Одно ясно: всё прошло хорошо, и теперь у неё появился надёжный союзник, к которому можно обратиться за помощью. Прекрасно. — Понял, — добавил он чуть позже, а затем снова повернулся лицом к Моно. — Было бы здорово, если бы нашлось что-то, что могло бы ему помочь. Шестая кивает. — Так что помоги нам, пожалуйста. Я не могу оставить его. Я не могу пойти с тобой. Мне жаль. — Мне это и не надо. Я сама справлюсь. Так что просто подожди, пока я вернусь. — Спасибо тебе. Девочка даже не знала, как и почему предложила свою помощь… им. Моно. Совсем недавно она называла его чудовищем и монстром, а сейчас ни то из-за чувства вины, ни то ещё чёрт знает почему она просто не могла оставить его в таком состоянии. Он сейчас был просто ребёнком, который мучился от невыносимой боли, бредил, звал своего единственного друга, и… Это не её проблемы, но она всё равно покидает склад, а затем забирается в вентиляционную систему, решив добраться прямиком до каюты Азалии без каких-либо проблем. Она по-прежнему не доверяла взрослым, но приняла тот факт, что здесь находятся люди, готовые ей помочь. Ей были неизвестны их мотивы, и она всё ещё не доверяла им важные вещи вроде собственного местоположения в её отсутствие, но она так же замечала большую разницу между людьми в Бледном, на Чреве и здесь, на корабле. И как бы там ни было, что бы ей ни казалось, но на самом деле было глупо отрицать происходящее. Ей пытались помочь, а она перепугалась, потому что всю свою короткую жизнь сталкивалась только с плохим. И сейчас, наконец, появилось что-то хорошее, но она отвыкла воспринимать это адекватно. Так же, как она воспринимала других детей и их поступки — все враги до тех пор, пока ей не помогут, и даже после этого доверие ещё предстоит заслужить. Тогда, назвав своё имя, она положила начало новому этапу в своей жизни. Дала шанс, и оно того стоило. Да, она не стала от этого разговорчивее. Не рассказывала ничего о себе, не отвечала на многие вопросы, но чего от неё ещё можно ждать? Испуганный одинокий ребёнок, брошенный на произвол судьбы. Разумеется, ей привычнее делать всё самостоятельно, рисковать, ходить по лезвию ножа, но справляться и доказывать самой себе, что она сильнее всех, кто остался позади. Однако сейчас всё было странно. Она сама шла к этим людям, чтобы попросить лекарство для Моно. Даже не для Седьмого, к которому она относилась с большим доверием и без какого-либо страха. Наверное, она действительно допустила хоть самую ничтожную, но вероятность своей вины во всем происходящем, хотя она всё равно готова поклясться хоть собственной жизнью, что никогда бы и ни за что не отпустила его без какой-либо причины. Она не предательница. Она не такая. Это не про неё. Может, временная петля и началась с предательства, но предательницей была не она, а кто-то другой. Шестая добирается до нужной каюты через вентиляцию, замечая фигуру женщины, занимающейся письменной работой — заполняет отчётные документы, полностью сосредоточившись на своем деле. Девочка, ещё мгновение поколебавшись, с силой бьёт по люку, привлекая к себе внимание. Азалия, не ожидавшая ни шума, ни тем более того, откуда он появился, дернулась, замотав головой в поисках источника звука. Девочка открывает крышку люка, но не выходит оттуда, а лишь опускается на одно колено, не отпуская крышку. — Псс, — позвала она. Азалия снова мотнула головой, но в этот раз нашла искомое; в момент, когда она увидела Шестую в вентиляционном люке, её лицо выказывало огромное облегчение. — Мне нужна помощь. Сегодняшний день был в основном спокойным, да и женщина больше не переживала насчёт Шестой — девочка дала понять, что сама будет приходить тогда, когда ей это понадобится, и искать её больше не надо. Почувствует голод — придёт, тем более, для неё еда точно найдется. Станет ей плохо или одиноко — её будут ждать. Главное — не попадаться другим на глаза, и тогда всё будет хорошо. — Что случилось? — Мм… И как это объяснить? У Моно мигрень, ему плохо, а она-то здоровой выглядит. Даже на ногу уже не жалуется, потому что боль почти прошла. Но Азалия же должна ей поверить, тем более, сама ведь говорила, что поможет, если это понадобится. Так пусть теперь помогает, пускай даже и не ей. А выдавать Беглеца и Моно нельзя — нет необходимости, да и их никто не видел, так что можно не раскрывать эту маленькую тайну. — Мой… моя голова болит. Сильно, — в итоге произносит она, едва не совершив ошибку от волнения. Нужно, чтобы ей поверили. Ей просто нужна таблетка. Даже не целая, а половина или четверть — они маленькие, и лекарства для взрослых будут для них слишком велики. Такая доза может оказаться смертельной. — Нужна таблетка. Азалия нахмурилась. Болит голова? Хорошо, у неё есть обезболивающие, нужно поискать, но… — Я могу присмотреть за тобой. Ты можешь остаться у меня, — предлагает она. Нет, правда, а вдруг она заболела? Нужно выходить ребёнка и убедиться, что с ним всё будет в порядке. Хотя бы одну ночь. Это ведь может быть что-то серьёзное, а не простая головная боль. — Нет. Я сама. Мне просто нужна таблетка, — настояла на своем Шестая, начиная злиться. Чёрт, быстрее, просто дай уже эту чёртову таблетку, нужно ведь возвращаться как можно скорее… — Ладно. Сейчас посмотрю, что у меня есть… Женщина подошла к шкафу, выдвигая полоску. Личные вещи и пара блистеров, маленький пузырек валерьянки на всякий случай… Хорошо. Она берёт в руки блистер с нужным лекарством и выдавливает таблетку, но не спешит протягивать её Шестой — сначала нужно поделить надвое. Дети ведь не понимают, чего и сколько им на самом деле нужно, чтобы стало легче. А любая не горькая таблетка автоматически превращается в витаминки, которые можно глотать чуть ли не горстями. Нужно разделить. Шестая раздражённо вздохнула, наблюдая за тем, как женщина делит напополам эту несчастную таблетку, но ничего не говорит, терпеливо дожидаясь, пока она закончится. И, наконец, это случилось — Азалия подходит к ней, протягивая половинку белой таблетки: — Подожди немного, я принесу тебе воды, чтобы запить, — говорит она, но сделать желаемое у неё не удается: Шестая выхватывает лекарство и закрывает крышку вентиляции, положив таблетку в карман своего дождевика. — Нужно идти. Пока! — бросает она напоследок, а затем подрывается со своего места, поспешив вернуться к мальчикам. Азалия вообще ничего не поняла. Но это было грубо. Очень грубо. Шестая довольно быстро вернулась на Склады, но вот в этот раз вентиляцию она покинула не самым лучшим образом, слишком поспешив: она добралась до кладовой, однако не подрассчитала расстояние от люка до стремянки и сорвалась, упав на больную ногу. Переборов желание выругаться, девочка встала, проверяя карманы — не выпала ли таблетка от её красивого падения или нет. Всё было на месте, так что она спокойно вышла и так же спокойно добралась до мебельного склада, перелезая через прутья двери. Нога немного поднывала, но ей повезло именно упасть на неё, а не спрыгнуть на поврежденную ступню. Оказавшись на складе, она направилась к Седьмому. Мальчик, услышав шум, снова включил фонарик, увидев приближающуюся девочку. Шестая выглядела даже немного заведенной — точно спешила вернуться как можно скорее, — и это немного успокаивало его. Значит, всё хорошо. Она нашла лекарство. Нужно просто дождаться, пока Моно проснётся, и дать ему таблетку. — Спасибо, — благодарит мальчик, уже увереннее улыбнувшись. — Ничего, — отвечает она, а затем предпринимает попытку забраться на кресло. — Давай двигайся. Посижу с тобой немного. Седьмой сначала немного опешил — а что, если Моно очнётся? Он не будет рад. А потом мальчик успокоился: ничего страшного в этом нет, тем более, она ведь помогла им. И ничего плохого нет в том, что она составит ему компанию в такой напряжённый момент. Лучше переживать это не одному, а хоть с кем-то — не так сильно боишься, да и в случае чего она сможет помочь. Он-то не имеет права оставить Моно в такое время. Когда Шестая забирается на кресло, Беглец чуть пододвигает голову Моно, подложив под неё свою руку. Пакет зашуршал, и мальчик решил проверить, не изменилось ли что-нибудь под этой своеобразной маской: он кладет ладонь на лоб и, не заметив никаких признаков жара, неосознанно нежно скользит рукой ото лба до подбородка, пальцами ласково очертив острые скулы и впалые щеки. — Не температурит, — объяснил он, краем глаза заметив, как Шестая наблюдала за этим действием. Девочка понимающе кивнула. Что ж, наступил тот самый неловкий момент, когда никто не знает, о чем поговорить. Но Седьмому было достаточно и чужого присутствия: девочка находилась рядом, и этого хватало, чтобы на душе было чуть-чуть легче. Ему хотя бы есть, на кого положиться в такой момент. Всё же, она действительно не так плоха, какой её рисовал и Моно, и его воображение. Моно-то хотя бы понять можно, но если во всё это углубляться, то легко найти и виноватых, и жертв: они оба занимают все роли сразу, и их можно как осуждать, так и жалеть. Слишком двоякая ситуация. Все слишком неоднозначно, чтобы вот так просто вешать ярлыки и относиться ко всем соответствующе. Главное, что сейчас всё нормально. Больше его ничего не волнует. Шестая же, расположившись на подлокотнике, думала о том, насколько странно всё, что сейчас происходит. Она находится рядом с Моно, однако ее это не пугало и не напрягало. Напротив… это казалось верным. Правильным. Обычным. Ему плохо, у него болит голова, и она помнит все эти моменты, когда им приходилось ждать, пока ему станет легче. Она не была нежной, как Беглец, и не была таким другом, который никогда не уйдет — она держалась на расстоянии всё время, пока он не держал её за руку, но всё равно никуда не убегала. Просто боялась оказаться слишком близко, а почему — неясно. Моно был уязвим сейчас. Беззащитен. Разумеется, Беглец не позволит навредить ему — он хороший мальчик, не обидит девочку, но она знает, что при необходимости он вступится за него и не даст причинить боль. Была ли она такой? Да, в какой-то степени. Помогла застрелить Охотника. Не бросила, пока они убегали от Учительницы. И в целом, когда нужно было, была готова помочь, протягивала руку, чтобы словить, подсаживала, когда они не доставали до ключей и рычагов. Тогда почему сейчас всё это кажется уже непозволительным и недопустимым? Даже просто помочь. Дать маленькую таблетку — даже не целую, а половину! — и она чувствует себя так странно, будто совершает ошибку и делает что-то совсем не то. Будто… ей нельзя этого делать. Будто она действительно должна оставаться жестокой и бессердечной одиночкой... — Я таким его и запомнила, — признается она спустя какое-то время. Беглец окидывает взглядом сначала её, а потом Моно. — С пакетом. Всегда с ним носился. До сих пор не знаю, зачем он это делает. Беглец медленно растягивает губы в слабой полуулыбке. — И всё-таки ты переживаешь. — Ах, конечно, — она махнула рукой. «Я никуда не уйду.» Моно слышал знакомый голос, но не видел говорящего. Где Седьмой? Куда он делался? И… где это чудовище? Темнота вокруг рассеивалась, и вскоре вдалеке показался мутный силуэт, пестрящий жёлтым и синим одновременно. Это как во сне: целостного образа не существует, ты просто чувствуешь, что происходит. Так было и сейчас, пока он бежал к чудовищу, которое что-то говорило, но настолько тихо и невнятно, что он не мог разобрать ни слова. А голосов было двое — голос Седьмого и голос Шестой, и они разговаривали о чем-то. Он не понимал ни слова из того, что они говорили. Вообще ничего. Стоило ему приблизиться к фигуре двоих детей сразу, как она исчезала, появляясь в другом месте. И снова эти непонятные разговоры, которые не достигают его ушей — он пытается, правда пытается расслышать хоть одно слово, но не получилось. Снова и снова теряясь в этой пустоте. Тьма вокруг то рассеивалась, то становилась плотной настолько, что ощущалась руками и ногами. Где, где делся Седьмой в этот раз? Куда он исчез? И что с ним случилось? Неужели они с Шестой действительно объединились, став… единым целым?.. Нет, такого быть не может. Его Седьмой не такой. Он никогда бы так не поступил, даже если и бы и виделся с ней слишком часто. Но… но почему тогда они стали одним человеком? Почему? Где его Седьмой?... И где… Шестая? Он видел, как мир вокруг приобретал черты, как пространство превращалось в знакомую ему комнату с розовым свечением. Он бежал, но уже не по пустоте, а по деревянным перекладинам, прыгал от одной к другой, забираясь всё выше. И, наконец, оказавшись достаточно высоко, он заметил Их, стоящих прямо перед открытой дверью, но спиной к нему. Нужно просто добраться до них. Нужно просто постараться успеть, пока Они не ушли. Он забегает в коридор, видя открытую дверь с ярчайшим свечением. Да. Туда ему и надо, там Седьмой… и… и Шестая тоже. Он не знает, кто конкретно там стоит, потому что их фигуры слиты воедино, но знает, что нужно просто посмотреть на лицо этого чудовища. Их глаза — вот, что отличается. Её огненный лисий взгляд и его синие глаза, полные веры в счастье и доброту. Он уже близко. Держись, Седьмой. Моно вбегает в комнату, с каждым шагом приближаясь к ним всё ближе и ближе, и, наконец, он настигает эту смешанную фигуру, сбавив темп. Он медленно подходил к Ним, но Они были безучастны. И, в конце концов, Моно оказывается рядом с фигурой, мелькающей жёлтым и синим; призрачный силуэт капюшона то появлялся, то снова исчезал, потому что два человека, закованные в одно тело, словно боролись за превосходство. — Седьмой?.. Он касается плеча, а затем резко разворачивает фигуру к себе, поднимая челку в надежде разглядеть, кому принадлежит это тело. Но глаз не было. Это было лицо их двоих одновременно, но глаз не было. Это не Шестая и не Седьмой. В ужасе мальчик одёргивает руку, потирая собственные глаза, надеясь, что ему мерещится. Открыв их вновь, он снова смотрит в лицо фигуре, но та глядела на него холодно и бесчувственно; взгляд фиолетовых глаз был обращен на него, но неосознанно. Это не он и не она. Это они. Они. Моно отходит на шаг назад, а затем снова закрывает лицо руками, не желая принимать такую реальность. Он мотает головой из стороны в сторону, трясется, а потом медленно убирает руки, поднимая голову. Они исчезли. Но теперь на него смотрели тысячи глаз — васильковые, алые, янтарные и светло-голубые, фиолетовые, серые… все возможные вариации и комбинации их слияния, и все они смотрели на него, даже не моргая. Моно попятился назад, но стоило ему сделать один шаг, как нога уперлась во что-то мягкое и скользкое. Снова в Бездне. Он снова в этом проклятом месте, где миллиарды глаз смотрят только на него, улавливая каждое его движение. Мальчик срывается с места, даже не зная, куда бежать, и пытается уйти из этого кошмара, но не может — здесь нет выхода. Это тупик. Всё. Ему негде спрятаться и некуда уйти. Обречённый, он останавливается, оглядываясь в поисках подсказки. И, конечно, натыкается на неё, хотя еще мгновение назад ничего здесь не было. Тот самый стул. Он уже знал, что ему нужно сделать. Найди сигнал. Зацепись за него. Заставь его вырвать себя из этого сгнившего места. Давай. Сделай это. Но глаза всё смотрели на него, наблюдая за каждым шагом. Моно тошнило от этого. Он был на виду у осуждающих глаз. Какие-то были хитрее, какие-то — спокойнее, но все они осуждали его, наблюдая за тщетными попытками выбраться. «И всё-таки ты переживаешь, » — смеются они. Хватит. Хватит. Пожалуйста. Остановите это. Он забирается на стул, закрывая лицо руками. Хватит, хватит, хватит. Голову пронзает невыносимая боль. ХВАТИТ! — …кажется, мне пора. Седьмой и Шестая сидели всё это время молча, успокаиваясь только за счёт присутствия друг друга, когда Моно забрыкался и зашевелился. Мальчик схватился за голову, поддевая руками пакет, и в этот момент Шестая среагировала быстрее, чем Седьмой — быстро пихнув таблетку в руку мальчику, она спрыгнула с кресла и побежала к выходу, силясь не попасться на глаза Моно. Это останется их маленьким секретом. Моно срывает с себя пакет, отшвыривая его в сторону, и резко подается вперед, плотно прижимая ладони к своим глазам. — Хватит! — выкрикивает он, а затем, тяжело задышав, медленно убирает руки, приходя в себя. Смекнув, что рядом с ним кто-то есть, он принимается наощупь искать фонарик — свет всё ещё неприятно бил в глаза, но ему нужно было убедиться, что рядом с ним Седьмой, а не Шестая или их слияние. Мальчик вырывает его из рук Беглеца и тянет друга к себе, скользнув ладонью вверх по его лбу, задирая челку, а потом светит фонариком на его лицо, сквозь боль вглядываясь в глаза. Серо-синие. Как и всегда. Это он. Его Седьмой. Моно с облегчением вздыхает, положив фонарик на место, уже обеими руками обхватив лицо Беглеца. Он чувствовал себя настолько счастливым, что хотелось разрыдаться в голос. Боже, это правда он. Он здесь. Он с ним. — Это ты, — только и может он выдавить из себя, не убирая рук. — Я, я. Всегда, — успокаивает Седьмой, давая время, чтобы тот пришёл в себя, осторожно прикоснувшись к его подрагивающим запястьям. Потребовалось время, чтобы Моно осознал всё происходящее окончательно. Голова ещё разрывалась, но теперь он хотя бы понимал, что вообще происходит. Сколько он был не в себе? Он не знает. Ничего не знает. Главное, что сейчас всё в порядке, и он снова понимает, кто рядом с ним. Разумеется, это был Беглец, а не Шестая и уж тем более они вдвоем. Моно мягко скользит ладонями к щекам Седьмого, нежно поглаживая большими пальцами. Это был отвратительный кошмар. И ведь может такое причудиться… Чтобы они стали одним целым… да это бессмысленно. Так глупо, что стыдно становится за мысли в собственной голове. — Тебе ещё плохо? Что-то болит? — отстранившись, спрашивает Беглец почти строго. — Голова. Но это ничего, — отвечает Моно, а затем убирает руки. — У меня есть лекарство. Пойдём, выпьешь таблетку и ляжем спать. Тебе станет лучше совсем скоро. Моно не волновало, откуда у него лекарство и что это вообще за таблетки. Он послушно следовал за ним до инвентарной, чтобы запить таблетку, и так же послушно забирался обратно на кресло, ложась спать. Седьмой долго гладил его по волосам, касаясь их едва ощутимо, но нежно, так, чтобы успокоить окончательно. В какой-то степени он даже признавал, что не особо хотел, чтобы тогда Моно убрал свои руки с его лица... А Моно потребовалось много времени, прежде чем боль стихла достаточно, чтобы провалиться в спокойный сон без монстров и чудовищ. Тем не менее, последней мыслью, танцующей на грани сна и бодрствования, было то, что в его кошмаре говорили глаза голосом Беглеца: «и всё-таки, ты переживаешь». Кому это было адресовано? Ему или… кому-то другому?