Нас Трое

Беглец помнит себя только с кандалами на ноге. Он очнулся уже с этим отвратительным куском металла на щиколотке, и сколько бы он ни пытался снять его, это было бесполезно — не поддается. После всех скитаний по Чреву металл ещё и покрылся коррозией, заржавев, и все попытки избавиться от этого уродливого следа Чрева ни к чему хорошему не привели. Постоянно болтается по полу, бьёт по ноге, размазывает рыжую ржавчину по коже и протирает её до крови. Каждый шаг сопровождался болью, но Седьмой привык и не жаловался. Шёл вперёд, даже бежал, когда требовалось, и всё через боль. Боль от натирания, от тяжести, от того, как тяжёлые кандалы бьют по протертой ране, раздирая её всё больше и больше. Но сегодняшнее утро дало понять, что у всего есть свои лимиты. Беглец слез с кресла, наступив на утяжеленную кандалами ногу, и почувствовал резкую боль. Сдавленно зашипев, он приподнял ногу, держась за кресло в качестве опоры, и попытался поднять кандалы или хотя бы сместить их не на рану. Не получилось — прорезав кожу до мяса, кандал за ночь прирос к образовавшейся корочке. И теперь любое движение, даже самое незначительное, вызывало дичайшую боль — нарывало. Он не мог ходить. Моно проснулся в одно время с ним, но так как Беглец спустился раньше, мальчик решил дождаться, пока тот отойдет, чтобы так же слезть с кресла. Но Седьмой замешкался, и это вызывало лёгкое недоумение. Достав фонарик из кармана, включает его и направляет свет на Беглеца, наконец, замечая, что тот наступает только на одну ногу. — Что случилось? Пятый спрыгивает на пол, посветив уже на ногу. Присев рядом, он осторожно оглядел рану и кандалы — да, он замечал этот неприятный элемент его образа, но не решался заговорить, потому что считал это слишком личной темой. Он всё равно ничем бы помочь не смог — сил, чтобы разорвать кандалы, у него не хватит, а его способности ориентированы точно не на это. Нужно было раньше обратить внимание на то, что у Беглеца была странная походка. Это не его особенность, это не мило, ничего подобного. Он хромал, потому что ему постоянно было больно. — Просто болит, — объясняет Беглец очень коротко. — Забирайся обратно. Сможешь сам? — Да. Моно напряженно вздыхает. Снова оказавшись на кресле, он аккуратно сгибает его ногу в колене, пододвигая ближе к себе ступню. Да, дела действительно плохи — от такой раны может даже шрам остаться. Он и останется, но это не страшно. Страшно то, что это может закончиться заражением крови, потому что металл заржавел и местами даже облез. А тут открытая рана, натертая этими самыми грязными кандалами, и с этим нужно что-то делать. Немедленно. Прикоснувшись к кандалам, Моно хотел было их приподнять, как послышалось болезненное шипение — повторил ошибку Беглеца. Теперь понятно. Нужно сначала размочить рану, а потом осторожно поднять кандалы, и уже после этого нужно обернуть рану чем-то, чтобы она могла зажить, а не растиралась больше. Только что можно использовать в качестве перевязки? Хотя… — Смотри, что нужно сделать. Сейчас мы его даже не поднимем — к нему присохла корка. Я найду какую-нибудь тряпку и намочу её, потом приложу к ноге. Будет немного больно, но так надо. Мы зато потом сможем его приподнять, — говорит Моно, глядя в глаза Беглецу. Мальчик выглядел виноватым. — Где ты тут что-нибудь найдешь? Это нужно идти наверх. Я потерплю, — упрямо и слегка виновато возразил Беглец. Моно вновь скептически вздохнул. На самом деле, если задуматься, то так оно и было. Всё, что могло бы им пригодиться, находилось наверху — здесь же, на Складах, было только то, что не требовалось наверху особо сильно. Запасной уборочный инвентарь, склады и кладовые помещения, которым попросту нечего делать на палубах, где располагались жилые каюты и прочие помещения. Да и Моно плохо знает местность — что-то он действительно перестал заниматься составлением карты, вместо этого задыхаясь от нежности и ревнуя к Шестой, которая… Подарила Беглецу платок. Точно! — Как твоя рука? Если она зажила, мы можем использовать платок. Хотя бы чтобы размочить корку, — произносит Моно. Седьмой кивает, задирая рукав толстовки, и протягивает ему руку, чтобы он развязал узел и размотал ткань. Пятый развязывает его, медленно разворачивая лоскут слой за слоем, ближе к последним делая это ещё и максимально аккуратно — мало ли там тоже корка какая, он же просто сорвет всё. Но всё было в порядке. Укус не до конца зажил, конечно, но уже не было опасности сорвать часть кожи неосторожным движением. Значит, у него хотя бы есть ткань для первой половины дела. — Хорошо. Тогда я сейчас пойду, намочу её, а потом вернусь. Подожди немного, я очень быстро, — положив лоскут в карман, выдает Моно. Мальчик слезает с кресла, оставляя Беглеца одного на складе. За пару минут с ним ничего не случится. Просто ему лучше не двигаться вообще, чем раздражать рану ещё сильнее. Это ведь серьёзно и, наверное, дико больно. Пусть немного посидит пока что, а Моно со всем разберётся. Всё будет хорошо. Он спешит к инвентарной, едва не наступая на осколки из-за спешки. Забравшись наверх, Пятый щедро смачивает ткань, а потом выжимает — излишки влаги тоже не сделают ничего хорошего, да и вода холодная. Нужно быть очень осторожным сейчас, чтобы нигде не облажаться. Возвращается он очень быстро, и так же быстро забирается к Беглецу на кресло, сжав губы в тонкую полоску, когда пришло время накладывать ткань на больное место. Сейчас будет холодно, может, даже немного больно… но это необходимо. Ему просто нужно будет найти где-нибудь здесь ещё какой кусок ткани, а потом обернуть им рану, и этого будет достаточно, чтобы Беглец хотя бы смог ходить. Как он вообще это проглядел? Это же действительно серьёзная травма. Скорее всего, даже останется шрам — уродливое напоминание о том, что с ним произошло. Это так несправедливо и жестоко, что Моно незаметно для себя злится. — Потерпи немного. Сейчас будет холодно… Седьмой привык к боли. В самом деле. Он с этими кандалами, считай, с самого своего второго рождения — пробуждения на Чреве. Сначала это не вызывало неудобств и проблем. Потом начало болеть от тяжести. Потом начало натирать, от влаги металл заржавел, где-то осыпался, стал шероховатым и острым. И теперь кандалы протерли кожу до крови, а никто из них этого не заметил. На самом деле, он не хотел вообще как-либо вынуждать Моно помогать ему с этим. Это просто не его проблемы, даже если он весь из себя такой заботливый и ответственный. Нежный и ласковый. У него в такие моменты появлялось чувство, будто он действительно зависит от Моно, как неспособный за себя постоять ребёнок — о нем заботятся, ухаживают за ним, присматривают. И даже сейчас Пятый прикладывал мокрую ткань с такой осторожностью, будто мельчайшая ошибка будет стоить им обоим жизни. Но это просто рана. Такая мелочь… — Так. Я сейчас поищу что-нибудь, а ты посиди здесь, ладно? Я приду очень скоро, не переживай, — слабо улыбнувшись, говорит ему Моно. Беглец кивает. — Спасибо. Но этого будет достаточно. Не надо подвергать себя опасности из-за этого… — возражает он. — Нет. Мы разберёмся с этим сейчас, чтобы потом такого не повторилось. Зато у тебя не будет болеть нога. Беглец… не смог возразить. Подвергать Моно опасности не хотелось, но он знал, что упрямство Моно — такая же по величине сила, как и его способность манипулировать. Они одинаковы в этом, и при желании Моно может отвергнуть его попытки убедить в чем-либо. Ревность и чужое состояние — вещи настолько разные, что даже глупо пытаться разубедить его в надобности искать эту несчастную тряпку. Моно слишком внимателен и принципиален, когда дело касается самочувствия и безопасности Беглеца. И он слишком хорошо это понимал, чтобы спорить. — Возвращайся скорее, — всё, о чем мог попросить Седьмой в итоге, прежде чем Моно покинул склад, снова оставляя его в полном одиночестве. Хоть бы ничего не случилось... Моно не знал, что делать. Точнее, он не знал, где можно найти сухую чистую ткань, особенно на Складах, но сделать это надо было, тем более в ближайшее время. И ведь у Шестой же наверняка остался второй кусок того платка — на Беглеце был разорванный лоскут, значит, остатки у неё. И даже не отдала. Наверное, ищет повод для встречи, вот и держит вещи при себе. Хитрая какая. Заглядывая в инвентарную, он не замечает ничего подходящего — ещё в прошлый раз он отметил, что здесь нет никаких тряпок, а только бумажные салфетки. Можно было бы взять и размочить их, а ту ткань использовать в качестве перевязки, но он слишком поздно задумался об этом. Та ткань уже мокрая, её нужно высушить. Здесь ведь много помещений, имеющих самое разное предназначение — от кладовой и до прачечных. Нужно просто найти нужную дверь и понадеяться, что она не заперта… Ох, и ведь с этим ему действительно везёт: выбрав дверь наугад, он прыгает на ручку, цепляясь руками, и она поддается, медленно открываясь. Мальчик отпускает ручку и проходит внутрь, фонариком освещая себе дорогу. Судя по всему, это была либо прачечная, либо сушильная. Может, даже всё вместе — Моно не разбирался в такой технике, да и внешне машинки не отличались. Но зато тут точно есть то, что можно порвать и использовать в качестве бинта. Он проходит вглубь, торопливо зашагав по полу, выискивая взглядом что-нибудь подходящее. Помещение представляло собой комнату средних размеров, по одной стороне которой находились стиральные либо сушильные машинки, а с другой стороны — столы, видимо, для глажки. Сейчас они были завалены небрежно наваленными тряпками — либо это шторы, либо постельное белье, либо что угодно ещё. Может, скатерти. Его это всё равно не волновало. Под одним из столов были оставлены низкие корзины с таким же тряпьем, и уже это можно было использовать в качестве перевязки. Нужно просто найти податливую ткань и разорвать её, а потом — вернуться к Беглецу и замотать ему ногу… Он почти справился, и на это у него ушло всего несколько минут, а Седьмой так не хотел, чтобы он уходил. Волновался, видимо. Ну-с, Моно докажет ему, что он точно со всем справится. Он сильный. И он может защитить его. Добравшись до одной из корзин, Пятый принялся искать что-нибудь подходящее: одной рукой держал фонарик, а другой доставал вещи одну за другой, кидая на пол, даже не заботясь о том, что наводит беспорядок. Как найдет необходимое — уберёт всё обратно, чтобы никто ничего не заметил, а сейчас всё равно. И вот, наконец, ему попадается простая белая наволочка. Слабый шов, да и кое-где уже порвана — идеальный вариант. Он дорывает её окончательно, оторвав себе лоскут необходимого размера, и кладет его в карман, собирая вещи назад в корзину. Неаккуратно выходит — всё было сложено, пока он это не испортил, значит, вещи уже выстираны, высушены и выглажены, а он чужие труды испортил. Ну, ничего страшного. Переживут. Закончив, он наконец-то решает покинуть помещение и вернуться к Беглецу. Выйдя из-за стола, он заспешил к двери, очень запоздало услышав приближающиеся шаги и скрип двери. Попался... Попался! Свет включается, больно ударив по глазам, и он в ужасе обнаруживает возле двери молодого парня. Срываясь со своего места, мальчик забегает обратно за стол. Убежище не самое лучшее, но ничего другого найти не получится — здесь слишком мало мебели и тем более мест, где его будет не видно. Зашедшим был Майк, и он, по правде говоря, растерялся. Лёгкий укол испуга пронесся по всему телу, когда он увидел ребёнка, но парень быстро взял себя в руки, не желая паниковать. Итак… здесь ребёнок, и это точно не Шестая — девочка носила дождевик, притом яркий, и она уже знала его, так что не убежала бы. Этот, кажется, был одет в пальто и какой-то пакет на голове (это вообще что за мода?), да и доверием к нему он не обладал. Хорошо... Что он должен делать? Майк не был готов к встрече и даже не проигрывал в голове подобные сценарии — а зачем? Он был уверен, что на борту только Шестая, но, как оказалась, тут есть ещё ребёнок… а, быть может, их вовсе несколько. Только где они все скрывались это время? Прошел-то не день и не два, а больше двух недель, и если тут несколько детей, то они скрываются очень хорошо. Шестая была диковатой и осторожной, немногословной, отвечала всегда холодно и очень коротко, но даже она далеко не сразу попалась Азалии на глаза. И ему казалось, что она как раз-таки настолько осторожный ребёнок, что её бы никто и не заметил до самого конца, если бы не случайность. Но, видимо, есть более скрытные дети. Парень не знал, как ему поступить, но понимал, что сейчас нужно отбросить в сторону свой талант косячить и совершать ошибки. Дело серьёзное, да. Ему нужно что-то предпринять прямо сейчас, но он просто не знает, что. Пойти и выловить ребенка? Да, это возможно, даже будет легко, но надо ли? Бедные перепуганные дети, лишенные какого-либо доверия к взрослым… через что им пришлось пройти — это другой вопрос. И он, будучи взрослым парнем, искренне не хотел знать на этот самый вопрос ответ, потому что знал, что происходило что-то ужасное. Он тихо вздыхает, а затем подходит к другому столу, присаживаясь на него. Давай попробуем быть взрослым. — Я тебя вижу, — говорит он, силясь звучать как можно более доверительно и мягко, чтобы не спугнуть. Моно лишь подошел ближе к стене, прячась за корзиной с бельем. — Но я не подойду к тебе, можешь не переживать. Ладно, и что дальше? Он начал говорить, как это делала Азалия, только без ласки в голосе и нежных обещаний помочь. Он не мог взять ребёнка и отнести к себе. Тот тоже этого не хочет, и ему это вряд ли надо. Он достаточно самостоятельный, если протянул так долго незамеченным, и помощь взрослого ему не нужна. По факту, всем детям нужны взрослые, которые будут их опекать и проявлять заботу, но это — явно другой случай. Такие дети лучше перегрызут своему мнимому врагу горло, чем примут предложенную помощь. — Я не буду пытаться достать тебя. И уговаривать пойти со мной тоже не буду. Давай, продолжай. Договаривайся. — Я знаю, что ты мне не доверяешь, и у тебя есть свои причины на это. С тобой обошлись плохо. Ты пережил многое. И я не могу просить тебя доверять мне. Тогда чего он добивается? Майк ведь… шёл сюда, чтобы догладить высушенное белье, а наткнулся на ребёнка, и теперь ему нужно было сделать что? Подружиться? Не выйдет. Забрать с собой? Бессмысленно. Тогда что он хочет сделать? Майк и сам не знал. Скорее всего, он просто хотел перестать быть угрозой. Не стать другом, так хотя бы перестать быть врагом — он ведь неплохой, правда. И Шестая дала ему шанс, пусть и через шуточные оскорбления. — Но я не наврежу тебе. Никак, — он пожал плечами. — Я не самый ответственный парень, да и в целом я не на своем месте. Я просто хочу быть полезным. Помогать тебе вряд ли нужно, но всё же хочу дать тебе понять, что если это понадобится, я постараюсь. Действительно постараюсь помочь. Моно слушал. Внимательно слушал, но только потому, что ждал какого-либо действия или подвоха. Парень, конечно, действительно не казался внушающим хоть какую-то опасность, но это не значило, что он был обязан проникнуться к нему доверием. У него есть дела поважнее, чем давать какие-то мнимые шансы взрослым, которые и так чудовища. Ему… нужно думать о Беглеце. О том, как он там. Что, если этот парень — не единственный взрослый, находящийся на Складах? Седьмой тогда в опасности. И ему нужно как можно быстрее добраться до него, чтобы убедиться, что всё в порядке. Только как пройти через него? Как? — Слушай, приятель, — снова подает голос Майк. — Я знаю, что ты мне не доверяешь. И я не буду заставлять тебя делать это. Просто… выйди. Покажись мне. И я сразу уйду, чтобы ты мог спрятаться. Я не буду тебя искать — у меня есть работа, которую я должен делать. А если ты не захочешь выходить, то я попытаюсь ещё какое-то время договориться с тобой, но всё равно уйду. Я не враг тебе, даже если и не друг. Вот что я пытаюсь сказать. Моно думает. Он… не знает, что предпринять. У него есть выбор, притом, по словам парня, в обоих случаях именно он и окажется в выигрыше — его так или иначе оставят в покое. Нет никаких гарантий, что так и произойдет, но у него тоже нет времени думать. Ему нужно как можно быстрее вернуться к Беглецу и обезопасить его. Если тут этот парень, то что ему мешает привести сюда кого-то из других взрослых? Он не обязан быть здесь один. Могут быть и другие и, чёрт, они могут пойти на их склад. К Седьмому. Навредить ему. Что ему делать? Моно растерялся. Самый оптимальный вариант — избавиться от него. Но… что бы на его месте сделал Седьмой, окажись он в такой ситуации? Не то чтобы в нем проснулась жалость и человечность, просто… Беглец не одобрил бы такое. Он был против того, чтобы Моно вредил Шестой, не говоря уже о вполне себе убедительно разговаривающих взрослых. Так что ему делать? Как поступать? По сути, самый простой выход — это показаться человеку. Зачем — он не знает. Парень хочет увидеть ребёнка, но он ведь уже видел его. Или суть в том, чтобы разглядеть? Найти в нем что-то? Или это такая проверка? Нужно убедиться, что он послушается его, будет хорошим? Моно не знает. Но, возможно, Беглец бы выполнил просьбу. И при хорошем раскладе дел уже мог бы покинуть это помещение, возвращаясь на склад. Мальчик не доверяет ему, нисколько. Даже спокойный тон и выражение его лица не гарантируют безопасности. Он может навредить ему. Если захочет, разумеется. И Моно нисколько в этом не сомневается. Но у него нет времени, чтобы думать, нет возможности использовать силы незаметно, не привлекая внимание других взрослых и не расстраивая Беглеца. И ему нужно вернуться. Нужно перевязать ногу. Беглец же даже не сможет убежать… Он встает, осторожно выглядывая из-за стола. Майк внимательно провожал взглядом каждый его шаг до тех пор, пока ребёнок полностью не вышел, не подходя ближе. Сам же парень на это одобрительно кивнул, затем добродушно улыбаясь. — Спасибо. Отлично. Это его маленькая победа. Ребёнок послушал его, и для этого не пришлось превращаться в Азалию — Майк бы такое просто не осилил. Он не ласковый и не нежный, не такой умный, не так любит детей. Для него они вообще всегда были существами, которым многое прощалось, и которых никогда нельзя обижать. Смешные, маленькие люди. Вот, кто такие эти самые дети. — Интересный у тебя образ, — между тем подмечает он. — Не видел, чтобы пакеты носили вместо шляп. Моно на это не реагирует. Майк вспоминает о своих словах, соображая, что единственной причиной, по которой ребёнок вышел, было именно обещание позволить ему уйти. Ладно. Слова нужно держать, обещанное — выполнять. Детские правила, и потому их нужно соблюдать и уважать, когда перед тобой ребёнок. — Я уйду. Поднимусь на две минуты, а потом вернусь сюда, в эту же комнату. Мне нужно работать. Искать тебя я не стану, — предупреждает он. — И здесь, кроме меня, никого не будет сегодня. Так что ты можешь прятаться, где хочешь. Уже после этого он встает со стола; в этот момент Пятый инстинктивно подается назад, боясь, что парень подойдет к нему, но всё обошлось. Майк действительно просто вышел из помещения, позволяя Моно спокойно вернуться туда, откуда он пришел. И мальчик, отсчитав несколько секунд, выбегает оттуда, заспешив вернуться на склад как можно быстрее. Нужно перевязать ногу, чтобы Беглец хотя бы мог ходить, если человек решит нарушить данное им же слово и примется искать его. Нужно спешить. Сердце колотилось, как ненормальное, когда он перешагивал прутья двери, но это ничего страшного. Он даже не объясняет ничего встревоженному Беглецу — ни слова не говорит, забравшись на кресло, пока снимает мокрую ткань и пытается как можно нежнее поднять кандалы. Седьмой знает, что что-то случилось. Возможно, он слышал чужие шаги и голос, но был не в состоянии сдвинуться с места. И Моно, по правде говоря, не простил бы себя, если бы Беглец все-таки решил до него дойти. Он осторожно вытирает рану, стараясь очистить её от грязи. Нужно найти, чем можно обработать этот беспорядок, если они не хотят дойти до воспаления и тем более гангрены. — Подержи немного, — просит Моно. И Беглец держит кандалы, крепко стиснув зубы, лишь бы не издать ни звука, пока его спутник осторожно накрывает рану тканью и оборачивает её пару раз, поднимаясь к щиколотке, завязывая там узел. И уже после этого кандалы вернулись на свое место, но хотя бы не причиняя столько боли, как раньше. Нужно было сделать это с самого начала. Тогда бы не было ни раны, ни тем более боли. Всё с ним было бы нормально... После этого они лишь обменялись взглядами: Седьмой — непонимающим, Моно же — виноватым. За недосказанность и невнимательность. И за то, что он такой безнадёжный друг.

***

Для Майка встреча с ребёнком была по-своему важным событием: дело не в том, что они увиделись, и у него получилось выманить его хотя бы на несколько мгновений. А в том, что из-за этого ему пришлось моментально стать решительным и серьёзным, как и полагается взрослым. Всю свою жизнь он был довольно ветреным: в школе не воспринимал всерьёз большую часть своего окружения, ограничиваясь узким кругом друзей-единомышленников. В училище столкнулся с реальностью, представляющей собой мешанину из самых разных людей, и всё равно найти что-то подходящее себе не смог. Заводил друзей, играл во дворе на гитаре старые песни, отказывался от встреч и всё искал, искал и искал себя или хотя бы что-то, способное помочь ему добиться этого. Достаточно было оказаться в стрессовой ситуации одному, чтобы осознать всю ответственность за каждое свое слово и каждый свой шаг. Всё в его руках — вот, что ему следовало было понять, чтобы наконец-то начать действовать. Заговорить с ребёнком. Перестать играть роль человека, которым он не является, и настоять уже на своем. Завершая работу на сегодня, он собирается с мыслями и снова направляется к ходовому мостику, зная, что сегодня вахту несёт тот самый штурман, который показывал ему консоль. Ему нужно поговорить с ним, попытаться договориться, чтобы наконец-то попробовать перейти к нему. Не факт, что что-то получится, но важно хотя бы попытаться. Если он и дальше будет молча продолжать то, что происходит сейчас, ничего не изменится. А уже пора. Время на исходе. И это его последний шанс. Погода была хорошей. С самого утра солнечно и тепло, качки прекратились, всё пришло в полную норму. Если бы не та стычка с ребёнком, Майк бы назвал этот день самым нормальным из всех, что он уже пережил на борту этого корабля. Не то чтобы его это расстроило или огорчило; напротив, это был воодушевляющий переломный момент, когда ему пришлось повзрослеть ради кого-то. В мелочи, сущей мелочи, но повзрослеть. Майк сделал это, и у него все получилось. Будучи довольно отстраненным всю свою жизнь, он только сейчас ощутил то, что называют ответственностью. Только сейчас. — День добрый, — здоровается он, без стука заходя в мостик. — Да-да, — отвечает ему парень. Когда Майк проходит вглубь, парень ставит бинокль обратно на консоль, до этого, видимо, высматривая что-то за бесконечной чередой волн. Ещё слишком рано, чтобы высматривать сушу. Или он интересовался облаками — мало ли опять гроза? — Что, хочешь продолжить экскурсию? Показывать уже нечего, тут только работать пытаться, — начинает штурман разговор сам, попадая в самое яблочко с первой попытки догадаться об истинной причине визита Майка. — Ну, мне это подойдет. Не откажусь. — Тогда вообще прекрасно. Только смотри, какое дело... Моя вахта заканчивается через пару часов, потом меня сменяют. А завтра я уже в ночь. Если тебе это подойдет, то можем попробовать. Я тогда могу поговорить с капитаном насчёт тебя. Поспрашиваю, что тут вообще происходит, — предлагает штурман. А почему и нет? Это было бы здорово, надо сказать. Конечно, перспектива быть на виду ещё и у капитана его не сильно радует — это волнительно, учитывая его детский восторг от этой должности, — но если уж взялся за дело, то его нужно выполнить на совесть. Завоевать расположение и доверие, а дальше уже будет видно, что нужно делать и как лучше поступить. Главное, что начало уже проложено, и тут есть люди, которых беспокоит ситуация, в которой он оказался. Ему помогут. И могли бы помочь с самого начала, если бы он сразу сказал об этом. — Если всё будет нормально, я могу до самого конца оставаться здесь? То есть, не как проводник, а как… штурман? Парень пожимает плечами. — Зависит от того, захочешь ли ты этого. Если понравится, то милости прошу — мне даже проще будет, — признается он. — Могу даже на ручное перевести, чтобы ты немного поигрался. Особо в море не разгуляешься, конечно, но хотя бы попробуешь повернуть корабль. Это, знаешь, всё становится гораздо проще, когда начинаешь это делать. Хотя бы один раз — и потом всё совсем по-другому ощущается. Перестаешь бояться, что накосячишь. — Я много косячил даже когда был на попечении у Азалии… — А знаешь, почему? Потому что не хотел делать это. Я тоже спустя рукава работаю, если мне это не нравится. В этом… есть доля смысла. Если подумать, при всем своем желании быть полезным, Майк никогда не выкладывался на все сто, всегда действовал только в пределах собственной зоны комфорта. Почему так? Не видел смысла стараться. Азалия делала это уже на автомате, потому что знала, как нужно поступать, и ей хотелось продолжать в том же духе. Виола из кожи вон лезла, потому что у неё есть какие-то свои цели. А он выполнял работу весьма посредственно, а потом, когда от него стали требовать всё большей и большей внимательности и сосредоточенности, он стал работать только хуже. Потому что приходилось переступать через себя ради того, что этого не стоило. — Короче, смотри, какой у нас будет план действий. Я после смены отмечусь и зайду к капитану, если он сам не придет. Немного поговорим, потом будем решать, что с тобой делать. А завтра вечером ты в любом случае придешь сюда. — Понял. — Отлично. Штурман кивает, подтверждая свои слова, а потом достает из кармана пачку сигарет, вытягивая одну. Майк неодобрительно отворачивается, но ничего не говорит. Курить вредно и плохо, а ещё очень грубо, когда в твоей компании кто-то некурящий, а вы находитесь в замкнутом пространстве. Но ладно. Потерпит, если за это ему дадут штурвал. — Если хочешь, можешь сегодня посмотреть, как я работаю. Тогда завтра будет проще. Может, даже разрешат сделать отметку в журнале от твоего имени, а не от моего. — Было бы здорово, — с лёгкой улыбкой соглашается парень. И последующие несколько часов прошли действительно хорошо. Даже если ему не приходилось прикасаться к консоли, как и штурману, всё было просто замечательно. Наверное, за все прошедшее время это был первый раз, когда он действительно ощущал себя на своем месте, а не какой-то подозрительной ошибкой. Бортпроводник — это прекрасное звание для того, кто этого хочет, но не для того, кто делает это через силу, искренне не понимая, какого чёрта вообще здесь находится. Многие отрабатывают не по полученной профессии и не жалуются. Но он был не такой — он в равной степени отстранен от окружающего мира и амбициозен, потому что держит в голове только то, что ему действительно важно. Ему просто нужно было решиться действовать — и все сразу бы изменилось. Он понял это поздно, но хорошо, что не слишком. У него есть ещё две недели, чтобы показать себя. Четырнадцать дней. Этого хватит. После посиделок в ходовом мостике Майк наконец-то решает зайти к Азалии, чтобы рассказать о ребёнке. Сразу и сходу он не рассказал об этой встрече намеренно: не нужно, чтобы она его искала, нет. Он же пообещал ему, дал слово. А Азалия — тот человек, который потратит все свои силы, чтобы уберечь того, что по своей сущности беззащитен и невинен, даже если поступки говорят об обратном. Майк слишком хорошо понимал, что дети могут быть самостоятельнее взрослых. Азалия это понимала, но не принимала, испытывая даже к совсем одичавшей Шестой сугубо материнские чувства. Так что бы изменилось, если бы она узнала о другом ребёнке? Верно. Ничего. Постучавшись, он дожидается её ответа. Очевидно, что она в своей каюте — наверху её нет, внизу работал только он. Значит, опять с бумажками носится. Только разве это обязанности бортпроводника? Он не знает, много ли отличий в обязанностях старшего и младших проводников, но тем лучше — меньше будет возмущаться. — Кто? — доносится строгий голос женщины, но шагов не слышно — не хочет отвечать. Либо устала, либо с Шестой. Одно из двух. — Майк. — Минутку. Значит, всё-таки с Шестой. С ней у него тоже состоится непростой разговор — она не говорила о других детях, но уж точно должна быть в курсе, кто здесь находится и сколько конкретно тут детей. Не может быть такого, чтобы она не знала, что тут ещё кто-то есть. Просто нет. Она не так проста, как кажется: много молчит, говорит только то, что считает нужным, не выдает свое местонахождение и приходит только тогда, когда ей что-то надо. Она умная, очень умная для ребёнка. Дверь открывается. Азалия отходит в сторону, Майк заходит в каюту, а девочка сидит на своем привычном месте — на краю стола, свесив ноги вниз, слегка болтая ими. Сейчас она выглядит почти как нормальный ребёнок, даже капюшон сняла, чтобы было видно лицо, только вот на самом деле она далеко не простая. Не обычный ребёнок, не нормальный ребёнок, а дикая, способная за себя постоять девочка. Если он — ребёнок в теле взрослого, то все эти дети — взрослые в детских телах. Возможно, в глубине души, Майк даже испытывал к ней уважение. Он бы на её месте вряд ли бы справился, наверное. — Забежала недавно. Проголодалась, — объяснила Азалия, запирая за парнем дверь. Шестая безынтересно на него уставилась, кивая вместо приветствия. — Ну, здравствуй, — заговорил он с ней. Впервые обратился напрямую, а не просто упомянул её или прокомментировал сказанное ей же. Азалия обращает на это внимание, заинтересованным взглядом окинув парня, но ничего не произносит, вместо этого присаживаясь на кровать, как и всегда. Шестая более осмысленно взглянула на Майка. Что-то тут не так. — Ну и как вы тут? — спрашивает он, проходя к стулу и присаживаясь. Шестая поворачивается в сторону Азалии — пусть она отвечает. — Как «как»? Обычно, — звучит в ответ. — Вот отчёт сдала за неделю. А в остальном и сам знаешь — нормально всё. — А я вот встретился с кое-кем... любопытным, — говоря это, Майк пристально смотрит на Шестую. Та, слабо понимая намёк, немного напрягается, перекручивая в голове все варианты, связанные с ней — может, где оставила после себя бардак и её заметили? Мало ли что случилось. Но в итоге всё оказывается ещё хуже. — Ребёнок. Наверное, мальчик, но не могу сказать точно — на голове почему-то пакет носит. — Что? Азалия реагирует быстрее Шестой. Девочка же, понимая, о ком идёт речь, лишь опускает взгляд на пол. — И когда? Давно? — принялась осыпать его вопросами женщина. — Где он находится? — Еще утром… — И ты ничего не сказал?! Парень устало вздыхает. Главное — настоять на своем, не сломаться под грузом осуждающего взгляда Азалии. Ох, она была очень зла на него в данный момент. Это ведь ещё более серьёзное дело: одного ребёнка укрыть легко, а двух — тяжелее. А если их ещё больше? Что тогда делать? И как им помочь? — А смысл? Не хочет он, чтобы ему помогали, — со вздохом объясняет Майк. — И дергать его не надо. Справится сам, если так долго и без нас хорошо прожил. — Боже, ты себя слышишь вообще? Это же… это просто ребёнок, ему НУЖНО помочь! Он сам ведь не поймет и не попросит. Как ты этого не понимаешь?.. — качнула головой Азалия, ошеломленно приподняв брови. Шестая с этим не согласна. Моно — не простой ребёнок, и помощь ему не нужна. Нельзя вообще связываться с ним, тем более взрослым. Он и её к себе не подпустит, а старших так тем более. Более того, действительно лучшим решением для всех было бы просто оставить его в покое, а еще лучше — забыть о встрече вовсе. — Нет, нет. Ему ничего не надо, — возражает Шестая, поднимая, наконец, взгляд. Бинго. В своих предположениях Майк не ошибся. И Шестая буквально чувствует, что он так думает — он едва заметно кивнул сам себе. Вот же подлец… так подставил… — Ты знаешь его, — говорит парень ей. Медные глаза девочки потемнели. — Да, знаю, — даже не отрицает Шестая. — Это Моно. Почему у детей такие странные имена? Это просто числовой порядок. Как… нумерация, будто они и не дети, не люди, а просто какой-то товар. Гадко... — Это твой друг? — интересуется Азалия. Шестая пожимает плечами, не зная, как ответить. — Хорошо. Это — единственный, кто тут находится? Шестой некомфортно. Она сжимает край стола руками, ощущая себя загнанным в угол зверем. Она не должна вообще ничего говорить про них. Но Моно ведь сам попался, верно? Если она просто назовет его имя, ничего страшного не произойдет. Более того, не факт, что Майк не узнал его имя самостоятельно. Она ведь не сказала, где они находятся и всё прочее. Просто нет смысла врать, если они уже практически на виду у Майка с Азалией. Да и ничего они ведь им не сделают. Наверное, будет даже лучше, если они будут в курсе, кто такие Моно и Беглец. Не обязательно знать, где они и на что способны. Просто будут иметь в виду, что тут есть ещё два ребенка, которых ни в коем случае нельзя трогать. Моно не разрешит прикоснуться к Беглецу, о нет. Ни за что. И за себя уж точно сможет постоять. — Нет. Шестая не хочет отвечать, но и соврать так же не может — это ей боком обернётся, когда откроется правда. Если заметили Моно, то рано или поздно на глаза попадется и Беглец. Это лишь вопрос времени, не более того. Не то чтобы она старалась сохранить доверие взрослых… просто ей действительно хотелось избежать всяческих проблем до их возникновения. Чёртов Майк. Реально подставил так, что аж злость берёт. Она не должна думать о том, как скрыть сам факт существования мальчиков, но уже и поздно. Ей нужно рассказать то, что не покажется Моно непозволительной для других информацией. — Тогда сколько вас? — Нас трое. Она, Моно и Беглец. Трое детей, прячущихся в тенях корабля, пытающихся просто дойти живыми до самого конца. Такая своеобразная компания, каждый участник которой отличается по своему: она, грубая и нелюдимая, Моно, обладающий нечеловеческой силой, и Седьмой — связующее звено, знающий мысли каждого, кого встречает на своем пути. Странная, но команда, даже если они в какой-то степени порознь. Можно даже сказать, они вместе в равной степени, как и по раздельности. Просто только друг на друга они могут положиться. У них нет никого другого, на кого можно положиться, не ожидая удара. — Так кто такой Моно? Это твой друг или нет? — переспрашивает Азалия. Шестая напряженно выдыхает. — Это друг моего друга, — только так смогла описать их связь девочка. Признаться в своем проступке она не могла и не хотела: это не касается никого, кроме них двоих, и знать об этом не обязательно. Да, они в ссоре, и, возможно, никогда не помирятся, но это только их дело. Даже не Беглеца — он сам в это не лезет, пусть и выказывает желание помирить. — А как зовут твоего друга? — интересуется уже Майк. Шестая отрицательно мотает головой. — Я не буду больше ничего рассказывать, — объявила она. — Ты боишься чего-то? — Нет. Я не боюсь. — Тогда почему не можешь просто назвать имя? — Потому что. Понятно. Майк кивает, не собираясь дальше ворошить эту тему — со временем сама расскажет. Может, не знает она имени или не помнит, или вовсе они не друзья… Или мельком видела… Хотя, нет. Она на врушку не похожа — да, запуганная, да, одичавшая, но она не врала им ни в чем. Значит, есть какая-то причина, по которой она немногословна. Возможно, потом всё прояснится. Нужно просто ждать, пока она откроется достаточно, чтобы заговорить ещё и об этом. Сама же Шестая попросту не хочет говорить больше, чем надо. Знают про Моно — вина Моно, не её. Беглеца не видели, так что и говорить о нём она не станет. И вообще, она не должна была даже называть его имя. Произносить его так странно, просто… Одно соприкосновение губ, удар языка о нёбо, а чувств столько, будто она снова отпускает его руку, раз за разом, столько, сколько и называет это чёртово имя... Это всё Майк устроил. Ему за это отвечать. Шестая опускает глаза вниз, натыкаясь на белые кроссовки. Насколько она поняла, ему нельзя надевать их, потому что тут какие-то стандарты внешнего вида, запрещающие конкретно этот элемент образа. Если уж он решил подставить её, то она подставит его. Пусть потом думает, прежде чем рассказывать о том, что его никак не касается. — …он в кроссовках, — тихо произносит она, с вызовом глядя ему в глаза. Майк даже не сразу понимает, в чем дело, но зато мгновенно реагирует Азалия, сразу принимая сторону ребёнка. Да, это не так важно, как другие дети, но в этом есть какой-то свой смысл. Если это хоть немного, но объединит их, добавит доверия в этот странный коктейль чувств и эмоций, то оно того стоит. — Майк! — восклицает Азалия. Шестая ехидно ухмыляется, даже не скрывая этого от парня, который вообще не понял, в чем опять провинился. Это она ему так отомстила? Вот же зараза… — Тебе сколько раз говорили про это?! — Да блин, это же мелочи, ну… — попытался отмахнуться он. — Если тебе продолжают говорить про это, то, наверное, не мелочи! Шестая тихо смеется, радуясь своей маленькой пакости. Пусть получает. Зато меньше болтать будет, придурок.