Нас Трое

      Просыпаются мальчики очень рано, но никого это пробуждение не расстроило: после всех ссор и разборок они впервые за долгое время проснулись так же, как и до этого — тесно друг к другу, обнимаясь, потому что так тепло. Ну и ещё потому, что приятно ощущать присутствие кого-то важного и дорогого.       Моно даже допустил мысль, что всё вернулось на круги своя. — Доброе утро, — первым заговорил Беглец, привстав на локтях. — А разве уже утро? — отвечает ему Моно. Седьмой склоняет голову набок, игриво щуря серо-синие глаза. — Не знаю, — пожал он плечами, затем встав, но не слезая с кресла. Вместо этого он присаживается рядом, дожидаясь, пока Моно последует его примеру. Тот встает не сразу — хотелось ещё полежать, может, даже поспать пару лишних часов, но Беглец всем своим видом давал понять, что это ему не удастся. Если уж проснулись, то пора встречать новый день. Они многое пропустили из-за ссор, а могли бы заняться делом. Например, исследовать корабль, рисовать ту странную карту, писать или читать — что угодно, главное, чтобы чем-то занялись. — Хочешь сказать, что выспался? — шутливо спрашивает Пятый, на что Беглец снова пожимает плечами. Что ж, хорошо. Прямо отвечать не хочет. Тогда сделаем по-другому. — У меня всё равно есть кое-что на такой случай. — И что же? — Почитаю тебе скучную книжку и ты уснёшь.       Беглец слышно улыбается. — Я могу подать её тебе, и ты убедишься, что это не сработает. Мне нравится, как ты читаешь.       Моно кивает, а Беглец расценивает это как сигнал к действиям. Мальчик спускается на пол; ходить было больно, но возможно, да и с повязкой болело не так сильно. Казалось бы, такая мелочь, но это действительно меняло практически всё. Постоянного трения острого металла о рану больше не было благодаря перевязке, поэтому преодолеть путь до шкафа удалось за несколько секунд. Их книгу положили на верхнюю полку, так что пришлось доползти до неё и скинуть на пол. После этого мальчик спускается, осторожно наступая на перевязанную ногу, и подходит к книге, из которой выпала тетрадь.       Подняв тетрадь, он вкладывает её меж книжных страниц, а потом берет и книгу, с легкой улыбкой глянув на Моно. Тот хотел было улыбнуться в ответ, как услышал знакомый шелест — прикосновение водонепроницаемой ткани о прутья решетчатой двери.       Улыбка с лица Беглеца исчезает в ту же секунду, как он поворачивается лицом к двери и замечает Шестую. Девочка же, будучи абсолютно точно уверенной, что в столь ранний час они оба ещё спят, оказалась застигнутой врасплох. Сначала она удивилась, увидев Беглеца с книгой, а потом в её голове прокрутились его слова о том, что читать он не умеет. А, значит, книга не для него.       Для Моно.       Шестая едва слышно вздыхает, прежде чем перелезть на склад окончательно — не убегать же ей, как в первый раз. И Беглец не позволит Моно сделать с ней что-то плохое. Сам же сказал, что расскажет о них. Если они в хорошем расположении духа и общаются, то разрешение на встречи у Седьмого должно быть. Просто не доводилось шанса использовать его. Да и вряд ли кто-то это предполагал.       Она поднимает взгляд алых глаз на Моно, который сидел на кресле. Включенный фонарик в его руке не был направлен в её сторону — он знал, что это именно она, но игнорировал чужое присутствие до последнего. Беглец же неловко растянул губы в смущенной улыбке, а затем нервным жестом смахнул челку с глаз. — Привет, Шестая, — здоровается он, повернувшись к ней лицом. Девочка кивает. — Привет, — подает она голос, чувствуя себя так, словно вокруг неё толпа людей, и все следят за каждым её шагом и жестом. Она знала, даже чувствовала, как Моно смотрит на нее — его пронзительный взгляд тяжело выдержать, но она обязана перебороть страх перед ним. Так надо. Без этого она будет топтаться на месте.       Вместо приветствия — зрительный контакт на долгих пятнадцать секунд. Лица Моно не видно из-за пакета и темноты склада, но она чувствует, что смотрит прямо ему в глаза, а он отвечает ровно тем же. Так оно и было: Моно не отворачивался и даже не моргал.       Она первая отворачивается. Главное, что у неё вообще хватило сил посмотреть на него. Наконец-то… хоть что-то. — Нужно поговорить. Давай выйдем, — предлагает она Седьмому. Тот кладёт книгу на пол, но прежде чем он успевает даже подумать об этом, Моно опережает его, подняв одну руку в останавливающем жесте: — Нет. Здесь, — всё, что он говорит им обоим. Для Шестой это сродни отказу, для Беглеца — предупреждение.       Ситуация была неловкой и напряжённой максимально. Седьмой даже не думал, что первая их адекватная встреча пройдёт в настолько мрачной атмосфере. Ему… придётся долго работать, чтобы они смогли хотя бы разговаривать друг с другом без такого недоверия и злости, витающей прямо в воздухе. Он почти чувствовал это. — Что-то случилось? — когда молчание слишком растянулось, спросил Беглец. — Да, — кивнула девочка. — Майк видел одного из вас.       Моно спрыгивает с кресла, держа фонарик в руке. Шестая незаметно поежилась, когда мальчик медленно подходил к ним, остановившись в нескольких шагах от неё. Находиться рядом с ним было невыносимо тяжело, но так надо. Это нужно перетерпеть, тем более, об этом действительно нужно поговорить. — Что это значит?! — явно разволновавшись, обратился Седьмой к Пятому. Тот даже не шелохнулся. — Ничего страшного не произошло. Мы просто встретились в прачечной. — И ты ничего мне не рассказал? — Ничего не случилось. Не было нужды. — Моно, так нельзя..!       Голос Моно был ледяным и отстранённым, когда он отвечал Беглецу. Мальчик с кандалами даже чувствовал легкую обиду: Моно ничего ему не рассказал, а теперь ещё и делает вид, будто это мелочи. И понятно ведь, что сейчас дело в присутствии Шестой, но почему он сразу не сказал об этой стычке? Беглец чувствовал, что произошло что-то плохое, но был настолько растерян, что не смог найти в себе смелости задать вопрос напрямую. — Про кого она говорит? — спрашивает Моно, не реагируя на слова Беглеца. Тот поворачивается к Шестой, ожидая её ответа — сам он объяснить не сможет. — Один из тех взрослых, с которыми я вижусь, — отвечает она, не глядя на Пятого. — И что это значит?       Она сдерживается от напряжённого вздоха и желания закатить глаза. Обращается Моно к Седьмому, тот ждёт ответа от Шестой, играя роль некой пародии на телефон. Это детский сад, если не хуже. — Его можно не избегать. Он не враг, — объясняет Шестая, глядя на Беглеца. — Но другим показываться нельзя. Ни в коем случае. — Никому нельзя показываться.       Она не отвечает. Да, показываться никому нельзя, но что сделано, то сделано. Более того, пусть она и была первой, кто попался, но за Моно тоже есть такой косяк. А он едва ли не отчитывает ее, будто только она провинилась. И ведь ничего сказать на это тоже нельзя — нечего ругаться, особенно с ним. Особенно при Седьмом.       Беглец чувствовал себя неуютно и некомфортно, да и, по правде говоря, так себя чувствовали все присутствующие. Шестая старалась держать лицо перед Моно, Моно — перед Шестой, а Седьмому оставалось только надеяться, что никто не поссорится. Пятый ведь обещал обойти углы конфликта, верно? А Шестая — не дурочка, чтобы провоцировать ссору, особенно с ним.       Девочка на мгновение опускает взгляд, цепляясь им за повязку на ноге. Интересно. В прошлую их встречу её не было — она, конечно, не обращала внимания на кандалы, но и не лезла не в свои проблемы. Помочь ничем не может, а потому и дёргать по этому поводу тоже не станет. Но сейчас очевидно, что что-то случилось.       Что ж они все такие невезучие? — Что с твоей ногой? — спрашивает она, меняя тему. Беглец неловко пожал плечами. — Это из-за кандалов. Я же из Глубин, там всё заржавело и вот… растёрло. Ходить больно, — объяснил он кратко. — Мм…       Она сама себе кивает, задумавшись. Конечно, не факт, что это верный поступок, но попробовать можно. Главное, чтобы этот придурок не напортачил, как обычно. — Я могу попросить Майка помочь. Он что-нибудь придумает, — предлагает она, переводя взгляд на Моно, будто бы спрашивая разрешения. Так оно, по сути-то, и было: без одобрения бывшего друга она не сможет ничего сделать для нынешнего. Беглец зависим от Моно, даже если и ведёт себя так, словно не боится ничего. Он переживал, очень переживал, особенно сейчас — уже не такой разговорчивый и открытый, а боящийся лишнее слово проронить. А то вдруг что-то пойдёт не по плану. Потом ведь разрегребать это нужно. — Ты хочешь этого? — спрашивает у Беглеца Моно. Тот хочет отказаться, чтобы не нервировать никого из собеседников, но всё же решает кивнуть. Если есть шанс, от этого нужно избавиться. Более того, не всегда эти перевязки будут помогать. Рану он не проверял, не снимал повязку, но был уверен, что она гноится — всё же, кандалы действительно были старыми и грязными. И никаких антисептиков у них при себе не было, чтобы обеззараживать рану. Промывай, не промывай — кроме боли ничего не получишь. — Ну, можно попробовать… — соглашается он неуверенно. Майк — один из тех, кому доверяет Шестая, значит, он тоже может доверять ему. Она ведь довольно мнительна и осторожна, вряд ли будет предлагать услуги того, в кого не верит. Моно — да, он бы в принципе ничего такого бы и не предлагал. Слишком недоверчив. Слишком волнуется. — Я не отпущу тебя. Одного, — предупреждает Пятый. Беглец смиренно опускает взгляд, а затем чуть приободряется. — Тогда ты можешь быть рядом. Мне будет спокойнее.       Девочка в дождевике заинтересованно склоняет голову набок. — Решайте сами, как вам будет удобнее. Я могу поговорить с ним сегодня, потом уже дам знать, что из этого выйдет, — заключает она в итоге.       Хорошо.       Моно не хочет принимать от Шестой подачки и тем более помощь, но Беглецу это действительно необходимо: у детей не хватит сил снять кандалы, а для взрослых это всё равно, что поломать пластиковый браслет. Конечно, металл и пластик — вещи разные, но всё равно кому-то старшему будет проще разобраться, что и как делать с такими вещами. Сам же Моно при всём своём желании не мог по щелчку пальцев избавиться от этой проблемы — его силы не на это распространяются. Беглец сколько ни пытался, а ничего не добился, и Шестая тоже не из тех, кому так уж просто надломать цепи или вырвать защелку кандалов. Она может только ногу отгрызть, но она же Седьмому еще понадобится. — Было два взрослых. Кто второй? — неожиданно спрашивает Моно. Беглец прикусывает нижнюю губу, собираясь ответить, но, опять же, в итоге ему пришлось лишь играть роль телефона — заговорила Шестая. — Азалия. Она нашла меня, — рассказала девочка. — Майк — её сообщник, можно сказать. Или подчинённый. Может, всё сразу. — Она не придёт. — Хорошо.       Да, логично, что Моно не разрешит ей присутствовать. Лишний взрослый — лишние поводы для беспокойств и волнений, поскольку доверия к ним у него нет. Майк ещё ладно — Моно видел его, дал ему шанс, но только потому, что для него первостепенным была безопасность Беглеца и ему нужно было рискнуть, чтобы побыстрее к нему вернуться. И в данной ситуации всё было точно так же: он должен дать ему ещё один шанс, чтобы избавить своего ненаглядного от кандалов. Чтобы он перестал хромать, а нога начала заживать окончательно.       Наверное, нужно будет предупредить Майка о необходимости брать с собой аптечку. И если уж Азалии нельзя явиться, а она будет на этом настаивать до последнего, нужно будет как-то очень аккуратно к этому вопросу подойти, не вдаваясь в подробности — мало ли что она решит для себя. Это с Майком можно поспорить, а она более… взрослая. Она не будет прогибаться под просьбами детей, потому что она не ровня им.       Разговор подошёл к своему логическому завершению. Шестая бы поговорила ещё, не будь здесь Моно, но всё вышло не лучшим образом. Так бы она ещё и обязательно похвасталась бы тем, что может оказывать прямое влияние на Майка, отвечая на его подставу уже своей.       Но не в этот раз. К сожалению. — Тогда пойду поговорю с ним об этом. Дам знать, что из этого выйдет, — бросает она вместо прощания, легко разворачиваясь и покидая склад. Беглец помахал ей рукой, но она этого не увидела, в отличие от Моно.       А Моно ужасно его ревновал. Он понимал по разговорам, что Шестая и Седьмой общаются совершенно не так, как сейчас, и это его бесило. Она не рассказала всё, что хотела, и это его вымораживало. И она обязательно с ним поговорит потом, потому что разговор был незавершён. Она найдёт повод для встречи — он в этом уверен.       Как же бесит.       Беглец переводит взгляд на Моно, невинно улыбнувшись. Да, было неловко, но… по крайней мере, они выдержали общество друг друга и даже переговорились. Да, использовали Беглеца в качестве телефона, но хотя бы поговорили, пусть и по делу. Да и снять кандалы — тоже хорошая идея, и жалеть об этом уж точно не надо. Может, он наконец-то ощутит, каково это — ходить на двух ногах, не прихрамывая и не боясь наступить слишком резко, потому что тогда кандалы бьют по ноге всем своим весом.       Надо же, какая это драгоценная мелочь — не носить кандалы вообще. — Так… почитаешь мне или уже перехотел? — напоминает он. Моно пару секунд думает, а потом махает рукой. — Что же мне ещё делать с тобой? Пойдём, — соглашается мальчик, зашагав обратно к креслу. Беглец направился следом за ним, передавая книгу, когда Пятый оказывается на кресле.

***

      Блин, блин, блин!       Она облажалась. Действительно облажалась.       Шестая спешила к Азалии, всем богам молясь, чтобы она не спала в это время. Ещё рано, очень рано, но они ведь приступают к работе рано утром, верно? Она не знает. И не может знать, но надеется, действительно надеется, что ей повезет. Потому что в противном случае она лишь потеряет время, а этого допустить нельзя. Они ведь договорились, и у неё есть шанс доказать, что она не такая плохая, как все думают. Не то чтобы она хотела одобрения, просто…       Просто сейчас — да, хотела. Хотела до дрожи в руках, потому что наконец-то мир вокруг неё начал меняться, а её образ антигероя стало возможно сменить на что-то более приятное и доверительное.       Нужно помочь Беглецу.       Ориентировалась в вентиляционных системах она уже куда лучше, чем раньше, особенно когда нужно было добраться до Азалии. Поэтому это не занимает много времени, да и она уже даже не вспоминает, куда конкретно нужно поворачивать или подниматься — бездумно бежит, сворачивая в нужных местах, окончательно выучив дорогу.       Добравшись до каюты, она смотрит в прорези на крышке, пытаясь разглядеть Азалию. Разумеется, она не спала: постель уже застелена, но сама она явно недавно проснулась, поскольку ещё приводила себя в порядок. Женщина расчесывала волосы, когда Шестая подняла крышку вентиляционного люка. Стучать нельзя — слышимость здесь хорошая, ей нужно быть осторожной с утра, так как ещё никто не успел уйти наверх. Азалия слышит только легкий скрежет, когда Шестая поднимает крышку, и поворачивается в сторону вентиляции, не будучи уверенной в присутствии маленькой визитёрки. Просто нужно быть готовой к этому постоянно. — Ты сегодня очень рано. Доброе утро, — говорит Азалия Шестой, на что девочка кивает. — Да. Непредвиденная ситуация, — объяснила она кратко. — Мне нужен Майк. Где он?       Азиатка непонимающе изогнула брови. — Я не выходила из каюты. Может, уже встал, но ничего не гарантирую, — ответила она. — Что случилось? — Можешь позвать его?       Странно. Что такого могло случиться, чтобы с этим смог справиться Майк, но не она? Азалия ещё не до конца проснулась или действительно происходит что-то странное? Да и Шестой, кажется, не очень-то и нравился Майк, чтобы у них были какие-то секреты от нее. — Да, но у нас работа. И я больше не опекаю его, — предупредила женщина. — Он уже сам по себе; от рук отбился. — И когда он придёт? — Тебе придётся подождать до завтрака. Тогда я приведу его сюда. — Пойдёт.       И действительно пришлось ждать. Шестая молча сидела в вентиляции, пока Азалия заплетала волосы, и когда она ушла, запирая каюту, девочка всё так же сидела, дожидаясь прихода Майка.       Хотела ли она помириться с Моно? Задобрить? Она не могла сказать точно. До слов Беглеца она в принципе не думала о примирении и доли своей вины в целом, а теперь ей начало казаться, что отношение мальчика к ней вполне заслуженное. Он недоверчив, как она поняла, исходя из того, что из-за неё Беглец и Моно поругались. И это можно понять: спас её, вытащил из кошмара, а когда пришла её очередь спасать его, она отказала, потому что испугалась. Впервые за всю свою жизнь испугалась настолько, что не подумала обо всём достаточно. Возможно, именно поэтому теперь для неё было важно выглядеть бесстрашной, даже если она в ужасе.       Потому что страх порождает глупость. Импульсивность. Слабость. А она была холодной, закалённой и сильной.       Не такой, как те, кто остался позади.       И всё же это странно. Она была уверена, что спокойно проживёт и без него, но в действительности открывшаяся маленькая правда была своего рода кошмариком: она скучала, да. Потому что где-то глубоко внутри она всё же чувствовала себя виноватой. Когда Моно проклял её, когда голод сковывал всё её тело, наказывая за бездушие, когда она снова и снова попадалась в ловушки и получала травмы от собственной невнимательности. Когда было холодно, когда было страшно.       И одиноко.       Тогда она и чувствовала себя виноватой, потому что ей хотелось найти утешения в ком-то привычном и уже знакомом. Но нельзя — она сделала ему больно, и он больше не должен быть с ней хорошим. Как и не должен был с самой первой их встречи, когда он смотрел на неё, стоя на ветке дерева.       Если же петля началась с предательства, то кто это был? Она не была по своей сути предрасположенной именно к подлости. Жестокость — да, но не бессмысленная. Она могла и причиняла другим физическую боль, она готова была есть других людей, она дралась и кусалась до крови, но потому, что так надо. Она пыталась выжить. А делать гадость просто потому, что ей принципиально выйти из ада одной… нет, нет. Она же тоже ребёнок. Дикарка, грубиянка и вредина, но ребёнок, который тоже может привязаться к другому человеку.       Это стыдное, ласковое чувство защищенности, исходящее от другого человека, так приятно пронизывало её в те времена, пока они были вместе, что сейчас отсутствие всего этого вынуждало её пытаться насытиться чем-то другим.       Все ищут, чем заполнить пустоту внутри. Моно потерял доверие — и пытался заполнить его прикосновениями и лаской. Беглец потерял свою жизнь до Чрева — и поэтому он старался забить пустоту совершенствованием того мира, который окружал его сейчас. Шестая же, отбросив в сторону человечность, пыталась бороться с бесчеловечным голодом, от которого все гости Чрева теряли человеческий облик и становились кормом для самих себя в будущем.       Возможно, она думает обо всем этом, потому что попадает под влияние Седьмого — он более мягкий и сердечный, для него было важно просто наслаждаться тишиной и миром. Она всегда ставила перед собой цель выжить любой ценой, и один-единственный раз позаботилась о чужих жизнях, пожертвовав одной. И в итоге… всё привело её сюда, к Моно, к Беглецу, и у неё появился шанс исправить всё, что она натворила.       Начинать с мелочей. Половинка таблетки. Платок для Седьмого. А сейчас… уговорить Майка снять кандалы. И потом тоже нужно постараться быть если не хорошей, то полезной, чтобы нельзя было упрекнуть её в том, какая она плохая. Не то чтобы это так важно…       Она долго ждет возвращения Азалии и прихода Майка. Когда же дверь открывается, Шестая пытается прикинуть в голове, как лучше уговорить парня помочь ей со снятием кандалов и как можно сообщить об этом, не называя причины вслух — так, чтобы Азалия не поняла серьёзность ситуации.       Нужна помощь на складе? Тогда она выдаст убежище мальчиков. Нужно поднять что-то тяжелое? Азалия всё равно распереживается. Что-то достать? Тогда почему ей нельзя присутствовать? Травмы, раны, первая помощь? Она не оставит их. Она придёт, даже если её будут умолять держаться в стороне. — Привет, — слышится голос Майка. Шестая бездумно болтает ногами, ничего не отвечая. — Что уже случилось?       Что случилось, Шестая? — Мм… помнишь, ты говорил о мальчике с пакетом на голове? — начала она уклончиво. — Ах… как его звали? Моно? — предполагает Майк. Шестая кивает, поёжившись от того, что совершенно чужой ей человек произнес такое имя. — Как он? — В порядке. А вот его дружку нужно кое с чем помочь. — Ты говорила, что этот самый дружок ещё и твой друг. — Громко сказано. Такими словами нельзя разбрасываться. Я поспешила.       Тяжелый вздох. Это уже Азалия выказала свою обеспокоенность слишком категорично настроенной девочкой. — Хорошо. Другу Моно нужна помощь, так? — продолжил Майк. — Что случилось у вас? — Не важно. — И как я должен помочь, если даже не знаю, с чем? — Я… — она хотела было сказать, что объяснит потом, но вовремя осеклась, — …думаю, ты по ходу дела разберешься. — Я бы на твоем месте подумала, разберётся ли он по ходу дела, — напомнила строго Азалия. Шестая с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза и раздраженно зашипеть. Не надо лезть не в своё дело. Не хочет и не может она сказать прямо, что дело именно в присутствии Азалии, а не в том, что нужен именно Майк. Ей нужно действительно поднапрячься и обойти все острые углы и крючки вопросов в этом разговоре, чтобы добиться желаемого. Но это сложно. Действительно сложно. Беглец бы уже справился с задачей, а она не была такой же чуткой и внимательной, чтобы знать наверняка, к кому какой требуется подход. Чёрт. — Ладно, ладно, попытаюсь разобраться, — соглашается в итоге парень. — Но ты хотя бы скажи, как его зовут. А то малость неравноценный обмен получается.       Теперь она не сдержалась и всё же закатила глаза. А потом ещё и недовольно цокнула языком: нашёлся тут умник. — Седьмой. Это же логично, — ответила она, но стало понятно ещё меньше, чем до этого.       Азалия нахмурилась. Майк, всегда выглядящий чрезмерно расслабленным и вообще витающим в облаках высоко над морем, более осмысленным взглядом окинул девочку. Что теперь она не так сказала? — Странные у вас имена, — заметила женщина. — Это же числа. Последовательность. — Моно, получается, первый. Ты — Шестая. Ваш общий друг — Седьмой, — подытожил Майк. — А где все, кто был в этом промежутке? Должны быть ещё дети.       Шестая закинула ногу на ногу, пристально уставившись на Майка. Нет, он не прав. И никто не должен в этом копаться. Их никоим образом не касается всё, что относится к другим детям. Даже она связана с ними случайно и мимолетно — как только придёт время уйти, она забудет про них. Они ей не нужны. Так что им не обязательно знать всё, что знает она. — Моно — не первый. Моно есть Моно. Первый — это совершенно другой человек, — ответила девочка нехотя. — А все остальные остались на Чреве. И вас это не касается. — Это… твои друзья? — Нет. Мне они не рады. И я им тоже.       Странно. Разве дети не должны были объединиться, чтобы выжить? Или они одичали настолько, что даже друг друга как врагов воспринимают? Так не должно быть. Более того, если здесь только три ребёнка, то что будет с остальными? Они не выживут в том месте. Это же ужасно…       И что с этим делать теперь? Они уплыли слишком далеко, а по прибытии будет сложно объяснить, откуда у них такая информация. И ради слухов никто не будет отправляться на Чрево и спрашивать, что и как там у них, и есть ли у них дети. Никто не будет этим заниматься. Всем плевать.       Особенно Шестой. Она уверена, что это не должно касаться никого, кроме самих детей, которые нарвались на проблемы. Да, жестковато, возможно, но если жалеть всех и каждого, разрываться между помощью кому-то и спасением самого себя, то выжить будет не просто тяжело, а невозможно. Искажённый мир — не то доброе место, где тебя подкармливают и жалеют, нет. Тут каждый сам за себя. Либо ты, либо тебя. — Вы поссорились?.. — предполагает Азалия. Шестая злится. — Нет! — восклицает она. — Просто это вас всех не касается. Это моё дело, с кем я поругалась и ругалась ли вообще. И говорить об этом мы не будем. Я просто ничего не буду рассказывать. — Хорошо.       Настаивать Азалия не стала: Шестая была девочкой с характером, и она никогда не врала, если говорила, что ничего не расскажет. Пусть она и находилась рядом, всё равно ярко ощущалась дистанция: ребёнок не был готов открыться полностью и быть ребёнком. И если Майк понимал, что таким детям приходится взрослеть вынуждено и рано, то Азалия — нет.       Маленькие, милые дети, у которых не может быть серьёзных проблем. Могут быть, ещё как. Шестая знает парочку таких, у которых проблем выше крыши: один пробудил зло, потому что нашёл невероятных размеров силу, другой же вообще не знает, что такое мир в принципе. И не может читать или писать, и это всё безумно странно и неправильно. Такие дети минуют детство и отрочество, взрослея, чтобы выжить и защитить себя, и только это их спасает. Нужно быть твёрдым и жестоким, рисовать видную черту, чтобы никогда за неё не переступать. Казалось бы, Беглец был показательным милым мальчиком, идеальным ребёнком, но он убивал монстров в Чреве, чтобы выбраться.       Их реальности — детские и взрослые — отличались абсолютно во всём. — Ты голодна? — меняя тему, спрашивает Азалия. Шестая прислушивается к своим ощущениям, пытаясь разобраться в этом, и в итоге отрицательно мотает головой. — Тебе нужно есть. — Не хочу сейчас. Я зайду позже, — заключает девочка, и, не дожидаясь ответа, уходит обратно по вентиляции.       Не хотелось говорить о том, что посторонних людей не касалось. Их отношения с Моно, с другими детьми… Да, она была не самым желанным человеком в жизнях других детей, и Моно, по сути, был самым добрым из всех, кого она встречала. Ну, не считая Беглеца, но его она ещё плоховато знает, чтобы утверждать точно, что в его шкафу нет скелетов. Возможно, он просто очень умный и подкупает себе союзников своей добротой и заботой, но его отношение хотя бы к Моно выглядит слишком искренним для обмана.       И Моно ведь верит в это. Беглец говорил, что в бреду он звал именно его. Как же сложно разобраться во всём этом…       В вентиляции свет играл полосами — если свернуть, то можно оказаться прямо над коридором палубы. Её не видно и не слышно, но она сама прекрасно видит, кто и куда направляется. В принципе, можно было бы посмотреть, куда пойдёт Майк, и если он собирается к себе в каюту, она просто направится туда… попытается найти дорогу раньше, чем он уйдёт. И тогда можно будет сказать ему всю правду, которую нельзя доверить Азалии.       Нужно только дождаться, пока это недоразумение не выйдет из каюты Азалии.       На её счастье, это происходит очень быстро: парень выходит буквально через минуту, направляясь не в сторону лестницы. Отлично. Шестая внимательно смотрит за тем, куда он идёт и в какую каюту заходит, прежде чем принимается прикидывать в голове маршрут до него через вентиляцию. Так, нужно миновать несколько комнат и не запутаться в системах.       Девочка торопливо шагает по металлическому настилу, высматривая обстановку через решётки. Ей нужно как можно быстрее наткнуться именно на него, хотя бы парой фраз объяснив, что от него требуется. Перво-наперво, это аптечка. Рану Беглеца нужно обработать чем-то посильнее воды, да и перевязать нормально. Во-вторых, она понятия не имеет, чем можно снять кандалы. То есть, можно попытаться сделать это грубой силой, пытаясь деформировать кандалы, но нужно ведь и ногу Беглецу сохранить. Тут нужно постараться быть деликатным и аккуратным.       Боже, и за этим она обратилась именно к нему… Деликатный и аккуратный…       Кошмар.       И вот, наконец, она натыкается на знакомую шевелюру. Крышка вентиляции надежно прикреплена к системе, поэтому выйти не представляется возможным. Значит, остаётся только вести переговоры, притом стараясь как можно сильнее их укоротить — ей ещё нужно дать ответ мальчикам.       Шестая стучит по решетке. Майк, не ожидавший звука, с легким опозданием дёргается, и это кажется со стороны настолько смешным, что она едва сдерживает рвущийся наружу смешок. Взрослые иногда бывают забавными, потому что они глупые и не видят очевидного. — Я здесь, — и чуть тише добавляет, — придурок.       Услышав знакомый голос, он успокаивается, сразу соображая, что искать нужно вентиляцию. Ещё мгновение — и он уже смотрит на ребёнка по ту сторону решетки. И чего ей надо? — Мы договоримся насчёт места, — принялась она говорить. — Но тебе нужно будет взять аптечку и, наверное, какие-нибудь инструменты.       Майк недоуменно изогнул брови. Он сразу смекнул, что речь шла о той самой помощи, но ему действительно казалось, что там сущая мелочь произошла, и позвали именно его лишь потому, что Моно — мальчик с пакетом на голове — уже знает его. Но, кажется, дела обстоят куда серьёзнее, чем он мог предположить. Аптечка и инструменты. Что случилось у детей? — Что произошло? — и, понимая, что Шестая не хотела объясняться из-за Азалии, он дополняет. — Я не скажу Азалии. — Конечно, не скажешь, — без доли сарказма произнесла девочка. — Иначе никто бы и не попросил тебя о помощи. — Но мне всё равно нужно знать, что случилось, чтобы я знал, к чему мне готовиться.       И то верно. Она не разбирается в инструментах, да и в оказании первой помощи тоже была не сильна. Базовые понятия ей были известны, ровно как и способы обезопасить себя от самого страшного: кровопотеря и заражение. Но тут был довольно нестандартный случай, и она не могла утверждать, что реально способна чем-то помочь. Даже Моно не растерялся, перевязал ему ногу, чтобы кандалы не резали кожу, а она бы и не задумалась, болит ли у Седьмого нога вообще. — Будем кандалы снимать, — коротко объяснила она. — Не говори Азалии вообще ничего. Сделай вид, что я попросила глупость.       Что?       Кандалы?       Майк хотел было переспросить, как девочка засуетилась и исчезла в вентиляции так же незаметно, как и оказалась там. Он… не знал, чем и как может помочь, но долю ответственности уже ощущал: если он не справится, то ребёнок будет и дальше ходить с кандалами, как…       Мысль заканчивать не хочется.       Тем не менее, именно об этом он думает, когда нужно сосредоточиться на консоли. Первое время. Сейчас нужно делать вид, что всё в порядке и его ничего не беспокоит, а уже потом всерьёз подзапариться над этим. Он не знает ни устройство кандалов, ни то, как с ними разбираться. Это же не как наручники — тут внутри механизма не похимичишь, нужно больше силы приложить. И наводящие вопросы старшим не позадаешь — а вдруг к Азалии обратятся с вопросами, мол, что твой бывший подопечный такое спрашивает?       Действительно ведь странно. Его и без всего этого считают странным.       Ладно. Плевать. Он разберётся с этим после вахты. Завтра, не сегодня. Когда придёт Шестая, он даст ей понять, что ему нужно время, чтобы сообразить, что с этим можно сделать. А уже потом… можно будет и встретиться с тем самым другом, но не другом Шестой.