Нас Трое

      Моно всё это время пытался успокоиться. Они читали, точнее, читал он, а Седьмой слушал, а потом говорили о мелочах, никак не затрагивая тему предстоящей встречи с каким-то там Майком, который якобы сможет снять кандалы. Седьмой, казалось бы, совсем не волновался из-за этого, а Моно места себе не находил. Мало того, что он подвергает их опасности, доверяя кому попало, так ещё и всё произошло из-за Шестой, которая решила поиграть в благодетеля. Надо ей это? Нет, конечно. Она преследует какие-то свои цели… может, ей просто нужно показаться хорошенькой, чтобы Седьмой поскорее к ней переметнулся.       Нет. Моно ни за что не отпустит его. Точно не к ней. Никогда.       Да, он разрешил им видеться и всё такое, но это не значит, что она так просто украдёт его у него. Не получится. Пусть снимет кандалы, дарит платочки и играет в хорошую подругу — это ничего не изменит, потому что он не позволит ей перейти черту. Дело даже не в ревности — а его колотило от одной мысли обо всем этом — а в том, что Беглец всё равно разобьётся о свои надежды насчёт Шестой. Она как была предательницей, так ей и осталась. Что ей стоит использовать ещё и Седьмого? Тем более, он мягок и жалостлив, точно найдёт место в своём большом сердце для маленького чудовища.       И в то же самое время он понимал, что если она сдержит обещание помочь с кандалами, никому хуже не будет. Ревнует, не ревнует, а это действительно нужно сделать. Он не сможет выходить его, если кандалы будут постоянно стирать ногу в кровь. Это может закончиться очень плохо, и не нужно быть идиотом, чтобы понять, почему.       Оставалось ждать и надеяться, что всё закончится хорошо.       Но время шло. День подошёл к концу, начался другой, а Шестая так и не объявилась. Моно тихо злился, потому что своё обещание Шестая так и не сдержала, а они оба понадеялись на помощь. Ладно, ничего страшного. Справятся и без неё. Он, конечно, понятия не имеет, что ему с этими кандалами делать и как справляться, но что-нибудь сообразит. Так даже лучше будет: не придётся признавать хоть мизерную, но полезность Шестой.       Не так быстро.       Шестая долго ждала хоть каких-то новостей от Майка — нужно было и мальчикам хоть какой-то ответ дать, да и самой было бы неплохо знать, рассчитывать ли на что-то вообще. Но, как оказалось, он нёс ночную вахту со штурманом и попросту не мог найти лишней минутки для визита, а Азалия не поднималась к нему, чтобы не отвлекать от работы. И так прошёл целый день, а потом наступило утро, а она всё ещё не знала, что ей говорить Моно и Беглецу. Прекрасно.       Ситуация прояснилась в полдень, когда она снова навестила Азалию, молча спрашивая, что происходит. Без приветствий и разговоров в принципе — просто посмотрела на неё, хмуря брови, и она все поняла сама, тяжело вздохнув. — Ночная смена, — объяснила Азалия. — Работа есть работа. Он хочет чего-то добиться, вот и старается…       Мог бы предупредить, а не уйти без объяснений. А она ведь ждала. Весь день ждала, потому что выйти сама не может, а подгонять Азалию проверять парня тоже не получится. Приходилось мириться с обстоятельствами, надеясь, что мир не подставит её перед двумя мальчиками, для которых она просто хочет хотя бы разок побыть хорошей, если не подругой. Хотя бы не плохим человеком. — И когда он придёт? — Скоро должен зайти. Про тебя он точно не забудет.       Конечно. Можно ли забыть про того, кто настучит на тебя при первом удобном случае? Шестерка иногда шестерит. Пусть не расслабляется.       По крайней мере, ситуация понемногу начала проясняться. Ну забыл предупредить, как обычно, упустил из виду важное и отложил в долгий ящик. Возможно, со временем его кто-нибудь приучит пунктуальности и внимательности. У Азалии получилось это лишь на сотую долю процента — напора не хватает, да и вовремя от рук отбился. Успел сбежать. Шестая не интересуется, как так вышло, и предполагать ничего тоже не хочет. Разошлись и разошлись — такое бывает, тем более, не поругались же они. Он как приходил, так и приходит, даже если от его присутствия часто нет никакой пользы.       Ну, до настоящего момента; когда парень заходит, вместо приветствия отсалютовав Азалии, Шестая приоживляется. Наконец-то. Уже сколько времени прошло, а он только-только объявился… — И как тебе первая смена? — интересуется Азалия. Майк садится на своё привычное место, в упор не замечая ребёнка, прячущегося в вентиляции — девочка планировала напомнить об данном парнем обещании и сразу отправиться к мальчикам. — Неплохо, — отвечает Майк, явно гордый собой. — Какое-то время даже один там сидел. Потом ещё капитан зашёл. Сердце в пятки ушло, когда он спросил, чем я занят. — Не влетело хоть? — Нет. Всё нормально. Он же в курсе был. Ну, разве что забыл, как меня зовут, — поделился новостями он. — То есть? — Да перепутал имена. Майклом назвал. — Скажи «спасибо», что он хотя бы так назвал.       Майк пожимает плечами. — Да с кем не бывает, — беззаботно произносит он.       Тишина. Насколько Шестая поняла, Майк её в упор не видит. Либо решил делать вид, что забыл, либо действительно выкинул из головы их разговор. Это просто смешно: он же согласился, она потом ему напомнила, а он после первой самостоятельной смены даже не вспомнил ни разу про их уговор. Она бы вошла в положение, понимая, что он работал всю ночь, но не стала: в Бледном и на Чреве тоже приходилось несладко, но она же не жаловалась. — Кстати, тут тебя кое-кто заждался, — словно бы читая мысли девочки, напомнила Азалия. Майк недоуменно на неё уставился, а потом, наконец, понял, о чём идёт речь, сразу метнув взглядом в сторону вентиляции, где с привычным хмурым выражением лица на него смотрела маленькая девочка, не скрывая своего раздражения. — Ой-ё, — мотнул он головой. — А я и забыл совсем…       Показательно закатив глаза, она встаёт, до этого сидя, свесив ноги. Хорошо. Про их разговор он помнит, а при Азалии уточнять ничего нельзя. Сейчас нужно поговорить с мальчиками и договориться о месте, а затем нужно будет вернуться сюда, чтобы сказать, куда ему идти. И, боже, хоть бы Азалия не додумалась сопровождать их. Это будет просто конец всему. Моно и без всего этого никому из них не доверяет, а если ещё и накосячить, все пути к ним для неё будут закрыты окончательно. Тогда даже Беглецу будет запрещено с ней видеться, что бы он потом не говорил Моно, чтобы оправдать её — не простит. — Тогда я пойду, обрадую их. Приду и скажу, куда идти, — напоследок бросает она, и, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит вглубь вентиляции.

***

      С большим опозданием, но Шестая всё-таки добирается до склада, где находятся мальчики. В какой-то степени ей было даже тревожно: она им пообещала помощь, но пропала почти на сутки, притом не по своей вине. И ладно Беглец ещё сможет понять, войдёт в положение. Моно же и без всего этого относится к ней с большим недоверием и даже презрением. Мельчайший косяк перевесит все её достоинства и достижения. Абсолютно все.       Она оказывается на складе незаметно для себя, отмечая, тем не менее, что тревога от предстоящей встречи с Моно каждым разом становится всё меньше и меньше. Она всё ещё не знала, как с ним правильно разговаривать — стоит ли здороваться, обращаться к нему напрямую или же продолжать разговаривать через Беглеца. И, что самое главное, можно ли как-либо упоминать хоть что-то, что раньше их связывало. И дураку ясно, что нельзя, но не могут же они вечно молчать. Моно рано или поздно начнёт припоминать её поступок. И она не знает, нужно ли ей оправдываться или же тихо соглашаться со всем, что он скажет. — Всё готово. Куда его позвать? — произносит Шестая, даже не пытаясь разглядеть мальчиков, зная, что они всё на том же кресле, с книгой на коленях Пятого. Тот, слыша её голос, откладывает книгу в сторону, но не спускается. Седьмой кивает вместо приветствия, поворачиваясь лицом к Моно — передаёт ему право ответить.       Тот же заговорил довольно строго. — Почему так долго? — спрашивает мальчик, подняв на неё напряжённый взгляд. В голосе не было агрессии или злобы, нет. Это было скорее осуждение. Укор.       Блин. — Ему нужно работать, — имея в виду Майка, отвечает она, чувствуя себя провинившимся школьником, которого отчитывает руководитель. В Моно всегда была эта странная черта: будучи ребёнком, он пытался брать на себя роль почти что опекуна, не просто оберегая, но ещё и говоря, как правильно, а как нельзя, чтобы его спутник — точнее, в тот момент спутница — не одичал окончательно. Он вынуждает не забывать об ответственности.       Забавно, что это понятие знакомо даже ей, но не взрослому парню, который попросту забыл банально предупредить, что будет всё это время занят. — Здесь нельзя. Нужно другое место, — некоторое время спустя говорит Моно, возвращаясь к интересующей всех теме. Шестая готова облегчённо вздохнуть, но всё ещё держится своего привычно-безразличного образа. — Рядом есть инвентарная. Можно там, — предлагает девочка. Моно отрицательно мотает головой. — Там нет места, чтобы спрятаться. — Он не будет никого ловить. Всё будет нормально.       Конечно, Моно будет осторожничать и предполагать все варианты. Доверие для него — настолько хрупкая вещь, что её лучше никому никогда не показывать и вовсе даже не делать вид, что оно в принципе существует. Повидав достаточно страшных вещей и узнав вкус предательства, он никогда не допустит мысль, что кто-то незнакомый поможет просто потому, что может помочь. Весь круг его доверия цепляет только одного человека, и это — мальчик, который понятия не имеет, что такое мир и как он выглядит.       Но сейчас у них нет выбора. Чем больше помещение, тем больше шансов, что оно кому-то понадобится. — Если ты лжёшь, то сильно об этом пожалеешь. Я уничтожу всё, если что-то пойдёт не так, — предупреждает Моно, и Шестая, конечно, верит каждому сказанному слову, снова чувствуя холодок от появляющегося страха. Он не лжёт, никогда. Если ему даже покажется, что она преследует другие цели и хочет навредить, он действительно всё уничтожит. Ему это ничего не стоит.       Повисла напряжённая тишина. Седьмой, взволнованным взглядом окинув сначала девочку, а потом своего друга, мягко опускает руку последнему на плечо. — Моно, пожалуйста, — просит он. Моно, явно нехотя, но поддаётся, успокаиваясь. — Хорошо, — соглашается Моно в итоге. — Мы будем ждать там, Можешь звать своего взрослого друга.       Шестая, разворачиваясь, тихо шипит про себя. Что он вообще о ней думает, если так говорит? Ошиблась, да, но она не идиотка, чтобы водить дружбу со взрослыми. — Он не мне друг, — бросает она, краем уха слыша, как мальчики принялись слезать с кресла.       Ей неинтересно, слышал ли это Моно, но какая-то часть её гордится этим первым протестом. Не с этого стоит начинать примирение или жалкое его подобие, но она точно не тряпка и не трусиха. Пусть думает, что хочет, но не придумывает лишнего. Ни с кем она не дружит. Не нужны ей никакие друзья. Она прекрасно справится сама, просто так быстрее и удобнее. Это поиск выгоды, а не какая-то… дружба.       Более того, как можно вообще считать такого человека другом? Она не знает, о чем думает Азалия, когда опекает этого взрослого ребёнка, но ей кажется, что он слишком отличается от других взрослых, чтобы те могли воспринимать его как равного. Ветреный, всегда в облаках, иногда не слишком внимательно слушает и отвечает туманно время от времени. И именно такому человеку она должна доверить один из немногих шансов выбелить своё имя. Если он всё испортит, то не только Моно, но и она сама его уничтожит. Конкретно его.       Девочка ждёт, пока он ищет аптечку — раньше не мог заняться этим, по всей видимости, — а потом отправляется вниз через вентиляцию. Дело не только в безопасности, но ещё и в том, что так она чувствовала себя правильно. Шестая, по своей сути, одиночка, но не из нужды, а потому, что справится одна. Нельзя привыкать к тому, что есть кто-то, готовый помочь и прикрыть её.       С этим слишком тяжело расставаться.       Она не должна привязываться. Никто не должен. Не должен был этого делать и Моно, когда рисковал собой ради неё, когда искал, спасал, несмотря на всё, через что приходилось пройти. И затем, ему не стоило привязываться к Седьмому, намерения и цели которого неизвестны никому. Даже ему самому — он попросту не сможет их вспомнить. И, тем не менее, даже если они не должны, это уже случилось. Они заранее в проигрыше, и с этим ничего нельзя поделать. Совсем.       Вообще, Моно вся эта затея со снятием кандалов казалась подозрительной. Шестая помогает, но для чего? Показаться хорошей перед Седьмым, чтобы переманить его на свою сторону? Возможно. Если бы не данное обещание и выгода от такого действия, он бы ни за что не согласился. Более того, он всё ещё не доверял этому парню — да, он сдержал своё обещание, но оно было настолько простым и лёгким, что можно было бы потерпеть, чтобы подобраться к ним обоим поближе иным способом. В любом случае, для Майка они просто дети. Он не знает, на что Моно способен, когда злится по-настоящему. Или беспокоится о Седьмом.       Пятый держит его за руку, пока они идут в инвентарную. И даже там не отпускает его, успокаивающе поглаживая по ладони большим пальцем, даже если успокаивать нужно было его, а не Седьмого — тот был совершенно спокоен, не испытывая никакого волнения от предстоящей встречи. Ага, как же. Шестая же сказала, что ему можно доверять, а он сразу же и поверил. Какой же он мягкий и открытый… Его же первым и обманут, особенно такие люди, как Шестая.       Когда дверь открывается, Моно резко поворачивает голову в сторону, выключая фонарик и пряча его в кармане пальто — в следующую же секунду свет в комнате загорается, потому что взрослый включает его. Он-то может дотянуться до выключателя. И ему необязательно знать, что у детей есть фонарик, явно им не принадлежащий.       Первое, что Моно почувствовал — знакомое желание взять в руки что-нибудь тяжёлое, чтобы показать, что он не беззащитен. Потом он заметил Шестую, и это чувство сменилось чем-то другим. Не успокоением и облегчением, а чем-то другим. Он не мог объяснить, что это за чувство, и не мог понять, хорошее ли оно или же плохое. — Ох. Привет… Моно, верно? А это, получается, наша задача… — заговорил парень. Моно не спускал с него глаз.       Ему будто сказали, что всё под контролем, и он передал обязанность следить за всем другому человеку, потому что у него есть дела поважнее. Точнее, кое-кто поважнее. - … Седьмой, — закончил Майк.       Откуда ему известно имя Беглеца? Шестая говорила о них? Конечно, это очевидно. Майк видел, что Моно без кандалов, если она говорила и о них, выложив всё подчистую. Тогда неудивительно, что ей пришлось назвать имена… и… единственное ли это, о чем они говорили?       Действительно ли взрослые не знают, кто такой Моно?       Было тревожно и неуютно, но пришлось с этим мириться. Когда Майк кладёт на пол небольшую коробочку — видимо, аптечку, — Пятый инстинктивно подаётся назад, пряча за собой Седьмого, а потом, как будто вспомнив, зачем они здесь, замер. Шестая подняла взгляд на парня, а тот, кажется, не заметил, с каким недоверием к нему относятся дети.       Однако пришлось. Глянув на ещё незнакомого ему ребёнка, он подождал пару секунд, надеясь, что дети сами поймут намёк, но вскоре стало очевидно, что это бессмысленно. Дело было даже не в самом Седьмом, как его назвала Шестая, а в Моно, который попросту не хотел подпускать к своему другу взрослого. Такой осторожный и недоверчивый. Бедный ребёнок. Нечего тут бояться — им ведь помочь хотят, тем более, обо всем должна была рассказать Шестая., они же точно общаются. Друзья, даже если девочка это отрицает — не хочет показать свои слабости. Майк прекрасно это понимает.       Тем не менее, у него есть незавершённые дела здесь. — Подойди поближе. Мне нужно осмотреть твою… проблему, — произносит он, внимательно наблюдая за тем, как колеблется Моно. Мальчик и понимал, что нужно делать, и отчаянно этого не хотел принимать, в отличие от своего друга: Седьмой вопросительно на него посмотрел, будто спрашивая разрешения, и тот сдался под этим взглядом, медленно зашагав вперёд — всё это время он держал его за руку, даже не думая отпускать.       На фоне этих двоих Шестая казалась излишне холодной и нелюдимой, пусть и было очевидно, что они все общаются. Девочка держалась на расстоянии, ни с кем из них не говорила, и они так же к ней не обращались. Оно и понятно: ситуация довольно своеобразная и напряжённая, для всех детей это был сильный стресс. Майк тоже переживал, боясь ошибиться в какой угодно фразе либо действии. У него ведь всегда будет только одна попытка — никаких дополнительных, никаких прощений и шансов. С этими детьми не получится так же, как с остальными. — Ещё ближе. Можешь даже присесть. Если хочешь. И… можно потрогать их? — говоря о кандалах, задаёт вопрос Майк. Беглец кивает, подходя ещё ближе, но всё ещё не выпуская руку Моно из своей руки. Он так же решает всё-таки сесть на пол, согнув ногу с кандалами в колене. Моно опускается рядом с ним; пронзительный взгляд жёлто-карих глаз на мгновение соприкоснулся с взглядом Майка, и парень готов был поклясться, что слышал в своей голове предупреждающий детский голос: «не смей».       Майк осторожно прикасается к кандалам, опустившись справа от Седьмого. Мальчик внимательно наблюдал за тем, как тонкие костлявые руки коснулись кандалов, поворачивая их створкой к парню. Что ж, устройство этих кандалов очень простое, но вот как аккуратно от них избавиться — это другой вопрос. Ещё и сложность заключалась в том, что они были ржавыми, и перекладина в прорезях не двигалась. Прочно застряла. — Хм…       Надо бы разговорить мальчиков. Помимо того, что он поможет одному из них, это отличный шанс завоевать доверие. Более того, судя по перевязке на ноге ребёнка, у него могут быть проблемы из-за ношения кандалов, которые нужно решать незамедлительно. Хорошо, если у него просто болит нога, и очень плохо, если там даже небольшая протёртость или царапина. — Давно это у тебя?       Беглец какое-то время молчал, а потом заговорил неестественно тихо для себя: — Я не знаю.       И Майк видел, как Моно крепче сжал его ладонь в своей руке. — Что значит «не знаю»? — Я ничего не помню.       Потеря памяти? Не удивительно. Мозг всегда старается стереть самое худшее, чтобы уделять внимание более важным вещам и не развить стресс в серьёзную травму, норовя испортить будущее. Либо так, либо он тоже не хочет много болтать — Шестая придерживалась похожей тактики, только она прямо говорила, что ничего рассказывать не будет. — Хорошо, — заключил Майк. — Ты пытался снять это сам? — Да… Много раз. Но это тяжело, — ответил ребёнок. — Конечно… Они ещё и старые… Знаешь, как раньше их снимали? Вот эту, — пальцем ткнул на выступающий кусок заклёпки, — штучку зубилом и молотком срубить надо было. А у тебя кандалы слишком маленькие, чтобы снимать таким же образом. Только высверлить разве что, но я не уверен, что настолько маленькое сверло на дрель смогу найти, Надеюсь, что всё-таки найду.       Седьмой едва ли понимал, о чём идёт речь. Молоток он видел и знал, что это такое. А зубило, дрель… звучало, конечно, внушительно, но он не мог понять, как всё перечисленное может помочь избавиться от кандалов. Не понимал это и Моно, только сильнее напрягаясь, и так же не понимала Шестая.       Но всё же одну вещь Беглец смог понять: если не найдётся так называемое сверло на дрель, то будет не очень хорошо. — А если нет? — решается он поинтересоваться. Майк сам себе кивает, отпуская кандалы, и открывает коробочку. Там, в небольшом футляре, в аккуратный ряд были выложены продолговатые сверла разных диаметров. Оттуда же он достаёт и саму дрель, взглядом принявшись выискивать розетку. — Тогда я ничем не смогу помочь, — честно отвечает парень. — Вот как, — холодно изрекает уже Шестая, неодобрительно на него уставившись.       Парень, всё-таки разобравшись с наличием розетки, достал уже футляр, рассматривая сверла. Открыв прозрачную крышку, он достал самое тонкое, вставляя его в дрель, и, встав, направился к розетке, подключая устройство. Затем, возвращаясь на место — длина шнура позволяла — он легко улыбнулся Шестой, на что та фыркнула. — Можешь не волноваться за своего друга, — сказал он. — Всё есть.       Девочка отвернулась, скрестив руки на груди. — Он мне не друг, — отрицательно покачав головой, произнесла она. — А кто же тогда? — Просто Седьмой.       Майк усмехнулся. Девочка из кожи вон лезет, лишь бы не показаться слабой и добренькой. Это же её друзья. Чего ей бояться лишнего ляпнуть при них? — А он, — глянув на Моно, продолжил Майк, — друг или тоже нет?       А вот этот вопрос был лишним. Седьмой обеспокоенно глянул на Моно, а Моно — пристально уставился на Шестую, разрушая всё её внешнее безразличие и отрешённость. Она вообще не знала, какой будет верный ответ на этот вопрос. Скажет, что не друзья, и он это по-своему ведь сможет трактовать, разозлится. Скажет, что друзья — тоже злиться будет, ведь она плохо поступила. Промолчать? Это так жалко и слабо будет выглядеть, что от стыда она потом никогда ему на глаза не покажется. Не сможет.       И кто этого кретина за язык тянул?!       Она прикусила нижнюю губу, отведя взгляд. Что ей делать? Что? — Ах… — вздохнула она, старательно избегая зрительного контакта с Моно. Тот даже не моргал, ожидая оглашения статуса их отношений.       Друзья или нет? — Ну…       Все молчали, и это давило. Она не могла сделать вид, что не услышала вопрос, и её молчание заинтересовывало всех только сильнее. Майк даже замер, вдруг поняв, что ляпнул что-то не то, затронув слишком личную тему, а Седьмой думал, стоит ли ему вмешаться и перевести тему. -… Как бы… Чтобы…       Стоит. Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Помоги. -… Просто это… не… — Закрой рот.       Моно прерывает её настолько резко, что она дёргается от испуга, пристыженно пряча взгляд в тени капюшона. И Седьмой, и Майк повернулись к мальчику в ту же секунду, как он рявкнул на девочку. — Моно! — повысил голос Беглец. Моно недовольно фыркнул. — Эй, это было очень грубо. Нельзя так с девочками, — сделал замечание парень. — Тебе нужно извиниться.       Ага. Ещё чего. Моно и извиниться? Да ни за что на свете. Она быстрее себе ноги отгрызёт, чём дождётся от него чего-то подобного. — Не нужны мне извинения, — тихо пробормотала она, наконец, подняв взгляд, но на Майка. Смотреть на Моно пока что не хватало смелости и сил. Снова налажала… нечего было такими словами разбрасываться. Сама виновата, дура.       Хорошо. Отношения у Моно и Шестой, мягко говоря, не очень. С Седьмым дела обстоят куда лучше, но очевидно, что какой-то конфликт имеет место быть, даже если она об этом никогда не расскажет. Не зря же говорила, что погорячилась, назвав Седьмого другом. Боится, но не его, а Моно. Один только вопрос сам собой напрашивается: а чего это такая бесстрашная девочка так боится мальчика с пакетом на голове? Что у них такого произошло?       Майк решает заняться делом, а не расспрашивать их об этом. Натравливать детей друг на друга нельзя, а они точно поссорятся, если заговорить об их сложных взаимоотношениях.       Крепко взявшись за кандалы, Майк принимается высверливать заклёпку. Хорошо, что она крохотная — не сильно в руках ездит от вращения сверла, да и много времени на это не уходит. Конечно, для Седьмого и Моно это всё равно довольно напряжённые несколько минут, но зато вскоре удаётся избавиться от этой дурацкой заклёпки. Как только это произошло, он откладывает дрель в сторону, теперь пытаясь раздвинуть кандалы достаточно, чтобы мальчик мог освободить свою ногу.       Седьмой не сразу понял, что вообще произошло. Тяжесть исчезла, а щиколотку больше не обволакивал неприятный металлический холод. Больше не тянет. Не холодно. И ничего не будет лязгать. Так же, как и на другой ноге, которая изначально не была закована.       Он даже неверяще двигает ступней, так, как раньше не мог из-за кандалов. — Вот и всё, — улыбчиво заключает Майк. — А теперь осталось только позаботиться о твоей ране. Верно?       Пусть они не договаривались об этом, но Седьмой позволяет развязать повязку, обнажая рану. Моно тоже не возражал, выражая какую-никакую, но благодарность за освобождение своего друга от кандалов. Пятый расслабился, облегчённо выдыхая, и на пару секунд прикрыл глаза, сжимая ладонь Беглеца уже не так крепко, как раньше. Шестая тоже немного пришла в себя, надеясь, что успех в снятии кандалов добавит ещё один плюсик к карме. Не обманула ведь. Помогла. Частично. — Не слишком хорошо у тебя идут дела, приятель, — осмотрев рану, говорит Майк. — Потерпи немного. Её нужно обработать. — Хорошо.       Сначала Майк убирает сверло в футляр, а потом кладёт дрель обратно. Затем достаёт антисептик, тюбик с мазью, бинты и стерильные салфетки с ножницами. Целый медицинский набор, и всё для маленького мальчика, которому довелось оказаться закованным в кандалы. Шестая должна была сообщить и о проблемах с ногой, чтобы он так основательно подготовился, но откуда ему было знать, что рана настолько серьёзная? Девчонка ведь тоже не в курсе была.       Надо же, как побеспокоилась. Предупредила, попросила принести всё это… Может, всё-таки есть от неё какая-то польза. Иногда. Время от времени.       Антисептик неприятно и даже больно жёг рану. Седьмой нахмурил брови, стараясь не издать ни звука, терпеливо дожидаясь, когда боль пройдёт. Да, теперь это больше походило на действенное средство. Уж точно получше простой перевязки. Ну, жаловаться на это он никогда не станет — Пятый делал всё, что было в его силах, — но разница была ощутима. Очень. — Погоди. Сейчас я наложу салфетку с лекарством, чтобы рана заживала, — объясняет Майк следующее своё действие.       Парень разрывает упаковку, доставая оттуда одну из салфеток, и разрезает её до достаточного размера. Затем он берёт в руки уже тюбик с заживляющей мазью, выдавливая немного на салфетку, и прикладывает её к ране. Уже после этого он берет бинты, отрезая достаточный по длине лоскут. — Подойди сюда, — говорит он, обращаясь к Шестой. — Покажу, как правильно накладывать бинты. Позаботишься о своём брате.       О ком?       Шестая даже не знала, смеяться ей или злиться. Да, они очень похожи, но это просто шутка природы, не более того. Он… не её брат. Точно. Она помнит, что у неё нет ни братьев, ни сестёр, и наличие рядом с ней человека с идентичным лицом вовсе не опровергает это. — Что? Он мне не брат, — нервно потерев лоб рукой, высказалась она. Блин. Мало того, что Майк уже задал один неподходящий вопрос, теперь ещё и говорит всякие глупости, которым Моно точно не будет рад. А Седьмому было просто плевать на это — он даже не понял, кто такой брат и почему Шестая так на это отреагировала. Наверное, это кто-то вроде друга? Наверное. Но всё равно эти два понятия должны отличаться. — Вы близнецы, — настоял на своём Майк. — Это совпадение. — Ты уверена? — Я уверен, — вмешался, наконец, Моно. Вторая фраза от него, которую слышит Майк, так или иначе окрашивает образ Шестой негативом. Что-то тут не так. — Это мне о нём заботиться.       Моно злился, безумно злился. Это ведь он был с Седьмым всё это время, это он его оберегал, а не Шестая, и даже звание брата… было присвоено ему именно в качестве подтверждения тесной связи с Шестой. Они вдвоём что, издеваются над ним? Какие они брат и сестра? Да, похожи, но у них отличий больше, чем сходств. Глупости какие. — Хорошо. Тогда смотри, как это делается.       Пока Майк перевязывал ногу, Пятый наблюдал за этим, пытаясь сохранить в памяти всё до самых мельчайших деталей — сколько раз обернуть, как высоко по щиколотке протянуть лоскут, чтобы держалось лучше, и как правильно завязать. Беглец мягко улыбнулся, когда его спутник встретился с ним взглядом. Уже почти всё, даже узелок небольшой есть, и можно больше не беспокоиться, что будет болеть или плохо заживёт.       Всё будет в порядке. Они справились. — Её нужно будет менять. Можете или меня звать, или я просто оставлю вам всё необходимое. Просто сама эта рана не заживёт, её нужно обрабатывать, — предупредил Майк. Седьмой кивнул. — Хорошо. Спасибо, — поблагодарил он робко. — Не за что, — пожал Майк плечами.       Затем он принялся складывать всё обратно в коробочку: салфетки, бинты и всё остальное. Накрыв крышкой, вдруг вспомнил про кандалы, и снова снял её, чтобы спрятать их там. Нужно будет избавиться от них как можно скорее. Нужно будет сразу же выбросить их за борт, чтобы избавиться от такой улики.       Прежде чем положить их, он посмотрел на Шестую, решив обратиться к ней: — Пожалуйста, никогда не рассказывай Азалии об этом, — попросил он неожиданно серьёзно для себя. Девочка склонила голову набок. — М? — Ей точно не стоит знать про детей в кандалах. — А что такого страшного в этом?       С глухим стуком крышка накрыла коробку. — Страшно то, что для вас это нормально.       Это можно расценивать как обвинение? Никто из детей не знал. Беглец ощутил странный укол вины, но объяснить его природу даже сам себе не смог — а в чём он виноват? Не он эти кандалы надел. И не просил он никого так над собой издеваться.       Если бы он мог вспомнить хоть чуть-чуть, он бы смог разобраться в том, стоит ли ему чувствовать себя виноватым. — Ладно, ребята. До встречи, — бросает Майк на прощание, но Седьмой, задумавшись о своём, пропускает этот момент. Когда же дверь закрывается, он приходит в себя, обращая, наконец, внимание на уход Майка.       Замотав головой, мальчик отметил, что Шестая смотрела на него. А так же на него смотрел Моно, потянув на себя, чтобы встать. И первый шаг, сделанный уже освобождённой от кандалов ногой, был чем-то необыкновенным. Непривычным. Странным.       Всегда было либо тяжело, либо больно. Теперь же он чувствовал себя так, словно у него отрезали одну из конечностей наугад, и остался невесомый фантом, который тяжело прогнать. Тяжести и боли не было, но и мгновенного облегчения тоже. Ему действительно потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть к тому, что именно так и правильно.       Здорово. — Спасибо. Так гораздо лучше, — поблагодарил он девочку. Та закатила глаза, переступив с ноги на ногу. Только сейчас он вспомнил, что до этого она попалась в мышеловку той же ногой, какая сейчас была перевязана у него самого. Близнецы — это когда вы одинаковые, да? Может, это всё-таки правда? — Это не моя заслуга, но пожалуйста. Обращайся, — ответила она. — Я у тебя в долгу. — М. Как знаешь.       Она как-то до этого не принимала чужую благодарность, да и на это никогда не рассчитывала. Она знает, что это за чувство — Моно научил её этому — но всё равно не была готова отвечать на это верно. Это такие пустяки, правда… она помогла и это заслужено, тем более, она ведь сама это предложила. Хотя, погодите. Если она сама предложила, то и благодарить её не за что. Получается, она зря помогла с этим сейчас?       Моно вообще засчитает это как хороший поступок или примет как данное? Боже. Как все тяжело и непонятно. — Тогда… Я пойду. До встречи, — не выдерживая тишину в инвентарной и вой собственных переживаний, она решает уйти, чтобы подумать обо всём наедине с мыслями. Седьмой кивает. — Хорошо. Пока, — попрощался он. Девочка уходит слишком быстро, чтобы посчитать, что это не из-за присутствия здесь Моно, который провожал её настороженным взглядом. Когда она оказывается достаточно далеко, Беглец поворачивается к своему другу, и тот, отпустив его руку, заключает его в объятия, ничего не говоря.       И Седьмой так же обнимает Пятого, принимая эти своеобразные поздравления с освобождением от оков.       После этого мальчики вернулись на склад, остаток дня проводя в попытках отойти от пережитого происшествия. Беглецу всё ещё было непривычно, что ногу больше не тянет от тяжести, и что можно поворачивать ступню не только так, как это позволяют кандалы. В какой-то степени он был готов принять тот факт, что ему с этими кандалами придётся прожить всю жизнь, но спустя пару минут неприятного гудения дрели это изменилось. Так просто. Всего лишь нужно было высверлить заклёпку — и он стал обычным ребёнком, разве что нога в бинтах теперь. Немного болит, но не так, как раньше.       Ужасно непривычно. Но это здорово.

***

      Герой в книге портит портрет своей души, но каким конкретно образом — неизвестно, потому что Моно то и дело прогартывает страницы, содержание которых ему кажется слишком взрослым. Ну а что они ждали от взрослой книги? И ведь непонятно, что там такое — сам Пятый это бегло прочитал, пристыженно перевернув страницу, а ему даже не намекнул на содержание этих напряжённых глав.       Седьмой хотел бы научиться читать поскорее, чтобы узнать, что такое там было написано. Но вместо этого он склонил голову на плечо Пятого, то и дело вглядываясь в строчки, смысл которых ему был неясен. Ну и ладно.       Моно любил читать. В самом деле любил, а потому старался читать Беглецу с выражением, объясняя слова, смысл которых он явно не мог понять без объяснений. Во всяком случае, в пределах того, что ему самому было известно, ну и если Седьмой давал понять, что ему какие-то термины непонятны. Тем не менее, эту книгу они никогда не обсуждали, а после чтения просто ложились спать. Как и сейчас, к примеру.       Отложив книгу в сторону, Пятый накидывает на них двоих пальто, обнимая Седьмого рукой. Тот закидывает свою ногу на ноги Моно в шутливом жесте, бинтами касаясь чужой лодыжки. Им обоим непривычно, и поэтому Беглец легко вздрагивает. — Как нога? — интересуется Моно. — Не болит?       Пару мгновений Беглец прислушивается к своим ощущениям. — Нет. То есть, совсем немного. Мне гораздо лучше, чем было до этого, — отвечает мальчик с тихим вздохом. Моно кивает. — Это хорошо, — изрекает Моно.       Беглец, вдруг вспомнив про тот случай с головной болью, решает тоже поинтересоваться о самочувствии своего друга. Нужно быть внимательнее к нему, особенно после любого намёка на связь с Шестой. Тем более, конкретно сегодня они виделись, да ещё и был взрослый, к которому у Моно так же доверия никакого нет. Если ему станет плохо, он вряд ли сможет помочь — не факт, что Шестая наведается к ним после всего, что уже произошло. Моно был довольно груб и недружелюбен. — А ты? У тебя больше не болит голова? — спрашивает мягко Беглец. Моно поворачивается к нему лицом, вопросительно изогнув брови. Тем не менее, из-за пакета этого было не видно. — Нет? — с вопросительной интонацией ответил он. — Всё хорошо.       Да, тогда было тяжело. Злоба и переживания накапливаются до тех пор, пока с последней каплей самого лёгкого волнения всё не изливается в мигрень. У всех разные способы выплёскивать эмоции — кто-то плачет, другие ругаются, третьи… третьи бредят в приступах мигрени, потому что срываться на всяких Беглецов нельзя, а держать всё в себе невозможно.       Ему нужно лучше контролировать эмоции. Был бы он один — пережил бы это гораздо тяжелее. — Тебе тогда было так плохо. Ты звал меня, — поделился воспоминаниями об этом случае Седьмой.       Становится немного неловко за это минутное проявление слабости. Моно не нравится быть уязвимым перед тем, кого он сам должен защищать и оберегать до последнего. — Ах… — тянет он. — Такое бывает. Когда мигрень, может всякое мерещиться и сниться. — А тебе что снилось?       Ему снились кошмары. Глупости, которых он боится больше всего. Боится, что Шестая найдёт способ оказаться лучше и интереснее, что она переманит его к себе, сделает таким же. Их союз — то самое слияние — и стало Чудовищем, у которого милое лицо и ярко-фиолетовые глаза. И конкретный образ задержать в голове не получается, но он помнит, какой он наощупь. Как ощущается. чем пахнет.       Металлом. Кровью. Разбитыми надеждами и едкими ухмылками. Так пахнет Чудовище, носящее жёлто-синий дождевик, - … не важно, — решив не рассказывать всю правду, отвечает мальчик. Беглец щурит глаза. — Что ты, рассказать боишься? Ты звал меня. Я все слышал, — настаивал он на своём.       Пятый вымученно вздыхает, закатывая глаза. Настырный какой. — Я искал тебя, — объяснил он. — Потому что тебя у меня забрали.       Беглец убирает ногу, чтобы изменить своё положение: он ложится на живот, руками упёршись в грудь Моно, уткнувшись подбородком в свои ладони. Заинтересованно болтая ногами в воздухе, он продолжил спрашивать, надеясь вытянуть из своего друга больше подробностей. — Кто?       Хватит спрашивать, зная ответ… — Шестая, кто же ещё. — Но она не такая плохая. Помогла же. — Не сомневаюсь.       Что ж. Наверное, пришло время подытожить все её поступки, чтобы немного изменить мнение Пятого о ней. Она не так плоха. Она действительно помогала им: не выдала их убежище, приносила платочки, помогла снять кандалы. И, разумеется, было ещё кое-что, о чём Моно знать не мог, потому что был не в состоянии удержать отголоски её действий в больной голове. — … хочешь, расскажу тебе секрет? — спрашивает украдчиво Седьмой. Разумеется, Пятый не откажется, потому что у Седьмого мало секретов, и он едва ли про них рассказывает. — Ну давай.       А ведь действительно интересно, что ещё он может рассказать. Прошлый секрет был про номов — про то, что они все были детьми. Наверное, и сейчас что-нибудь выпалит подобное, так, к слову. Просто больше ему не о чём молчать. Всё остальное Моно и сам знает. — Это она тогда таблетку принесла.       Погодите…       Тогда он даже не задумывался о том, откуда у Беглеца лекарство — он ведь достаточно самостоятельный, чтобы отыскать необходимое на корабле. А сейчас картина открылась ему целиком, со всеми своими деталями, и всё стало понятно. Поэтому в его кошмаре вообще была Шестая. Поэтому голосов было двое. Поэтому родилось Чудовище.       Потому что всё это время Седьмой и Шестая были вместе, рядом с ним, разговаривали о чем-то. И даже та самая последняя фраза, застрявшая в его голове, стала иметь больше смысла, чем, казалось, была способна иметь. Потому что всё это действительно звучало совсем рядом с ним.       И всё же… — Что?.. Зачем… Это неправильно. Я же совсем никакой был… — почти обиженно возразил Пятый. Нет, серьёзно, плевать на все эти кошмары и их беседы. Почему они виделись в такой момент? И ведь точно сидели рядом с ним, пока ему было плохо. И Шестая понимала, каким слабым он был в тот момент, потому что сама неоднократно это же наблюдала и даже пыталась успокоить, неуклюже водя ладонями по лбу и волосам. Брр. — Я спал, а она в это время чёрт знает что устроить могла…       Но, к его удивлению, Беглец не выглядел виноватым или каким угодно ещё. Вместо этого он только хитро улыбнулся — непривычно для себя, но нормально для Шестой, — и даже голову набок склонил. Будто знал кое-что, чего знать не должен был. — А будто ты не такой же.       И Моно сразу понял, о чём он. — Что?!       Беглец скидывает с себя пальто, присев на колени рядом с Моно. Он не злился и не обижался, а, скорее, просто ёрничал, потому что подловил его на кое-чём очень личном и странном.       Он ведь именно про тот поцелуй в лоб сейчас говорит. Боже, а Моно был уверен, что он спит. Так проколоться… и ведь этот маленький чертёнок ничего не сказал в тот момент. И до сих пор молчал, даже намёков не давал, что был в курсе происходящего. Чёрт возьми. Хитрый лис, даже хитрее Шестой, потому что очень ловко скрывается за маской невинного котёнка. — Да-да! Ты же меня поцеловал, когда думал, что я сплю, — выпалил он. — А если бы я не спал, то не смог бы!       Ох, это он зря. Пусть Моно и стыдно, что его уличили в таком, на слабо его брать нельзя — будет только хуже. В противовес своим словам пойдёт, но докажет, что он это может. Тем более, если и самому хочется — уже сколько времени прошло с того момента, как он прикоснулся к его лбу губами. И даже если он был нежен и ласков, поцелуи и объятия — разные вещи.       Что он вообще творит? Чего добивается? — Ещё как смог бы! — так же присаживаясь рядом, настоял на своём Моно. — Так докажи! — Вот и докажу! — Ну так давай!       И Моно ведь сделает это. Волнуется, слабо соображает, что вообще творит, но рывком снимает со своей головы пакет, откидывая его в сторону, и тянет вмиг изменившегося в лице Седьмого к себе, чтобы прижаться губами к его лбу, наспех поднимая длинную чёлку, чтобы не мешалась.       И снова пара мгновений, из-за которых сердце в груди стучит с такой силой, словно пытается пробить собой рёбра и выскочить наружу. Беглец и в первый раз слишком разволновался, чтобы дать понять, что он не спит вообще-то, а сейчас так и вовсе не знал, как ему правильно поступить. Ну поцеловал и поцеловал, что тут такого? А он сам не знает. Смущённо отводит взгляд, потом робко улыбается, и уже после этого решается глянуть на Моно.       А золото в его глазах сияло так ярко, будто отражало солнечный свет. Ну, разумеется, как же иначе, когда ему позволили поцеловать Седьмого. Всегда такого нежного, ласкового и хорошего, такого, которого никто, кроме него, так не трогал — судя по тому, как забавно он стушевался, Шестая все-таки ещё не успела охомутать его. — Ну что, доказал?       Теперь Пятый ехидно ухмылялся, а Беглец не знал, как ему на это отвечать. — Ну вроде того…