Нас Трое

      Она всегда старалась изо всех сил. Никогда не опаздывала, не заставляла повторять дважды, её результаты всегда были лучшими, и все замечали её. Потому что она идеальная, совершенная и эффектная. Голубоглазая блондинка, в которой было идеально абсолютно всё, включая даже жесты и мимику — всё заучено, поставлено и выработано до совершенства. Поэтому её невзлюбили все, кто только мог, и она относилась ко всем так же. Её планка была поставлена выше, чем некоторые могли поднять голову, но она справлялась. Всегда.       И лишь один раз ошиблась. — Когда у тебя сомнения в том, верно ли написано имя и фамилия, что нужно сделать? — задал ей вопрос капитан, вызвав к себе на ковёр. — Проверить паспортные данные, — ответила она, и вся её ледяная уверенность в себе растаяла, сменившись тревогой. — А ты это сделала? — Нет.       Она совершила непоправимую ошибку. Ей нужно было просто сверить все списки, пройтись по именам и фамилиям всех, кто присутствовал на борту — и заняться этим она вызвалась сама, чтобы показать свою ответственность. Но когда к ней пришёл совсем молодой парень, явно витающий в облаках, она сглупила. Решила, что ничего страшного не произойдёт, если он не станет искать паспорт в своих вещах, потому что по глупости кинул его на самое дно сумки. Майк или Майкл — какая разница? Может, ей недослышалось или послышалось. Оказалось, что нет. У них даже фамилии звучали идентично, с разницей в одну несчастную букву. Ей нужно было рассмотреть его имя и фамилию в паспорте, объяснить, что его ждёт маленькое торговое судно, но она засмотрелась на ямочки и предпочла поспрашивать его обо всём лично.       И именно так она проглядела то, что Майкл Тюрнер и Майк Тёрнер — совершенно разные люди. И оба сейчас находятся не на своих местах.       Если бы Майк не стал проводить больше времени с штурманами, которые крепко общаются с капитаном, никто бы вообще не заметил ошибки. Но это случилось, и они с Азалией были за это ответственны. Только если Азалии пришлось идти и исправлять всю документацию, переписывать все журналы, лишь бы никто из них не отхватил по полной программе и не ушёл по статье, Виола впервые в жизни получила выговор, притом не шуточный.       Это очень серьёзная ошибка. И такая, как она, не могла облажаться настолько сильно. Она ведь никогда до этого не ошибалась, даже в сущих мелочах, и не было такого, чтобы ей про что-то напоминали и учили одному и тому же дважды. Нет, она схватывала всё на лету, быстро адаптировалась и совершенствовалась. А первый и единственный её промах будет стоить ей всего, чего она добивалась всё это время.       Сначала она доставала все папки с отчётами и журналами и помогала Азалии занести их все в каюту. Потом начала ловить на себе осуждающие взгляды остальных ребят — конечно, все хотят поглумиться над мисс-без-ошибок, когда она ошиблась. И чёрт знает, откуда они все это выведывают, если даже Азалия ничего никому не рассказывала.       Всем было весело, а она не находила в себе сил даже что-то сказать Азалии, сгорбившейся над столом. Капитаном было приказано не подпускать Виолу к отчётам, и это был первый раз, когда она хотела нарушить приказ, а ей отказала Азалия. И теперь она действительно не знала, что ей делать. Опять же, впервые в жизни, потому что до этого она никогда не ошибалась.       Пришлось спуститься с небес на землю.       В одно мгновение.       Чёртов Майк.

***

      На следующее утро мальчики наконец-то решили заняться делом. Всё это время они либо читали, либо разбирались в отношениях, поэтому и составление карты, и даже исследование корабля не сходило с мёртвой точки. Тем более, сейчас Беглец был более активен и всё желал расходить свою новую ногу — кандалов нет, и ему нужно было к этому привыкнуть, радуясь каждому шагу, пройденному без боли и ледяной тяжести.       Было принято решение подняться сначала вверх на пару палуб, глянуть обстановку, а потом сунуться ещё выше, не покидая вентиляции. Судя по всему, только так и передвигалась Шестая, поскольку она кочевала от взрослых к детям, оставаясь незамеченной. На Склады можно спуститься либо по лестнице, либо через вентиляционную систему, которая выходит в кладовую.       И таким образом они начали своё незатейливое путешествие.       С фонариком было проще разглядеть дорогу вперёд, но если на покрытии оказывались прорези, приходилось выключать свет — так они точно останутся незамеченными. Очень удобно, что кандалы они всё-таки сняли — в противном случае их передвижение было бы слышно для других из-за волочащейся по полу металлической цепи.       Моно старался запоминать каждый поворот по мере возможности. Не для того, чтобы не заблудиться, а чтобы потом верно составить карту — тетрадь взять с собой не получилось, поэтому на месте рисовать не выйдет. Можно было бы вырвать страничку, но он подумал об этом слишком поздно, а Седьмой был плохим советчиком в таких делах, поскольку многого не понимал. Таким образом, им нужно быть внимательными ко всякого рода мелочам, чтобы запоминать какие-либо ориентиры, по которым они смогут добраться в нужное место.       Поднявшись на палубу выше, мальчики лишь мельком оглядели пустой коридор сквозь крышку вентиляции, мигом возвращаясь в переплетение ходов, чтобы отправиться ещё выше. Здесь нечего высматривать — они тут были, когда только-только очутились на корабле, и этот этаж интереса не вызывал.       Следующая палуба мало чем отличалась от уже пройденной, но стоило в этом убедиться. Обычно вперёд шёл Моно, но в этот раз его опередил Беглец, вызвавшись помогать своему спутнику. Мальчик подбирается к выходу из вентиляции, напоследок глянув на Пятого, и легко упирается плечом в крышку, зная, что она не откроется.       Но она была открыта, потому что этим ходом Шестая добиралась до Азалии. А они не знали. И Беглец просто вывалился из вентиляции в коридор, да ещё и так быстро, что Моно попросту не успел среагировать. Хорошо только то, что было темно, и его не было видно. Однако это самое его падение было слышно, притом слишком хорошо, чтобы списать это на что-то, что могло померещиться.       Пятый хотел было спуститься к нему, но стоило ему поднять крышку, как Беглец поднёс указательный палец к своим губам, прося не шуметь. И тогда, прислушавшись, Моно понял, что они не одни.       Торопливый цокот каблуков доносился со стороны лестницы, приближаясь с каждым новым шагом. Беглец замер, не зная, куда ему деться — в темноте ничего не видно, даже если полумрак коридоров мягко рассеивал слабый свет, исходящий из иллюминаторов. Сегодня было пасмурно, поэтому с утра пораньше надеяться на естественное освещение было бессмысленно.       И вот, в тот момент, когда мальчик решил-таки встать и попытаться спрятаться, свет в коридоре загорается настолько неожиданно и ярко, что он жмурится, а Виола, заметившая его, застывает на месте, не зная, что ей делать.       Проходит меньше доли секунды, как свет снова потухает — перепуганная, она случайно проводит рукой вниз, снова выключая свет, тем самым погружая коридор в темноту. За это мгновение Седьмой успевает встать и отбежать к ближайшей тумбочке, спрятавшись за ней, но не надеясь, что это убежище окажется достаточно надёжным. Однако девушка, снова включив свет, не спешит искать его; сделав пару неуверенных шагов в сторону, она с судорожным вздохом разворачивается и уходит обратно.       Когда стало понятно, что она не вернётся, Моно даже не ждёт разрешения Седьмого, чтобы покинуть вентиляцию: он спрыгивает на пол и сразу же несётся к Беглецу, до смерти перепугавшись за него. Его увидели, его могли забрать, с ним могло случиться самое худшее… говорили же, что доверять можно только Азалии и Майку, и эта девушка точно не напоминает никакую Азалию. Если бы она знала про детей, то отреагировала бы иначе, но она только… испугалась?       Ему плевать. Всё равно, что у неё в голове, что она так себя повела. Ему страшно не за это. Более того, если бы она хоть на шаг приблизилась к Беглецу, он бы уже не сдерживался. Он бы сделал то, что должен сделать — уничтожил бы всё, убил бы её, и он бы ни разу об этом не пожалел. Никто не сможет забрать его у него. Никто и никогда. — Я в порядке. Не волнуйся, — звучит его мягкий нежный голос, когда Пятый кладёт свои дрожащие руки ему на плечи. Боже, он так перепугался, что с ним что-то сделает эта девушка, что даже и не знал, как успокоиться. Ему было плевать на самого себя, на то, что с ним случится, если он вылезет из этой чёртовой вентиляции. Главное, чтобы с Седьмым всё было в порядке, ему ничего не угрожало и никто не пытался причинить ему боль.       Он мог потерять его. Ему всегда нужно вести его за собой. Всегда.       Предательство близкого друга — очень страшная вещь. Настолько, что он был готов отдать всю свою жизнь ради мщения. Но сейчас он понимал, что куда страшнее потерять кого-то очень близкого по собственной невнимательности, по неосторожности: вот недоглядел, а его могли забрать. Сделать с ним что-то. Или даже убить. И всё потому, что он такой невнимательный…       Он боялся многого: боялся повести себя плохо, обидеть его, расстроить. Но больше всего он боялся его потерять. Ему казалось, что он оттолкнёт его от себя, если будет настойчив, но на деле все было совсем по-другому: он бы потерял его навсегда, если бы не был твёрдым и упрямым, если бы не вёл его за собой, если бы больше доверял незнакомцам. — Моно, я действительно в порядке. Ничего же не случилось, ну…       А Моно плевать. Он убирает руки и медленно снимает со своей головы пакет; в этот момент выражение лица Беглеца сменяется с ласкового спокойствия на встревоженную заинтересованность. А затем всё встаёт на места, пока внутри Моно весь мир с треском сгорает в угли, взрываясь с такой силой, что в радиусе нескольких миль не останется ничего живого.       Потому что он целует. Целует, наконец-то целует его, даже если это всего лишь прикосновение губ к губам. Ни единого движения, ничего подобного. И это лёгкое касание взрывается в нём фейерверком, искрится. Плавится нежностью, отдаёт лёгким покалыванием в кончиках пальцев, которыми он придерживал его лицо, чтобы, не дай бог, не разорвать эту связь, за которую он готов отдать всё, что есть в этом мире.       Отстраняясь, он смотрит на его лицо, на то, как медленно тот открывает глаза, глядя в сторону. Что ж, он не оттолкнул его, не отверг, не сказал, что ему противно или неприятно, а только лишь…       Смущённо улыбнулся, не зная, как поступить правильно.       Пятый берет его за руку, всё ещё чувствуя, как волнение разрывает грудную клетку. Седьмой не отверг его. Он… не был против, нет. Теперь Моно действительно может называть его только своим — он сделал это раньше Шестой, он опередил её, он сделал это. И Беглец будет с ним, они всегда будут рядом. Никто не сможет забрать его у него. Не смогла эта девушка, хотя даже и не пыталась, и никто другой не сможет. Теперь-то Моно точно хорошо о нём позаботится. — Думаю, нам нужно где-то спрятаться. Сейчас все будут на ушах, — собрав все силы, чтобы не выдать дрожь в голосе, проговорил Моно. Седьмой, робко кивнув, ничего не отвечает, но сжимает его ладонь в ответ.       Не отдаст. Ни за что на свете.

***

      Она хотела немного успокоиться, когда направлялась к себе в каюту. Погружённый в полумрак коридор неприветливо встретил её подозрительным шумом, и она нехотя потянулась к выключателю, чтобы посмотреть, что и где упало — качка на борту всегда приносила такие мелкие проблемы, раздражая. Но то, что она увидела, было явно не следствием качки.       Это был маленький ребёнок. Крошечный, темноволосый, в старой одежде, ещё и с перевязкой на ноге. Она неуверенно покачнулась на месте, ничего не понимая, и тонкие пальцы сами собой сползли вниз, снова выключая свет. Исправив свою оплошность, она уже не увидела ребёнка, а только пустой коридор с аккуратным рядом дверей по обе стороны.       Что это было?       Испуг больно кольнул внутри, разливаясь скользким холодом по внутренностям. Если на борту ребёнок, то… откуда он? И попасть ведь мог только с Чрева — больше не было никаких остановок, чтобы предположить, что он тут по случайности. Времени ведь прошло немало с того момента, как они отплыли, не мог же он находиться здесь всё это время. Его должны были заметить. Должны были доложить обо всём капитану, а тот бы нашёл способ сообщить руководству об этом, и проблема была бы решена, но…       Ничего подобного не произошло. Никто никогда не говорил о детях, все занимались своими делами, не жалуясь и не отвлекаясь, и всё всегда было нормально. Неужели никто действительно не был в курсе происходящего всё это время? И что ей теперь делать со всем этим? Как ей правильнее всего поступить?       Для начала нужно обсудить это с Азалией. Нужно спросить у неё, видела ли она что-то подозрительное, и уже потом обращаться к капитану, организовывать поиски, чтобы найти этого визитёра. И дальше руководство будет само решать, что нужно делать.       Она разворачивается, возвращаясь к Азалии. Открывает дверь, не спрашивая разрешения войти, и смотрит сразу на Азалию, не замечая, как жёлтый дождевичок мелькнул в вентиляции, прячась в безопасное место. — Ты мне ничего объяснить не хочешь? — начинает девушка, проходя в каюту и закрывая за собой дверь. Азиатка откладывает журнал в сторону, поворачиваясь к ней лицом и недоуменно изогнув брови. Что уже не так? — Что случилось? — задаёт она напрашивающийся вопрос. Виола скрещивает руки на груди, кивнув самой себе, а потом взмахивает ими, мгновенно заводясь. — А ты не знаешь?! На борту всё это время был ребёнок! Только что видела!       Женщина едва заметно вздыхает. Боже, только этого не хватало. Сердце заколотилось в груди. Господи, это мог бы оказаться кто угодно, но не посчастливилось стать свидетельницей такого инцидента именно Виоле, которая просто так это дело не оставит. Если она знает про детей, то всё кончено. Она всё расскажет, не будет разбираться, кто прав, а кто виноват, потому что нужно действовать по уставу. Азалия даже допустила мысль, что они смогут доплыть до порта без каких-либо проблем, и никто детей не заметит, но нет. Судьба подкидывает подлянки и едко смеётся, наблюдая за тем, как блондинка рушит всё, что они с Майком возводили. — Какой ребёнок?.. — спрашивает Азалия, но интонация получается не слишком верной. Она неосознанно поинтересовалась этим, а не возмутилась или поставила под сомнение слова девушки. Вот же чёрт. — Что значит «какой»? — тише переспрашивает блондинка, недоверчиво нахмурившись. Запал на минуту рассеялся, и она вгляделась в лицо Азалии, ища подсказки в её мимике. Она что, что-то скрывает? Врёт ей? — Их что…       А потом до неё доходит. Взгляд становится более осмысленным, в то время как Азалия отводит свой в сторону, понимая, какую ошибку совершила. — Ты знаешь, что тут есть ребёнок, — озвучила свои мысли девушка. — Или даже не один. — …с чего ты взяла? — Что-то ты не выглядишь удивлённой, подруга.       Верно. Азалия была не удивлена, а скорее напугана. Её уличили в преступлении, и она не знала, что ей делать. Сейчас нужно отрицать свою причастность до последнего. Если Виола пошла к ней, а не сразу к начальству, значит, на то есть свои причины. Не может доказать, не уверена, сомневается? Одно из перечисленного. была бы она уверена в своей правоте полностью — не пошла бы сначала к ней. Либо хочет сорваться, потому что нервы ни к чёрту с самого утра, как пошли разборки с совершенной ей же ошибкой. — А откуда тут могут дети оказаться? — настояла на своём Азалия. — Ты меня совсем за дуру держишь?!       Блондинка снова завелась, готовая отстаивать свою правоту. — Виола, ты точно хорошо себя чувствуешь? — взяла другую линию обороны Азалия, но это было ещё большей ошибкой. — То есть, ты хочешь сказать, что это у меня крыша едет?       А вот этого не надо. — Виола! — прикрикнула женщина. Девушка не отреагировала. — А что, я ошибаюсь сейчас? Это у тебя ума хватит, чтобы укрывать здесь детей! Что, думала, никто не заметит? Выкрасть хотела? — Ты вообще соображаешь, о чём говоришь?! — Прекрасно! Это у меня ведь сдвиг по фазе из-за… — Пошла вон отсюда!       Азалия встала со стула, всем своим видом демонстрируя, что Виоле лучше прямо сейчас покинуть каюту и оставить её в покое. Эту тему затрагивать никому нельзя, даже если кажется, что это уместно. Но Виола из тех, кто бьёт по больному, когда чувствует, что так надо, и её едва ли беспокоит, насколько это аморально и чудовищно. А всё именно так и было.       Нельзя вспоминать мёртвых детей, особенно когда ты говоришь об этом с их матерью.       Сделав глубокий вдох, Виола постаралась успокоиться, чтобы заговорить ровно и внятно, оставив последнее слово за собой. Хорошо. У Азалии есть шанс всё исправить, даже если она виновата в преступлении. Она даст ей последний шанс. Самый последний. — У тебя один день, чтобы во всём сознаться. Потом я сама расскажу обо всём. А сейчас я спрошу твоего друга, знает ли он что-нибудь об этом… А то подозрительно быстро вы подружились.       И после этого она уходит, стараясь не смотреть в глаза Азалии, которая провожала её гневливым взглядом. Как только дверь хлопнула, Азалия со вздохом села на кровать, потерев пальцами переносицу. Какой отвратительный день. Сначала возня с документами, чтобы подтереть совершенную Виолой ошибкой, а теперь, вместо благодарности, она изливает на неё это, говоря даже о том, о чём она сама никогда ни с кем не говорила. И всё так легко, будто это мелочи.       Конечно. Легко судить, когда не твоего ребёнка крадут, а возвращают мёртвым. Легко после этого обвинять в желании спасти всех остальных похищенных детей, когда ты понятия не имеешь, что это вообще такое. Смерть того, кто недавно начал жить.       И хорошо, что она не знает.       Азалия накрывает лицо руками, протяжно выдохнув. Ей просто нужно успокоиться.       Шестая, слышавшая всю ссору, колко ёжится, не зная, куда себя деть от услышанной информации. Чужие проблемы её не касаются, но теперь она понимает происходящее в полной мере, ощущая, наконец, вес собственной вины за недоверие и безразличие. Но успокаивать её она не станет — сейчас ей нужно поспешить к мальчикам и сообщить, что им нужно поменять своё убежище, если они не хотят быть найденными. Не то чтобы для них это будет страшно… просто…       Тогда у Азалии будут серьёзные проблемы. А Шестой нужно хотя бы раз в своей жизни проявить сочувствие по отношению к тому, кто рискнул всем ради её благополучия.

***

      Они точно были сообщниками. Иначе никак не объяснишь, почему всё это время Азалия старалась держать его возле себя. Обучить всему, что было необходимо? Даже если выкинуть из головы тот факт, что он изначально был не на своём месте, она всё равно мало что ему такого показала. Юноша как не понимал сути своей работы, так и не понимает до сих пор, вместо этого занимаясь работой горничных — помогал со стиркой, уборкой, изучал помещения, но не учился представлять лицо всего корабля и быть обольстительным.       Так что в итоге на самом деле происходило? И это её заявление, мол, они парочка… было ли и это ложью? Майк вообще знал об этом? Если да, то они действительно всё это время водили весь экипаж за нос, утаивая истину, притом намеренно. Если нет… возможно, это просто нелепое совпадение. Мало ли что...       Виола открывает дверь в мостик, игнорируя присутствие штурманов. Майк, под их надзором сидящий за консолью, поворачивается, чтобы посмотреть, кто зашёл, и почему-то именно это взбесило её сильнее всего. Вот она, главная её головная боль, и так хорошо ведь устроился уже, а она все равно виноватой осталась. — Майк! — прикрикнула она. Парень разворачивается к ней, не вставая с кресла. — Пойдём поговорим. — Что случилось? — явно разволновавшись, спрашивает он. Она фыркает. — А ты не знаешь, что твоя подружка учудила?! Она ребёнка тут прятала!       Вот в удивлении Майка она вообще не сомневается. Обычно не сильно эмоциональный, сейчас он действительно выглядел как кто-то, кто искренне не понимал, что происходит. Возможно, Азалия просто прикрывалась им. Он же молодой, глупый, ему только пальчиком погрозят. А вот её уволят, да ещё и могут потом заставить отвечать за такой промах даже пострашнее, чем за свою ошибку отхватит Виола.       Он хотел было что-то сказать, и она в какой-то степени до безобразия сильно хотела услышать, что он не виноват, но его прерывает штурман. — Ты нормальная вообще?! — обращается к ней парень. — Не вмешивайся, — приказывает девушка. — Ты себя слышишь?! Ребёнок?! Откуда в океане ребёнку взяться?!       Майк прекрасно понимал, о чём идёт речь. И в этот момент ему было действительно страшно, потому что он понятия не имел, как ему нужно поступить. Прикрыть Азалию? А что, если она всё рассказала? А сдать её совесть не позволит — она хороший человек, заслуживающий поддержки. Так что ему делать? Как поступить?       И это же Виола. С ней и без каких-либо конфликтов тяжело, а тут серьёзное дело. И он не умеет лгать — по глазам всегда видно, правду говоришь или лукавишь. — Но я же видела! — продолжала ругаться Виола со штурманом. — Значит, пора таблетки пить, чтобы ничего не мерещилось! — Рот закрой! — Вон отсюда пошла, истеричка!       Прекратите. — Как остроумно! — Остроумно было бы сказать, что нехер придумывать другим проблемы, когда они только у тебя! — Перестаньте… — тихо попросил Майк, до этого мотающий головой то в сторону Виолы, то в сторону заступившегося за него штурмана. Оказаться меж перекрёстных огней — такое себе удовольствие. — К чёрту пошёл! Вы всё! — напоследок рявкнула блондинка, а затем, вспомнив про Майка, посмотрела уже на него. Парень заметно поёжился, ожидая поток ругательств и в свою сторону. Она ведь изначально с ним поругаться хотела. — А ты беги свою ненаглядную успокаивать! — Да о чём вы? Я не понимаю, — тем не менее, он встал с кресла, послушно проследовав к выходу. А потом, соединив все слагаемые, наконец-то понял, куда она его отправляет.       Ребёнок. Она пришла к нему уже взвинченная. Нужно успокоить ненаглядную.       Она была у Азалии.       Майк даже не понимает, почему ему кажется это важным и срочным, но подрывается со своего места, чтобы спуститься на палубу и отправиться к Азалии, которой сейчас явно нужно было разобраться во всём, что происходит. Им обоим нужно решить, как быть дальше и что они ещё могут сделать, пока их не раскрыли окончательно. Штурманы не поверили — им повезло, но тут везение заключалось в том, как плохо все относились к возвышенной Виоле. Но остальные могут поверить. Им нужно поспешить сменить тактику и придумать новый план действий. — Беги, беги, — про себя бурчит Виола, почти обиженным взглядом провожая парня. Погода вокруг омрачалась, сгущаясь тучами. Холодные волны серо блестели, пока она сердито шла по палубе, вовремя наткнувшись на ещё одно знакомое лицо. Благо, хоть этот человек поможет ей разобраться в том, права она или нет, потому что он — единственный, кто не считает её истеричной стервой.       Крис всегда принимал её сторону, с самого начала. Не фыркал, когда она поправляла причёску или делала строгие замечания касательно внешнего вида, а прислушивался, иногда отшучиваясь. И с ним было интересно, его можно было воспринимать, как равного, а не как подчинённого или вышестоящего. Ко всему прочему, он был здравомыслящим человеком, на которого можно положиться и доверять тем более.       Он будет знать, что делать. — У тебя точно всё хорошо? — спрашивает мужчина, подойдя к подруге. Та глубоко вздыхает. — Что случилось?       И как это объяснить? — Тут ребёнок, и… и они знают об этом… — расплывчато попыталась она объяснить. Подняв взгляд, она с надеждой уставилась на Криса, всем богам молясь, чтобы он её поддержал, но его лицо выражало только беспокойство и неодобрение. — Виола, тебе нехорошо. Иди отдохни, а я скоро приду. И тогда мы поговорим.       Даже ему это кажется бредом. Не удивительно, что все остальные ей не поверили — Крис тоже считает, что такого быть не может. — Ты тоже мне не веришь?       Он напряжённо выдыхает, положив руку на костлявое плечо. — Откуда в океане дети, Виола? — спокойно спрашивает он, и она мгновенно осознает, что действительно ошиблась.       Не может такого быть, это ведь действительно такие глупости… откуда же здесь детям взяться? Она перенервничала, испугалась, вот и примерещилось ей странное. У всех бывает такое, что тени обретают очень знакомые формы и образы, и это нормально. Просто нужно прийти в себя, отдохнуть и взглянуть на всё свежим взглядом, а не пытаться разглядеть во всём что-то плохое.       Ей бы действительно таблетку от нервов выпить, а не ссориться со всем экипажем. — Ясно, — уже твёрже заключает она. — Наверное, правда показалось. — Так-то лучше. Иди к себе, а я скоро подойду.       Может, это у неё крыша поехала, а не у Азалии. Выходит, она зазря наговорила ей столько гадостей. Но она же была уверена, что ей это не показалось. Готова была чем угодно поклясться, что видела маленького мальчика с перевязанной ножкой, но…       Видимо, просто воображение играет с ней в злые игры.       Виола потирает виски, со вздохом уходя к себе.       Ей нужно успокоиться.

***

      Майк не был силён в душевных беседах, поэтому решил посочувствовать чужим голосом. Универсальность музыки без слов заключалась в том, что она говорит каждому только то, что ему нужно будет услышать, поэтому главное — не ошибиться мелодией. Помимо того, что в этом безмолвном шуме можно услышать что-то, подходящее только тебе, у всего услышанного был ещё и свой цвет, температура, форма и текстура. Возможно, если бы Майк не влюбился в корабли после экскурсии в старших классах, он бы всерьёз занялся музыкой, которая очаровывала точно так же, как и глубины океана.       Он берет гитару из своей каюты и идёт уже к Азалии, не спрашивая, желает ли она кого-то видеть или слышать. Отодвигает стул, краем глаза заметив, что она наблюдает за ним, и садится, на колени положив корпус гитары. Легкоё прикосновение пальцев к грифу, одно плавное движение руки над струнами — и он вынуждает гитару говорить, делясь своими мыслями.       Разумеется, эта мелодия началась с невесёлых тонов. Любой тяжёлый разговор начинается с того, о чём говорить не хочется, но в его руках шанс повернуть это в нужное русло, доиграть так, чтобы напряжение рассеивалось, разгоняя тучи. Снова, снова и снова прижимать к ладам струны, пока ноты формируются в полноценные слова и фразы.       Он не умеет поддерживать, правда. Но Маттиа Купелли* — вполне.       Азалия даже не спрашивает, что он делает и зачем, а даёт ему шанс проявить этот незамысловатый жест поддержки. Пока он играет, она достаёт из бумажника маленький квадратик, задержав на нём взгляд. Старая фотография со стёртыми краями, кое-где уже смятая, но всё ещё сохранившая портрет кого-то важного. — Хочешь, покажу кое-что? — спрашивает она хрипло. Майк, повернувшись к ней, не прекращая играть, кивает. Та разворачивает фотографию, поднося её к нему, и он, наконец, отвлекается от игры. — Давайте… Давай, — взяв предложенный снимок, проговорил он. И это был первый раз, когда он намеренно обратился к ней на «ты», не боясь, что за это придётся понести наказание. — Хелия**. Милая, правда? — представила она девочку, изображённую на фотографии. Большие хитрые глаза, как у лисицы, очаровательная улыбка и тугие низкие косы. Судя по объёму внешних сходств, Хелия была дочерью Азалии.       Он продолжает играть, вернув фотографию женщине. — Ей было девять, когда её у меня забрали. Она, знаешь, была такой шустрой и вредной. В отца, наверное. Он тот ещё грубиян.       Майк ничего не говорил. Даже если сама Азалия вспоминала дочь с лёгкой светлой улыбкой, ему становилось не по себе, потому что говорить о детях в прошедшем времени просто так никто не будет. И всё становится полноценной картиной, завершённой мозаикой, которая рассказывает всю историю этого человека от начала до конца. Теперь и понятно, откуда столько рвения укрыть этих детей. Понятно, почему она отказалась рассказывать о Шестой, и почему она готова была отдать все. — Мы долго её искали. И в итоге нам её вернули.       Как хорошо, что он так и не рассказал про кандалы. Хорошо, что он сразу же выбросил их за борт, пусть и какое-то время его, как борца за экологию, грызла совесть. Знала бы Азалия, что тут все дети с похожей истории, но только живые — точно бы с ума сошла. — На кремацию сил не хватило. Похоронили. И как раз недалеко от кладбища проросли подсолнухи.       Последний аккорд — и пальцы накрывают струны, остановив последние слова гитары, чтобы высказаться смог уже он. — Мне очень жаль.       Горько улыбнувшись, Азалия убирает фотографию обратно в бумажник. Она… нечасто говорит о похищении своей дочери. Хелия была совсем маленькой, когда её выкрали, и на поиски ушло несколько месяцев, итогом которого стали похороны, потому что девочка была уже мертва. После этого ещё несколько лет, как в тумане, а уже затем она начала понемногу приходить в себя. И теперь, словно издеваясь, судьба подкидывает ей ещё несколько похищенных детей, которые отвергают её. А девочка с таким же солнечным дождевиком, как и имя её погибшей дочери, и вовсе оказывается почти что дикаркой. Вредной, хитрой — как Хелия, но дикой и уже взрослой.       В те самые девять лет, когда Хелия была ещё совсем ребёнком.       Но ладно. Если думать об этом постоянно, можно сойти с ума. Нужно приходить в себя и продолжать жить, тем более, уже есть, для кого. — Было бы тебе жаль — уже переобулся бы, — заметив, что парень снова в кроссовках, Азалия улыбается уже светлее, переводя взгляд на его лицо. Майк улыбается в ответ; тени собираются в симметричные ямочки на его щёках. — А мне вообще-то больше не надо. Я уже не в форме, — отвечает он самодовольно.       Ну, разумеется. В клетчатой рубашке, джинсах с дырками на коленях. Конечно, теперь за кроссовки его вообще никто не отчитает — уже просто смысла нет ругаться. — Отвоевал-таки право на кроссовки. Упрямый какой, — прокомментировала женщина.       Он ведь больше не проводник. По прибытию ему постараются помочь с устройством на должность штурмана, как и обещали Майку, но не Майклу, и ему не придётся ходить в форме, выглядеть официально и важно. Он будет ветреным Майком, у которого грубые от струн пальцы, забавные ямочки и дурная привычка многое забывать. И никто его за это уже не осудит. — И отчитывать меня тоже уже нельзя. Мы на равных, — добавил парень.       Азалия отрицательно покачала головой. — Ага. Разбежался.

***

      Плохи дела. Кто-то из мальчиков попался на глаза Виоле, а этого нельзя было допустить. Она же говорила, блин, что только Майку и Азалии можно показываться!.. да чем они слушали её вообще? Или не слушали в целом? Сборище идиотов...       Шестая спешила на Склады, надеясь, что у неё окажется в запасе несколько минут, чтобы выманить оттуда мальчиков и привести в более безопасное место. Технически, она имеет полное право не заботиться о них сейчас, но если их и правда найдут, то Азалии точно придётся объяснять, откуда тут дети и почему она никому про это не рассказала. Тогда у неё действительно будут проблемы, притом серьёзные.       Когда она спускается в кладовую и выходит из комнаты, коридор тянется неприлично долго до самой решетчатой двери на мебельный склад. Одна надежда — пусть они окажутся там, а не гуляют по кораблю. Тогда всё, пиши пропал, она им ничем помочь не сможет. Их всех раскроют, Азалии влетит, и Шестая окажется крайней, потому что заварила всю эту кашу и не смогла уберечь всех участников этой заварушки.       Она заходит на склад, но там оказывается до странного пусто и тихо, словно никого нет. Неужели ещё не пришли… или уже ушли? Волнение на пару секунд сковало её, а потом она вспомнила, что нужно делать в таких ситуациях. Вспомнила, как они всегда делали это, если не могли друг друга найти. — Хей... — мягко зовёт она, вслушиваясь в собственное слабое эхо. Проходит некоторое время, а затем с лёгким щелчком загорается свет от маленького фонарика.       Моно, услышав её, включает свет, посветив в её сторону, находясь в одном из углов помещения. Они с Беглецом находились рядом, держась за руки и рассматривая дыру в полу, появившуюся, вероятнее всего, во время шторма. Либо она всегда там была, открывая ход на междудонное пространство, просто скрытая мебелью, либо действительно от удара падающей мебели деревянный пол треснул. — Хей, — отвечает ей мальчик с пакетом на голове. Расценив это как приглашение, она неспешно приближается к ним, остановившись в нескольких шагах от мальчишек.       Хорошо. Теперь ей нужно сообщить, что они облажались, их будут искать, и им нужна её помощь. На самом деле, нет, не нужна, просто так нужно сделать, чтобы прикрыть одного взрослого. Просто нужно вернуть ей должок, всего-то. Ничего страшного, если она не станет рассказывать об этом. Всё равно и её слова будут звучать достаточно убедительно, чтобы их можно было воспринимать как серьёзный аргумент для своеобразного переезда. — Вас видел тот, кто не должен был. Будут искать. И здесь в том числе, — выложила она всё подчистую, подняв полный решимости взгляд на Моно.       Его глаза резко сверкнули, будто бы отражая свет фонарика. — И что ты предлагаешь? — холодно интересуется он.       А сказать сложнее, чем это в голове представлялось. Моно ведь упрямый, сможет ей отказать, и он не будет сюсюкаться с ней лишь потому, что она кому-то что-то должна. Он-то не должен, так что ничем и не обязан.       Шестая переводит взгляд на Седьмого, и тот, замечая это, улавливает в красно-карих глазах некую мольбу о помощи. — Я… — начала она неуверенно, но быстро взяла себя в руки. — Можно пойти ко мне. Там никогда никто не ходит, и искать там точно не будут.       Прекрасно. Но где она сама находится — другой вопрос, и им обоим это неизвестно. Она достаточно убедилась в безопасности своего убежища, да и в случае чего всегда есть вентиляция, тем более, в ней она здорово ориентируется, запомнив почти все ходы за всё это время.       Она им нужна. Им нужна её помощь и её знания тайных ходов даже среди вентиляции. Пусть Моно не доверяет ей, он же так хочет защитить своего дражайшего друга, верно? Пусть делает выбор: либо упрямство, либо безопасность Беглеца. Если он действительно о нём так печётся, то даже думать не станет, а сразу согласится.       Но… — Почему мы должны верить тебе? — вместо того, чтобы сдаться и согласиться, спрашивает он. — Моно, всё в порядке, — наконец, решил вмешаться Беглец, как обычно мягко обращаясь к своему другу. — Ей можно верить. — Ты уверен? — переспрашивает Пятый. — Теперь — да.       Лёгкая ухмылка игриво пробежалась по губам девочки, но никто из них не обратил на это внимание. — Так что? — напоминает о себе Шестая, от скуки поправляя смятые рукава дождевика.       Моно тоже едва заметно ухмыльнулся. Она думает, что уже задобрила Седьмого достаточно, чтобы увести его от него? Нет, маленькая девочка опоздала. Сегодня Моно опередил её, и Седьмой был совсем не против этого. Он присвоил его. Он сделал это первый. Как раз вовремя, как оказалось — если бы он не поцеловал его, Шестая могла бы питать надежды привязать мальчишку к себе. Только вот она не знает, что уже опоздала.       И пусть дальше играет роль золотой подруги, зовёт взрослых на помощь и дарит ворованные платки. Моно уже сделал то, что она никогда не сделает. — Хорошо, — осознавая своё превосходство, он даже почти не ревнует и не переживает. — Показывай дорогу. А поговорим обо всём потом. — По рукам, — соглашается девочка в дождевике, окинув взглядом всех присутствующих.       Лёгкое столкновение взглядов алых и золотых глаз — их взгляды одинаковые, но думают они о разных вещах. Шестую беспокоит, успеют ли они спрятаться до того, как их снова заметят, а Моно злорадствует, потому что смог присвоить себе Беглеца раньше Шестой.       А Седьмой не знал, как верно и что нормально. Он просто растерялся и слушал всё, что ему говорит Моно, потому что окончательно запутался в своих призрачных обрывках утерянной реальности. Чувство, странное и новое, ютилось глубоко внутри него, скребясь когтями по внутренностям и рёбрам, пытаясь дотянуться до самого сердца.       Он — не вещь, но почему чувствует себя именно так?       Неужели Моно впервые поступил с ним плохо?