Нас Трое

      Когда всё стихло, Майк смог вернуться в ходовой мостик, но былого энтузиазма уже не наблюдалось: он всё-таки переживал, что детей могут увидеть, и никто из мелких ведь своё убежище не выдал, так что они и не смогут найти их, чтобы предупредить. Ситуация сложилась не самая лучшая, и выхода из неё пока что не наблюдалось. Всё, что можно решить, они решат только при встрече, если Шестая всё же заявится к ним. В противном случае им остаётся лишь понадеяться на благоразумие детей.       Иначе проблемы будут и у него, и у Азалии.       Всё происходящее открывалось с совершенно разных сторон: Азалия видела в дикарке Шестой собственную погибшую дочь, Виола же видела кого-то из мальчиков, но кого конкретно — неизвестно. Возможно, будь это Моно, она бы сказала, что ребёнок был с пакетом на голове, но разве разумно этим детям разделяться, пока они на судне? Значит, были вместе, но не успели спрятаться. Странно.       Майк переживал, в самом деле волновался, потому что всё выходило из-под контроля. Азалия пришла в себя, конечно, но они вообще не говорили о детях, не обсуждали, что им делать. Ничего подобного. Возможно, просто никто из них не знал, как себя вести, да и не было понятно, есть ли смысл думать об этом вообще — Виоле никто не поверил, посчитав, что она на нервной почве немного не в себе, но мало ли. Вдруг потом задумаются? Всё может быть.       Штурманы вышли, оставив его в мостике наедине с тревожными мыслями, и он со вздохом уставился в океан за лобовым стеклом. Земли не было видно уже так давно, что линия горизонта начала казаться необъятными землями, до которых никак не дотянуться. Когда путешествуешь в море¸ рано или поздно километры воды начинают давить на нервы, и с непривычки это даже немного тревожит. Понимаешь, что конкретно в этом месте ты отрезан от остального мира, даже если у тебя есть связь, ты не один и всё, казалось бы, нормально. По сути, ты оставлен на произвол судьбы на этой многотонной коробке, разрезающей волны надвое. — Ну, здравствуй, молодой. Играешь?       Когда дверь мостика открывается, Майк испуганно дёргается, а затем понимает, кому принадлежит этот голос. Хриплый, но с лёгкой смешинкой, будто бы несерьёзный совсем — это капитан пришёл проведать своего новобранца.       Майк испытывал детский восторг. Да, с течением времени реальность бьёт по лицу сухими фактами и правдой, но у него всё ещё остался этот задор и тихая радость от того, что он находится здесь и сейчас. Человек, которым он восхищался, говорил с ним, интересовался его судьбой, и при всём этом он не отчитывал его за неподобающий внешний вид и странности в поведении. Возможно, это потому, что он сам был таким… особенным человеком. Не таким, как все остальные. — Ох, здравствуйте! — юноша поворачивается к нему, растерянно улыбнувшись. — Не то чтобы… просто все отошли, а не оставлять же без присмотра… — Верно. И как тебе? Нравится? — Вполне себе.       Майк отворачивается, глянув вдаль. Уже рассвело, и тучи понемногу растворялись, светлея до белых облаков. Вода поблёскивала, приятно мерцая от солнечного света. Засмотревшись на это, он не сразу замечает, как капитан отошёл от него, подходя к тумбочке с электрическим чайником. — Хочешь чаю? Он у нас яблочный, — предлагает мужчина. Майк, осознавая, что капитан вызвался сделать такую мелочь для него, едва ли не в ужасе разворачивается на кресле. — Нет-нет-нет, давайте я сам! — затараторил он, но его быстро успокоили. — Ай, не надо из меня немощного старичка делать. Мне до пенсии ещё далеко, чтобы за мной молодняк ухаживал. Это с вами нянчиться нужно, — объяснил он. Майк нехотя вернулся на своё место, недоверчиво покосившись на электрический чайник, а затем снова повернулся лицом к лобовому стеклу.       Щелчок — и чайник заработал. — Видишь, как блестят волны? — задаёт вопрос мужчина, на что Майк кротко кивает. — Это потому, что в солёной воде много золота*. Если убрать всю воду, конечно.       Парень недоуменно изгибает брови, задумавшись над услышанным. Исходя из того, что он читал, находясь ещё на суше, получая образование и предаваясь своему юношескому максимализму, в воде больше мусора и пластика, чем драгоценностей. И как это на блеск влияет? Частички, что ли, прямо как снежинки в сугробе?.. — Как тебя легко обмануть, — с лёгким смешком прервал его домыслы капитан. — Золото там есть, но вода блестит потому, что светит солнце. Искать волшебство в обычных вещах не надо; его там не будет. — Может, было бы видно, если бы было чище. Есть же моря, в которых даже дно видно… — А есть корабли, у которых есть крестные матери**. — И даже у этого? — Нет. Этот у нас сиротка, как и большинство.       Невинное сравнение без подтекста, но почему-то сразу вспомнилась эта троица. У них же нет родителей, а один из них даже ничего не помнит. Майк был единственным ребёнком в семье, но получал мало внимания от родителей, вследствие чего вырос максималистом-мечтателем. В переходном возрасте, когда бушевали гормоны, ему казалось это несправедливым и жестоким, но сейчас стало понятно, что не ему жаловаться. У этих детей есть право плакать о своей тяжкой судьбе, но они борются, сражаются за свою жизнь, и это без слёз и нытья.       Наверное, тяжело быть взрослым в теле ребёнка. Всяко тяжелее, чем наоборот.       Когда вода в чайнике закипела, капитан достаёт чашки, а дверь открывается во второй раз. Теперь визитёром был Крис, который выглядел непривычно для себя серьёзным и напряжённым. Майк поднимает на него взгляд, а потом отворачивается, когда у него спрашивают насчёт сахара. Отрицательно мотнув головой, он снова глядит на Криса, который, закрыв за собой дверь, поворачивается к капитану. — А что за катастрофа с утра пораньше случилась? — спрашивает он. — Кое-кто сильно ошибся. Нужно внимательнее с документацией быть. — Так что случилось? — Виола этого молодого человека не туда направила. Теперь её придётся направить, куда надо.       И Майк, и Крис в этот момент нахмурились. — Не понимаю, — произнёс Крис. — Почти тёзки, — принялся объяснять ситуацию капитан. — А она не заметила. Вот и вышло так, что у нас человек, который на другом судне должен быть. — И что, только сейчас заметили? — Да. Поэтому нужно будет с нашей красавицей попрощаться. Второй такой ошибки не простят уже мне.       Виолу уволят? Да, она ошиблась, но не настолько это страшно же, как кажется. Всё же нормализовалось, они всё подправили, а прошедшие два месяца как-нибудь оформят в трудовую. Никто от этого ведь не умер и не пострадал, так к чему это? Майк от штурманов слышал, как зовут того парня, и даже на слух бы не сразу определил, есть ли хоть какая-то разница. А то, что паспорт не спросила… ну кто будет предполагать, что такие тёзки рядом друг с другом работать будут? Ладно, если бы они на одном судне оказались, так никто же даже не подозревал, что такое может случиться. — Но всё же нормально, — вмешался уже Майк. — Зачем такие радикальные меры? — Это неправильно. Она до этого отлично со всем справлялась. Это что, не учитывается? — так же встал на сторону своей подруги Крис. — Так надо. Будет уроком. — Не увольнять же за одну-единственную ошибку, — настоял на своём юноша. — Я тоже много ошибаюсь. И вряд ли только я. Но меня же не прогнали. Так почему с ней так жестоко? Это нечестно. — Можно хоть всю жизнь в мелочах ошибаться, но некоторые ошибки порождают серьёзные последствия. Ты ещё этого не понимаешь. И ты, Крис, тоже не буянь. Так надо.       «Так надо» — фраза, которую Майк ненавидит всей душой. Нет ситуаций, у которых нет исключения. Нет ничего абсолютного и конкретного. Всегда есть какие-либо нюансы и мелочи, которые влияют на картину слишком сильно, чтобы изменить результат до неузнаваемости. Сейчас тоже был такой случай: у Виолы идеальная репутация, она никогда не ошибалась и всегда показывала себя с лучших сторон, и это должно сыграть ей на руку. Но всё игнорируют. — А кто бы на её месте не ошибся? Я готов поклясться, что любой мог не заметить подвоха. Не каждый же день на борт просятся тёзки, — продолжал Крис препираться. — Не надо так сурово. До этого она ведь никогда не ошибалась. В первый раз можно и простить. Мне кажется, для неё большего наказания и не надо — она сама себя наказывает.       Для неё это ведь потрясение не меньше, чем для всех остальных — всегда держит все под контролем, а тут бац — и ошиблась. Тем более настолько серьёзно. Вряд ли она не перемывает самой себе косточки за эту оплошность. Уж зная её, то, насколько она придирчива и ответственна, в этом даже сомневаться нет смысла. Виола бы никому не простила такое, а уж самой себе — подавно. — Пересмотрите ваше решение. Я с ним не согласен. И не только я; остальные просто ещё не в курсе.       Капитан закатывает глаза и наигранно кривится, выражая своё недовольство. — Ой-ой, Тереза, мать моя! Я посмотрю, что можно сделать, только не нойте, — пробормотал он. — Надеюсь, вы сделаете всё по справедливости, — напоследок бросает Крис, а затем удаляется.       Больше они эту тему не поднимали. Только оставшись наедине с капитаном, до Майка дошло, с кем он только что разговаривал в таком тоне. Лёгкий испуг пронзил всё тело, но он постарался взять себя в руки, уставившись на точку на радаре.       В любом случае, он поступил правильно. Виола не заслуживает такого наказания, а если бы никто об этом не заговорил, ничего бы и не изменилось.

***

      Пришлось идти сразу же, как Шестая предложила перебраться к ней. Моно до этого вообще не задумывался о том, где она проводит время, а сейчас ему стало интересно, где же на самом деле она находилась. Откуда-то ведь приходила, чтобы поговорить с Седьмым, и куда-то уходила. И её не замечали всё это время, разумеется, исключая тот момент, когда она встретилась со своими нынешними соратниками.       Кстати говоря, если задуматься, то Моно вполне в состоянии постоять и за себя, и за Седьмого, если даже их и найдут. Его не остановил ни Тощий, ни Леди, ни кто угодно ещё, а тут просто люди, даже без каких-либо способностей и искажений. Чем они должны быть сильнее подвергшихся влиянию башни чудовищ? Да ничем. Так зачем она их позвала?       Что-то не сходится. — Я только сейчас подумал, что нам ничего не будет, если даже нас и заметят. Я могу защитить себя и Седьмого. Смысла идти с тобой нет, — остановившись посреди вентиляции, объявил Моно. Шестая едва сдержалась, чтобы не выругаться, а Седьмой взволнованно глянул на своего друга. — Не всегда нужно идти напролом, — ответила девочка. Моно был непреклонен. — И ты знаешь, что я в состоянии дать отпор. — Да, но лучше притаиться.       Действительно что-то очень сильно не сходится. — У тебя другие причины вести нас неизвестно куда, — сделал вывод мальчик. — Что на самом деле тебе нужно?       Почему он такой проницательный? Шестая тихо злится про себя, стиснув зубы, но берёт себя в руки, чтобы ударить противника контраргументом. — Я просто пытаюсь помочь так, чтобы никого не заметили и мы смогли обойтись без жертв.       Ах, вот как.       Моно невольно ухмыляется. Такая причина, благородная и миролюбивая, идеально подходит, чтобы убедить стремящегося к покою Беглеца, чтобы потянуть его за собой. Разумеется, из них троих он больше всех заинтересован в безопасности и скрытности, чтобы избегать ненужного пролития крови и убийств. Моно же понимает необходимость давать отпор и быть жестоким. Шестая же сама по себе всегда была жестокой и не стеснялась этого, когда грелась возле печи, в которой заживо сгорал Доктор.       Кого она из себя строит? Красуется перед Седьмым? Уже поздно. Она очень опоздала, и её мнимая доброта не поможет ей. — Идеальный вариант, чтобы впечатлить Седьмого, — почти злорадствуя, выпаливает Моно, тем самым вводя в ступор Шестую. — Что? Причём тут…       Седьмой, окончательно запутавшись, решает объяснить Моно всё самостоятельно — Шестая не говорит, потому что не хочет в этом признаваться, а он практически сразу понял, почему так нужно сделать. Она бы по доброте душевной не позвала их к себе. В этом есть нужда, притом сильная, если она пошла против своего страха перед Моно. А она боится его. И скучает, и боится одновременно, потому что чувствует себя виноватой. — Она покрывает взрослого, который ей помогал. Если нас увидят, то у него будут неприятности. Так что нам нужно сделать вид, что нас нет, — объяснил Беглец, а затем повернулся к Моно. — Хорошо?       Звучит вполне логично, но Моно всё равно не верит. У Шестой не так много совести, чтобы помогать кому-то в ответ на помощь. Девочка воспринимала любую доброту как признак слабости, намеренно её избегая и тем более не сильно щедрясь дарить её в ответ. А тут что-то изменилось, и она решила помочь взрослому? Даже не ребёнку. Подозрительно. — Всё именно так, как он говорит? — уточняет у девочки Моно. Пусть она найдёт в себе силы признать свою слабость. — Да, — спустя какое-то время отвечает она. Моно кивает сам себе, а затем они продолжают идти, более не разговаривая.       Шестая чувствовала себя до безобразия неуютно, то и дело ловя на себе полные недоверия взгляды Моно.       Местом, которое девочка могла назвать своим убежищем, оказался заброшенный твиндек — пара коробок, немного производственного мусора и, в принципе, ничего больше в этой пристройке не было. Совершенно пусто, неухоженно, и видно, что тут действительно никто не объявлялся довольно долгое время. Возможно, даже по прибытию в порт именно это помещение не проверялось вообще за отсутствием необходимости. Либо же все просматривалось чисто для галочки, показательно, но не более того. Иначе место хотя бы казалось обитаемым.       Спуститься можно было благодаря оставленной стремянке, так удобно расположенной прямо под выходом из вентиляционной системы. Крышка поддалась легко — Шестая, видимо, уже привыкла выбивать их, и хотя бы по этому признаку можно было определить, где она уже была. Что ж, сегодня Беглец на один такой исследованный ход уже наткнулся, и вот, к чему всё привело.       Они спускаются на пыльный бетонный пол. В отличие от крытых деревянных полов на трюме и остальных палубах, эта пристройка была холодной и твёрдой, как и коридор на Складах — забетонировано.       Когда все спустились, девочка обратила внимание на то, что Моно снова взял Седьмого за руку. Опасности рядом не было, всё было в порядке, и когда они вместе бегали по улицам Бледного Города, он не держал её за руку в такое время. Он давал ей полную свободу действий — исследуй, ходи, где хочешь и как хочешь. А его он от себя вообще не отпускал. Странно как-то.       Беглец, осматривая пристройку, натыкается взглядом на стоящие друг на друге деревянные ящики, а затем смотрит уже в другую сторону. Выглядит всё не совсем подходяще для ночёвок, но выбирать не из чего.       Кстати… — А где вы ночевали, когда были вместе? — интересуется мальчик. Моно замирает, фонариком продолжая освещать новое место, а Шестая тихо вздыхает. — М… — задумалась она, вспоминая. — В пустых квартирах. Там было безопасно, если двери и окна заперты.       В тишине её голос эхом отскакивал от холодных стен. Моно едва заметно усмехнулся, медленно переводя на неё взгляд золотисто-карих глаз, крепче сжимая руку Седьмого. — Ты же прекрасно понимаешь, что он не знает этого слова, — имея в виду квартиру, делает он замечание с лёгкой издёвкой, мол, ты дура что ли? — И какие же вы друзья, если ты объяснить ничего не можешь?       От сказанного Шестую мгновенно пробирает злость. Моно пытается выглядеть лучше на её фоне перед Беглецом? Или ему было принципиально важно зацепить её абсолютно любым способом? Она — не дура, и понимает, что Седьмому многие слова неизвестны из-за его амнезии и неспособности к обучению. Но это не делает его придурком, ради которого нужно объяснять каждое слово и буковку, чтобы он улавливал нить разговора.       Нашёл, чем повыпендриваться. — А я не отношусь к нему, как к идиоту, которому нужно каждое слово разжёвывать, — парировала она, безразлично глянув на Моно. Седьмой едва заметно напрягся, чувствуя, как костёр ссоры начал загораться.       Моно злобливо уставился на неё, явно раздражённый таким резким ответом. Это она что, упрекнула его в том, что он неправильно с Беглецом обходится? Ей ли знать, как нужно разговаривать с ним. Он всё это время с ним находился, помогал и читал, объяснял слова и пытался научить различать буквы, а она просто пришла на всё готовое, врываясь в их маленький идеальный мир. — Я не отношусь к нему, как к идиоту, а объясняю, чтобы он понимал, о чём идёт речь. — Если ты думаешь, что мне настолько всё равно или что я не в состоянии объяснить что-либо, то ты ошибаешься.       Началось.       С одной стороны, Седьмому казалось хорошим то, что они обращались друг к другому напрямую. С другой же, плохо то, что они при этом ругались, и, зная их, это могло закончиться дракой. При всем уважении к Моно, Беглец прекрасно понимал, что он может ударить девочку. Конкретно Шестую. А Шестая слишком бойкая, чтобы не дать сдачи — в первую их встречу она была бы рада и голову ему разбить, так что нет сомнений, что всё может закончиться очень плохо.       Но что он может сделать? Ссора началась с мелочи — с квартиры, блин, — а теперь они постепенно переходили на личности. — Но ты не объяснила, — продолжил Моно. — Как-то до этого ведь общались, не задевая эти темы, и нормально все было, — так же не замолкала Шестая.       И почему это вообще началось именно из-за него? Либо с ним что-то не так, либо они оба ищут мельчайшие поводы для ссоры. — И о чём вы вообще говорить можете? — более твёрдо задал мальчик, уже не скрывая своего раздражения.       Наконец, они достигают кондиции. Шестая буквально взрывается, повышая голос и взмахивая руками: — А тебя вообще долбёт***, о чём мы говорим?! — прикрикнула она. — Мы можем общаться спокойно и без нужды докладывать всё нашему надзирателю-мамочке! — Да, долбёт! — так же прикрикнул Моно. Седьмой нервничает, вырывая свою руку из его хватки, и отходит на шаг назад, когда Шестая и Моно, напротив, приближаются друг к другу. — Потому что мне нужно знать, о чём предательница может говорить с моим…       С моим кем?       Моно замолкает, только сейчас поняв, что они с Седьмым уже не совсем друзья. Он целовал его, притом не только в лоб, и это ведь… не совсем полагающиеся для друзей проявления чувств. Он не отрицает свои чувства и принимает их, но называть его своим возлюбленным ещё рано. Они совсем дети, да и… они только целовались. Он ведь даже не сказал ему обо всём, не говорил, что любит, что чувствует себя ненормальным и странным всякий раз, когда прикасается к нему или даже просто пересекается с ним взглядом.       Но и назвать его приятелем тоже нельзя. Друг, приятель, знакомый, спутник… да кто для него Седьмой, в конце концов?!       …всё ещё рано говорить что-то другое. А ему нужно ответить до того, как этот же вопрос задаст уже Беглец, который явно насторожился от такой долгой паузы. — С моим другом, — закончил Моно. Шестая усмехается, скрестив руки на груди и на мгновение отвернувшись. Повернувшись же к нему, она демонстративно скалится — улыбается — и продолжает. — Как же долго ты вспоминал это слово, — отметила она ехидно.       Но Моно отвечает ещё грубее и ещё ехиднее. — Я хотя бы знаю, что это такое, а ты до сих пор определиться не можешь, — вспомнив, как она ответила на вопрос взрослого о том, друзья ли они, проговорил Моно.       Улыбка с лица девочки сразу же пропала, сменившись неприкрытой злостью. Нашёл, что припомнить. Тогда она ещё не была уверена, что ей дозволено так называть Седьмого. И что ей нужно было сказать? Что они распрекрасные друзья, которые по вечерам чаи гоняют да делятся сплетнями? Нет! Да они друзья только потому, что больше никому доверять нельзя. Это Моно ищет причины, чтобы упрекнуть её в недостойном поведении и отношении к другим людям. К ненаглядному своему Беглецу, например.       Бесит.       Седьмой же, в конце концов, устаёт от их ссоры и тяжело вздыхает, напоминая о своём существовании. — Неужели обязательно поднимать такие темы, чтобы объяснить, что такое квартира? — с лёгкой обидой в голове он упрекнул их обоих. Пятый сразу же словно забывает о стычке с Шестой, возвращаясь к нему и мягко обняв, своеобразно извиняясь за то, что ему пришлось сейчас услышать. Более этого, это — очередной способ доказать Шестой, что она тысячу раз опоздала и лишена таких привилегий.       Но ей-то глубоко плевать. Она просто фыркает, а затем, когда мальчики садятся на одну из коробок, садится недалеко от них. Объяснить, что такое квартира, решил Пятый. — Допустим, Чрево — это дом, — протяжно выдохнув, начал он. — Так вот, квартиры находятся в доме. Это соединённые между собой комнаты, которые принадлежат одному или нескольким людям, которые в них живут.       Теперь стало понятно. Беглец безрадостно кивает, а затем решает продолжить говорить об этом, чтобы снизить градус напряжения вокруг них. — А что ещё было в городе? — Сигнальная башня, — ответила Шестая. — Очень высокий дом, который упирается в небо, и сверху большой фонарик, свет которого видят все, кто выходит на улицу, — монотонно объяснил мальчик с пакетом на голове.       Пара секунд молчания. — …в которой Моно разбил мою шкатулку, — тише добавила девочка.       Седьмой возмущённо вздохнул, повернувшись лицом сначала к ней, а потом к Пятому, показывая, что следующая его реплика будет относиться к ним обоим: — Мы не будем это обсуждать, — твёрдо отрезал он, свесив ноги с коробки и, ткнув локтём в ногу, упёрся подбородком в ладонь, сердито отвернувшись.       Было очень тяжело выпросить у них рассказы о городе, избегая ссор и взаимных припоминаний самых разных обид. Моно и Шестая больше старались задеть друг друга, чем действительно выяснить отношения, и именно это Седьмого раздражало. В ссоре люди теряют объективность, хотят причинить друг другу боль и обидеть, а не так нужно мириться и разбираться в проблемах. Нужно говорить без оскорблений и обвинений, а так, чтобы прийти к какому-то выводу и выяснить всё, что только может беспокоить и тревожить. Но что в Моно, что в Шестой играли только эмоции.       Злость. Недоверие. Страх. И, разумеется, обида.       В конце концов, всё закончилось нормально. Взаимное недоверие всё ещё резало воздух, но Седьмой взял на себя ответственность за всеобщее благополучие и отсутствие склок. День проходил быстро за разговорами о том, что было в городе и как выглядит лес, и вскоре ему самому удалось расслабиться достаточно, чтобы почувствовать, как начало клонить в сон. Возможно, ещё не ночь, а только вечер, но им всё равно нет смысла удерживать себя в сознании. Если Шестая уверена в своём убежище, значит, они могут не беспокоиться о том, найдут ли их сейчас или нет.       Девочка молча принимает предложение отдохнуть, но не спешит засыпать. Вместо этого она ждёт, пока, как ей показалось, не уснули мальчики, и встаёт, чтобы направиться к вентиляции. Маленькие босые ноги зашаркали по пыльному полу, но ей казалось, что этого недостаточно, чтобы разбудить кого-то. Но Седьмой ведь даже и не спал.       День был слишком насыщенным на события, чтобы так просто и быстро уснуть. Он думал. Думал о том, сколько им ещё ждать, пока корабль прибудет в пункт назначения. Думал о том, возможно ли помирить Моно и Шестую. Думал о том, как это можно устроить и что для этого надо, и, в конце концов, вообще ничего не придумал. Моно упрямый, Шестая — не меньше его. Стоят друг друга, если коротко.       Кто-то должен уступить. Но никто не хочет этого делать. Вот и вся проблема. Ему нужно найти способ убедить кого-либо из них уступить и пойти на некий компромисс, и тогда проблема сложных взаимоотношений будет решена. — Ты куда? — до настоящего момента лежав рядом с Моно, тесно к нему прижимаясь, Беглец встаёт, услышав удаляющиеся шаги.       Девочка хмыкает, поворачиваясь в его сторону. — Пойду прогуляюсь, — холодно отвечает она, но, тем не менее, дальше не идёт — даёт шанс уговорить её остаться, потому что ей нужно было это знать. Уж Беглец-то понимает, что она просто обижена и разозлена из-за всех сложностей общения с Моно, которые возникали в течение этого тяжёлого дня, насыщенного по большей части только плохими событиями. — Не надо этого делать, — он принимает сидячее положение, но к ней не идёт — пусть сама сделает свой выбор. — Я понимаю, что тебе тяжело, но если бегать от этого постоянно, ничего не изменится. Нам всем будет тяжело привыкнуть к этому, но потом всё придёт в норму. Просто дай этому шанс, и потом это окупится. Так что давай просто ляжем спать, а завтра уже подумаем, как нам лучше поступить. Ладно?       Она вздыхает. Да, нужно дать шанс им всем, тем более, это было её предложение, на котором она настояла. Просто спрятать мальчиков — не равно решить проблему, и она это понимает. Им нужно реально объединиться, а не просто находиться в одном помещении. И чем больше она будет бегать от Моно, чем больше они будут препираться и ссориться, тем больше времени займёт адаптация. Чем быстрее успокоятся — тем лучше.       Нужно дать шанс. Всему этому. Моно, взрослым, миру, своему будущему и настоящему. И тогда всё окупится. Нужно просто постараться собрать остатки веры и доверия, чтобы, вложив их в нечто важное, потом получить щедрую отдачу. — Ладно, — соглашается она всё-таки. — Как скажешь.       И пусть она возвращается, пусть пытается уснуть, всё равно ничего не выходит.       Всем было тяжело уснуть. Седьмой волновался, и волновался Моно, на плече которого и лежал его спутник. Ревность всё ещё сильно давила, пусть он и понимал, что пока Беглец рядом, всё в порядке. Он же не к Шестой спать пошёл, в конце концов. Даже когда успокаивал не отошёл, так то, если задуматься, всё было нормально. Просто…       Это так тяжело. Он не хотел этого объединения, не хотел видеть её, не хотел слышать её голос, но приходится, потому что иначе не получается. Ему страшно, страшно за то, что может быть потом — придётся слушать, как они с Седьмым разговаривают, общаются, видеть, как они дружат — и нужно будет держать себя в руках, чтобы Беглец не думал о нём плохо.       Вдруг он действительно перегибает палку в этой своей заботе?.. Но разве было бы правильно вести себя иначе?       Думая об этом, Моно тянется рукой к его лицу, пальцами проводя от скулы до нижней челюсти. Внутри всё странно затрепетало; Седьмой не спал, прекрасно понимая, что происходит.       Может, он и вправду перебарщивает. Но Седьмой не говорил, что ему это не нравится. Он продолжал быть хорошим и милым, держал его за руку, никуда не убегал, улыбался. Значит ли это, что всё в порядке? Наверное. Более того, он ведь даже сейчас ничего ему не говорит, хотя и слышит шелест снимаемого с головы пакета. Понимает, к чему всё идёт.       И когда Моно снова его целует, лишь на пару секунд прижавшись к его губам своими, он так же ничего не говорит и не отталкивает. Может, ему тоже нравится это? Вполне логично. Стал бы он отвечать ему и продолжать лежать рядом, если бы ему это не нравилось? Пф, конечно, нет.       На самом же деле, Седьмой просто не знал, как себя повести. Сердце бешено колотилось уже тогда, когда он слышал этот самый шелест, зная, что за этим последует. И пусть этот вид ласки был приятным и особенно нежным, его не покидало чувство, что происходит что-то неладное. Разве не с девочками это должны делать мальчики? Пусть Беглец и не помнит настоящую жизнь, что-то у него оставалось в голове твёрдыми фактами: нельзя обижать девочек, нельзя ругаться, драться плохо, и, конечно, мальчики всегда любят девочек.       Но он-то не девочка. Тогда что вообще творится? Или его понятия о мире настолько ошибочны, или Моно делает с ним что-то непозволительное. Неправильное.       Он не девочка. И не нужно целовать его.       Сердце стучит, как ненормальное.