Нас Трое

      Ночью было холодно. Шестая просыпается, зябко поёжившись, и принимается растирать ладонями свои руки и плечи в попытках согреться. Надо бы вопросить что-нибудь тёплое у Азалии, а то ещё одну такую ночь она не протянет спокойно — от холода всегда снятся кошмары, а они были настолько тревожными и реалистичными, что иногда после пробуждения даже не хотелось жить.       Более того, почти сразу же после пробуждения дал о себе знать голод — вчера она ничего не ела, так что сегодня придётся заняться этим. Она при большом желании могла сдерживаться, но проклятие давало о себе знать, вынуждая действовать. Если бы не это, она была бы почти обычным ребёнком, который мог бы тратить свободное время на составление карт или исследование корабля, но приходилось искать еду. Благо, у неё был человек, который поможет с этим.       Заметив, как мальчики тоже стали просыпаться, она встаёт, смахивая с себя остатки сна, и спускается с деревянной коробки на пол, направляясь к стремянке. — Я пойду к ним, — объявляет она. Седьмой, сонно сощурившись, не сразу понял смысл её слов. — О, хорошо, — некоторое время спустя выдаёт он. Моно же не реагирует на слова Шестой, а думает о своём, затем поворачиваясь к Беглецу. — Мы можем сходить на склад и забрать тетрадь с книгой, — предлагает он.       В спешке мальчики не прихватили вообще ничего, а стоило бы. Сейчас, когда площадь их передвижения сократилась до минимума, им оставалось только вспоминать все ходы и составлять карту, чтобы нарисовать наиболее безопасный маршрут до того момента, как корабль прибудет в порт. Судя по количеству прожитых здесь дней, они прибудут совсем скоро, и им нужно быть готовыми к этому. — Точно… — кивнул Седьмой.       Шестая не слушает дальнейшее обсуждение планов мальчиков, вместо этого поднимаясь по стремянке в вентиляцию.       Они не должны были проспать много — холодно, некомфортно, — но почему-то, когда она передвигалась по системе, на корабле уже кипела жизнь. Неужели эмоционально они вымотались настолько, что восстановление потребовало так много времени? Видимо, всё именно так. На самом деле, это не особо-то и удивительно: возня на корабле, потом вынужденное объединение, недоверие Моно и эта их ссора из-за сущей мелочи…       Спустя несколько поворотов, Шестая подбирается к нужному ей выходу, замечая, что в каюте горит свет. Значит, Азалия внутри. Хорошо.       Девочка подбирается к люку, приоткрывая крышку, и выглядывает из-под неё, высматривая женщину. Та, услышав, как скрипнула крышка, что-то подняла со стола и спрятала за спину. Шестая, недоверчиво нахмурившись, тем не менее спрыгивает сразу на стол, пытаясь разглядеть то самое нечто, что прятала женщина. Однако та поворачивается к ней лицом, так что попытка разузнать, что от неё скрывают, оборачивается неудачей.       Это… не самый лучший жест, особенно учитывая все, через что Шестой пришлось пройти. Страх вперемешку со злобой неожиданно сильно сковывает её, разливаясь по телу странным желанием скалиться и рычать, как пойманное в ловушку животное. Она прячет оружие? Что-то плохое? Хочет навредить ей? — Всегда держи руки у меня на виду. Я плохо отношусь к сюрпризам, — предупредила Шестая. Азалия понимающе кивнула, а затем мягко улыбнулась, наконец, показывая, что прятала за спиной всё это время.       Крохотный пакет с булочками. — Ох… спасибо?       Тревожное наваждение спадает, и Шестая принимает своё привычное безразличное выражение лица. Напряжённая стойка сменяется обычными ссутуленными плечами. Потом она садится на край стола, тяжело вздохнув. Неприятные воспоминания о всём пережитом в лесу, Бледном Городе и Чреве напросились в голову, закружившись уродливым хороводом. — Не за что. Поделись этим со своими маленькими друзьями, — улыбчиво ответила азиатка. — Обязательно.       Просто булочки. Шестая в последний раз видела такую выпечку настолько давно, что уже и почти забыла это слово. Когда живёшь в постоянном кошмаре, тебе нет никакого дела до бытовых радостей и мелочей. Даже простейшие сладости — конфеты — это больше напоминание о недостигнутом детстве, чем лакомство в яркой обёртке. И Шестая всё равно уже не помнит, как они выглядят, не говоря о вкусе.       Азалия кладёт их на стол, но Шестая даже не смотрит в их сторону. Так странно. Почему-то это не вызывает каких-то конкретных чувств: ни радости, ни грусти. Просто как небольшое задание, которое ей нужно выполнить, чтобы подняться на ещё одну ступеньку выше на пути к своей неизвестной цели. — Ты, наверное, голодна? — спрашивает женщина, когда молчание растягивается на слишком долгий пласт. Шестая кивает. — Конечно. — Там четыре. Тебе на одну больше.       Предусмотрительно. Наверное, она уже заметила, что что-то с аппетитом Шестой не так. Дети не едят много; редко и мало, потому что нужды и чувства голода как такового нет. Только во время взросления появляется чёткая необходимость питаться — иначе не вырастешь и не выживешь. Так что пока ты молод, у тебя есть много преимуществ во всем. Ты маленький, юркий, энергичный, тебе все ни по чём.       Но Шестая уже так не могла. Её проклятие, подаренное обиженным Моно, лишало её множества вещей и вынуждало опускаться на самое дно, когда хотелось перегрызать глотки, пить кровь и ждать, пока она сухой тонкой коркой застынет на лице возле её губ. В приступах голода она готова была на всё, в том числе и на убийство себеподобного. Она и не почувствовала бы вины, по правде говоря. Такова жизнь. Так надо.       Девочка берёт булочку, неуверенно пробуя её на вкус. Сладкая. Всё, что она ела на Чреве, было другим на вкус. Чёрствое. Сырое. Металлическое. Тут же она словно взяла небольшой перерыв, прежде чем вернуться в очередной кошмар — как только корабль прибудет на место, большой мир неприветливо встретит её злыми улыбками и тёмными углами улиц, где её будут поджидать неприятности. — Наверное, там, откуда ты пришла, было тяжело что-нибудь найти.       Девочка кивает, сделав ещё один укус. — Да, — соглашается она бесцветно. — Иногда есть хотелось так сильно, что я не знала, на кого наброситься.       Женщина непонимающе уставилась на неё. Тревожные мысли закопошились в голове, вынуждая задать уточняющий вопрос, чтобы успокоиться. — Может, на что? — с надеждой спрашивает она. Не может же этот ребёнок одичать настолько, чтобы…       Воспринимать даже людей как еду…? — Нет. Кого, — говоря это, Шестая поднимает взгляд алых глаз на обеспокоенное лицо взрослой. Чувствуя себя неуютно под непонимающим взглядом, она решает оправдаться хотя бы частично. — На самом деле, сырое мясо не такое противное. А к крови со временем привыкаешь.       Легче не стало.       Развивать эту тему Азалия отчаянно не хотела. Представлять ребёнка, набрасывающегося на других детей, чтобы просто унять свой голод, было почти физически больно. Внутри что-то словно исчезло, распространяя по внутренностям прохладную пустоту. Это страшно. Это ужасно. — Ах, ну… — решив перевести тему на более позитивную, она прокрутила в голове все возможные варианты, остановившись на самом банальном. — Как спалось?       Шестая приоживляется, вспомнив, зачем ещё сюда шла. — У нас холодно, — оповестила она, доедая булочку.       «У нас». Хорошо. Она не одна. Получается, сейчас рядом с ней есть кто-то ещё. Скорее всего, те самые дети, про которых они с Майком говорили. Азалия всё ещё понятия не имеет, кто эти самые дети и как выглядят, но встретиться с ними не представляется возможным — ей они не доверяют, зато доверяют Майку. Интересно получилось, учитывая то, что он достаточно ветреный и безответственный, чтобы посчитать этот их выбор странным. Выгодным, но странным. — Сейчас я что-нибудь найду… — проронила азиатка, отправляясь к шкафу.       Детям будет достаточно чего-то небольшого, вроде полотенца. Одного большого хватит на них троих с лихвой — уж поделятся, не будут же за него драться. А если будут? Они же, наверное, все дикие. Но Шестая не выглядит так, будто её гнобят и обижают. Более того, она больше походит на того, кто возьмёт на себя роль хулигана. Может даже потренироваться на Майке. Жалко только, что она ещё слишком мала, чтобы препираться серьёзнее. Было бы забавно наблюдать за этим.       Стоит только вспомнить про Майка, как он даёт о себе знать — стучит в дверь, спрашивая разрешения войти. Только сейчас женщина опомнилась — дверь была не заперта всё это время. Что ж, как говорится, с кем поведёшься, от того и наберёшься.       Он заходит сам, открывая дверь. Всё же, в это время ещё рано ожидать визита маленькой девочки, так что Азалия и не запиралась по утрам, но всё равно необычно. — Ты рано сегодня, — пробормотала она, всё ещё копошась в шкафу.       Майк запирает дверь. — Просто минутка свободная выдалась, — а затем он поворачивается, замечая ребёнка, сидящего на столе. — Привет, Шестая. — Привет.       Наконец, нужное полотенце было найдено. Она складывает его так, чтобы Шестой было удобнее перенести его к себе, и подходит к столу, оставляя его рядом с булочками. — Вот. Возьми это. Вам должно хватить, — оповестила она. — Кстати, где вы сейчас находитесь?       И почему-то именно в этот момент у неё появилось настроение баловаться и раздражать людей. Вопрос серьёзный, и она прекрасно понимает, почему, но всё равно задорно болтает ногами, глядя куда-то впереди себя. — Не скажу, — ответила она, склонив голову набок и хитро ухмыльнувшись.       Женщина устало вздохнула. — Пожалуйста.       А Шестой плевать. — Не-а. — Это серьёзно, — строже заговорила азиатка. — Нам нужно знать, где…       Но на этого ребёнка даже попытки проявить родительскую строгость не действуют. Ей просто хочется побесить. Ну и рассказывать об этом она явно изначально не собиралась. — А я не скажу. Ни слова. Вообще. — Блин, — вмешался уже Майк. — Ну не шути ты с этим…       Ладно. Если даже он решил повлиять на неё, то она всё-таки кое-что расскажет, но все равно не то, что они хотят услышать, Просто поделится интересным фактом, а что с этой информацией делать — пусть сами решают. — Вот мальчики на складе были, но я их забрала, — с лёгкой гордостью рассказала она, но после этих слов Азалия только неодобрительно покосилась на Майка. Тот так же уставился на неё, всем своим видом демонстрируя глубочайшее разочарование. В себе. — Мы на складе несколько раз были. Не могли же мы вообще ни разу их не заметить, — прокомментировала женщина, на что Шестая наигранно пожала плечами. — Значит, так искали, — сдерзила она.       С ней никто не спорил, потому что она была права. Искали бы лучше — с первой попытки нашли бы. Но они не сильно стремились к удачному исходу поисков, так что и получилось у них всё весьма посредственно. Пока дети сами не вышли, их никто и не заметил.       Девочка поворачивает голову в сторону, натыкаясь на незнакомый для себя предмет. Странная форма и продолговатая палка, на которой блестели несколько полос, наверное, лески. Это что такое? Ничего подобного она не видела ни в Бледном, ни в Чреве, поэтому странный предмет сразу привлёк её внимание. — Это что? — спрашивает она, глядя на эту вещь. Майк и Азалия поворачиваются в эту же сторону, взглядом натыкаясь на то, что так заинтересовало ребёнка. Юноша легко улыбается, подходя к своей гитаре и поднимая её. — Гитара, — объяснил он, присаживаясь на стул. — Я оставил её тут, когда играл в прошлый раз. Хочешь, сыграю что-нибудь?       Гитара? Слово знакомое, но она не может вспомнить, откуда знает его и что оно значит. Наверное, это какой-то музыкальный инструмент — в школе она натыкалась на похожие, но они выглядели иначе. Либо больше, либо меньше, либо совершенно другая форма и прилагающиеся к ней инструменты вроде смычков.       Майк, получается, ещё и музыкант? Интересное же тесто месила природа, когда его создавала. Ей-то казалось, что для изучения чего-то подобного нужно максимум концентрации и внимания, а он… был полной противоположностью обоих этих понятий. Притом без исключений.       Но у него получалось действительно хорошо. Музыка — хитросплетение прикосновений пальцев, тончайших движений, соплетение маршрутов, по которым пляшут ноты. Шестая любила музыку и, возможно, это было единственным, что она любила без каких-то нюансов и тёмных подводных лодок. Звук, не представляющий собой угрозу, разбивал озлобленную тишину, заполнял мрачные углы самой тёмной комнаты светом, а всё неприглядное и пугающее сглаживал до неброского пятна.       Поэтому шкатулка была ей действительно дорога. Пока хоть какой-то звук перекрикивает её мысли и страхи, отгоняет всё самое ужасное как можно дальше, она была в порядке, даже если и находилась в доме охотника, оставленная там, чтобы однажды стать пустой куклой.       Интересно, кто вообще стал первым человеком, научившимся выуживать звуки из всего, что его окружает? — Мне нравится музыка, — говорит она, когда Майк закончил. Тот поднимает взгляд на ребёнка, добродушно пожав плечами. — Что ж, может, когда повзрослеешь, сможешь играть всё, что пожелаешь.       Было бы неплохо, на самом-то деле. Но мир слишком недружелюбен, а она — слишком маленькая, чтобы воспрепятствовать этому. Ей остаётся только надеяться, что она сможет дожить до того самого момента, когда её ладони станут достаточно большими, чтобы удерживать гриф, а пальцы — прижимать к ладам струны.       Ей больше не нравится этот разговор. — Мне пора, — объявляет она, прихватывая всё, что ей оставила Азалия. Женщина недоумённо поворачивается к ней, и её примеру следует Майк, но никто не задаёт вопросов. Этот ребёнок всегда сам решает, когда он приходит и когда уходит. И это — первое, что Шестая им обоим донесла, как только дала им шанс проявить себя в своей подозрительной доброжелательности. — Пока. — До встречи.       Вечером она сюда уже не придёт.       Когда она возвращается, Моно и Беглец уже на месте. Книгу и тетрадь они всё-таки принесли сюда, и что-то ей подсказывает, что рано или поздно ей придётся стать невольным свидетелем того, как Моно пытается научить Седьмого читать. Она совсем не удивится, если они уже это делали — он слишком серьёзно воспринимает свою роль своеобразного родителя и опекуна, чтобы не позаботиться о таких вещах. Казавшийся ей диким загадочным незнакомцем, Моно вырос в её глазах за несколько часов до кого-то вроде старшего брата. Старшего брата одного из твоих родителей.       Но всё же для неё остаётся загадкой, искренен ли он с Беглецом или действует под влиянием своего больного разума. Он изменился, да. Заметно. Он не был таким гиперопекающим, не был таким… собственником. Он не делил её ни с кем не просто потому, что было не с кем, а потому, что не хотел. Не думал ограничивать её, и он бы не разозлился, узнав, что у неё появился друг.       С Беглецом всё было иначе. И тут только два варианта: либо Моно так сильно изменился, либо он так к нему относится только при Шестой. И… она не хочет думать о нём плохо, но мог ли он делать с Седьмым что-то нехорошее после этих своих изменений?       Моно всегда был немножко не в себе.       Девочка кидает полотенце на одну из коробок, привлекая к себе внимание, и мальчики поворачиваются к ней лицом. — Азалия передала кое-что, — объявила она, подходя к ним. Беглец заинтересованно глянул на неё. — Что же? — не скрывая своего детского интереса, спрашивает он.       Она раскрывает пакет. — Вот, — доставая одну булочку, отвечает она. — Будете?       Седьмой даже не пытается скрыть своей радости от такой мелочи. Она бы тоже улыбнулась, но не может позволить себе такой роскоши, чувствуя на себе взгляд Моно. Она знает, что он смотрит на неё каждую секунду их взаимодействия с Беглецом. Каждое мгновение. Она будто сдаёт тест, не зная вопросов и вариантов ответа — он ревнует? Не доверяет ей? Не доверяет Беглецу? Как ей стоит себя вести? Быть дружелюбной или холодной?       Она не знает. Ничего не знает и не понимает, как ей себя вести, чтобы он не нашёл поводов для новой ссоры. Поэтому ей проще всего оставаться пустой в лице и говорить максимально нейтрально. А дальше… они что-нибудь придумают. Может, Седьмой прояснит ситуацию, когда появится хотя бы жалких несколько секунд, чтобы они смогли остаться наедине. — Конечно! — принимает Беглец булочку, когда Шестая протягивает её ему. Руки даже немного тряслись от осознания, что и за этим Моно точно наблюдает. Пристально.       Как… как одержимый. — М… — прикусив нижнюю губу, она запнулась. — Моно?       А его голос звучит совершенно спокойно и безразлично, когда его слишком длинные для ребёнка пальцы мягко скользят по плечу Седьмого: — Нет. Оставь себе на потом. Я не люблю сладости.       Чувствовала себя девочка неловко, когда ела эту несчастную булочку, время от времени поглядывая на Беглеца. Мальчик был искренне рад такой мелочи, притом настолько, что ей самой в какой-то момент показалось, что она сделала некое чудо, а не поделилась выпечкой. Это ведь даже не она сделала. Не она замесила тесто, не она испекла, и не она поделилась, если так подумать. Об этом её попросила Азалия, вот и всё.       Тут нет никаких чудес. И её даже благодарить за это бессмысленно — она ничего хорошего не сделала. Совсем ничего.       Моно оставался для неё загадкой каждую секунду их времени. То, как он касался Седьмого, как на него смотрел, и как смотрел на неё — это всё странно, неясно и непонятно, но спрашивать об этом нельзя. Ей остаётся только наблюдать за всем со стороны, надеясь выцепить какие-либо факт и интересные мелочи. Если бы не этот дурацкий пакет, она бы смогла понять, что он чувствует — видела бы его эмоции, то, что скрыть нельзя даже при большом желании, — но он закрылся ото всех.       И… она решает пойти на хитрость. Это эксперимент, не более того.       Седьмой чуть измазывает лицо в повидло — совсем немного, едва заметно, — но она реагирует на это быстрее, чем позволяет себе Моно: тянется пальцами, легко стирая небольшое пятнышко, и робко улыбается. — Аккуратнее, — произносит она напоследок, краем глаза наблюдая за реакцией Моно.       Это страшно. Действительно страшно. Аппетит сразу пропадает, когда она замечает, насколько сильно потемнели его золотые глаза; сверкающее солнце гаснет, намереваясь уничтожить всё отсутствием своего тепла. Он ревнует. Он злится. Он едко ненавидит её в этот момент, но ничего не говорит только потому, что Седьмой мягко улыбается, тем самым успокаивая его.       С ними обоими что-то странное и неладное творится. Это больной симбиоз больных детей, которые нашли друг друга в чертогах этого кошмара. Изменённый не без её помощи, Моно хватает первого попавшегося ребёнка — друга — и лепит из него то, что хочет видеть постоянно. Полную её противоположность — мягкий, верный, хороший.       И делиться он не намерен.       Моно в самом деле внимательно проследил за тем, как Шестая коснулась лица Беглеца. Не отрывал взгляда от этого безобразия, изнутри сгорая от злости и ревности. Никто не имеет права так трогать его. Только Моно это дозволено, только он может делать это, и он имеет на это полное право. Он опередил Шестую, он уже присвоил его, обозначил своим, отбил, увёл, что угодно ещё. Так какого чёрта она себе позволяет? Какого чёрта Беглец на это просто улыбается?       Они долго молчали. И молчали бы ещё больше, если бы Шестая не встала, направившись к своему импровизированному одеялу — нужно же объяснить, на кой чёрт она полотенце приволокла. Они ведь не похожи на детей, которые часто принимают душ. Более того, у них не было возможности помыться, разве что осторожничать в инвентарной… — Ночью холодно, — объясняет она. — Мм… Азалия передала. Вместо одеяла — оно было бы слишком большим.       Но вот в чём проблема. Полотенце одно, а их трое, и ложиться спать вместе… несколько проблематично. Беглец сразу понял это, поворачиваясь к Моно лицом, а тот уже готов отказаться, но осознает кое-что важное.       Уступить Шестой — всё равно, что собственноручно подложить Седьмого к ней. И он не может этого допустить, нет, ни за что на свете, однако тут действительно холодно, и если Пятый хороший друг, то должен поступить так, как будет лучше Седьмому. Но как, если лечь спать рядом с Шестой не может Моно, а отказать в таком предложении не может уже Пятый?       Что ему выбрать? И кому выбирать? — Эм… Оно только одно, так что я могу уступить, а завтра взять себе… — заметно замявшись, дополнила девочка, сдаваясь под гневливым взглядом Моно. Спорить с ним ещё раз она точно не станет, тем более когда дело касалось непосредственной физической — не эмоциональной — близости. — Нет-нет-нет, — решает за всех Беглец, предугадывая направление мыслей своего друга и опережая его с ответом. — Мы можем лечь все вместе, если ты не против. Я могу быть посередине.       «Чтобы не ругались» — хотел было он добавить, но благоразумно смолчал.       Немой вопрос Шестой, адресованный Моно, и последний кивает, ещё и безразлично махнув рукой. Хорошо. Он сам этого захотел. Моно не будет спорить со своим спутником, поставив его благополучие выше собственной ревности, но и не позволит Шестой воспользоваться таким моментом. Пусть не расслабляется и не думает, что у неё получилось переманить к себе хорошего Беглеца.       И ложились спать они в такой напряжённой тишине, что идея объединения для всех показалась самой большой ошибкой, какую только можно было совершить по невинной детской глупости.       Пятый мгновенно притягивает Беглеца к себе, крепко обнимая. Это уже не просто привычка, а необходимость, без которой, кажется, он уже не сможет спать вообще. А тут ещё и Шестая совсем рядом, и всё из-за своеобразного одеяла, которое может спасти их от ночного холода пустых помещений.       Проходит очень много времени, прежде чем девочка расслабляется достаточно, чтобы, наконец, заснуть. По её мерному и ровному дыханию Моно определил, что она уже не представляет даже мнимой угрозы, и, судя по всему, Беглец так же уже спал. Либо был очень близок к этому.       Всё скопленное напряжение отдалось горечью во рту, и Моно привычным движением руки небрежно снимает с головы пакет.       Седьмой спал, выглядя при этом настолько спокойно, что сердце в груди разрывалось от жара. Умиротворённое, безобидное и такое доброе, что становилось до необычного плохо от того, как медленно он сокращал расстояние между их лицами. Сантиметр за сантиметром, миллиметр за миллиметром. И вот, руками обхватив лицо, всё ещё мягко, но уже заметно настойчивее целует его.       А потом решает попробовать кое-что другое.       Он медленно двигает губами, сминая всё ещё отдающие лёгкой сладостью губы Беглеца. Тот от чужих прикосновений сонно брыкается, издавая тихое неуверенное «м-м…», но неосознанно отвечает, и это для Моно всё равно, что красное полотнище для быка.       Целуя увереннее, он прижимался к нему крепче, вырывая его из оков сна окончательно. Седьмой, едва соображая, что вообще происходит, просто старался ответить на ласки Моно так, как ему это казалось правильным: просто копировал эти странные движения, чувствуя как и подозрительное удовлетворение, так и нарастающую тревогу.       Что происходит?       Шестая совсем рядом, буквально возле него, и Моно всё ещё его целует, вообще не стесняясь чужого присутствия. Да, она спит, но… но всё равно так нельзя! Да тем более им!       Хватит. Прекрати. Не надо.       Почему Моно вообще делает это? Ему нравится или он пытается что-то доказать Шестой? Это связано с ней? До того, как они стали проводить так много времени вместе, он такого себе не позволял. Это приятно, Беглец с этим не спорит, но всё это едва ощутимое удовольствие полностью перекрывает тревога и даже какой-то страх. Страх перед Моно? С каких пор он его боится? И ведь… ведь боязно только тогда, когда он делает все эти слишком личные вещи. Неправильные. Мальчикам так друг с другом нельзя. Седьмой чувствует это. Не может же он ошибаться вообще во всем?       Моно отстраняется, и в этот момент Седьмой не сдерживает громкий вздох. Но прежде чем он успевает повернуться к Шестой и проверить, разбудило ли это её, Моно снова его целует, но украдкой, легко, ненавязчиво, а потом, напоследок, прижимается губами к виску. — Хороших снов, — шепчет он, а потом крепко обнимает, не надевая пакет.       Седьмой так и не проверил, спит ли Шестая. — И тебе.       Да и нужно ли?