Нас Трое

      Следующий день был не насыщен событиями.       Первую половину дня они ничем особо не занимались, изредка перекидываясь парой фраз, а когда Моно взялся за книгу, чтобы почитать Беглецу, Шестая тихонько ретировалась, отправляясь к Азалии. И уже оттуда она вернулась с небольшой передачкой от Майка — наконец-то вспомнил, что должен был дать лекарства, чтобы дети самостоятельно обрабатывали рану мальчика с кандалами.       Он передал всё тот же набор предметов, каким пользовался сам: бинты, стерильные салфетки, мазь и антисептик. Давать ножницы он отказался, всё же сомневаясь, что это кончится добром, да и учитывая остроту зубов Шестой, её это не сильно расстраивало.       Вернувшись, она достает всё из карманов, поставив на пол рядом с Седьмым и Моно. — Майк забыл передать сразу, — оповестила она. — Вот… давай поменяем повязку.       Моно откладывает книгу в сторону. Беглец в этот момент окидывает их обоих заинтересованным взглядом, ожидая действий. Пятый подходит к оставленным на полу предметам, взяв сначала антисептик, и, вернувшись к своему спутнику, ставит бутылочку рядом с его ногой, принимаясь развязывать узел. Медленно разворачивая перевязку, он старался быть как можно аккуратнее, чтобы случайно не сорвать наверняка прилипшую к ране салфетку.       Однако всё было нормально — благодаря мази ничего не прилипло, и снять старые бинты вместе с салфеткой получилось без каких-либо проблем. Взяв салфетку в руки, он разворачивает её, замечая бледно-красные пятна. Кровоточило какое-то время, скорее всего, но хотя бы не гноилось. И то здорово. — Можешь пока что оторвать бинт, — предлагает он Шестой, и та, кивнув, принимается за дело. — Угу, — тихо соглашается она, отматывая бинт и вспоминая, сколько примерно его потребовалось, чтобы обернуть рану Беглеца и чуть зайти на щиколотку, как это делал Майк.       Это напоминало командную работу: все чем-то заняты, чтобы помочь одному из них, и они даже не препирались. Всё было настолько нормально, что она позволила себе расслабиться; в этот момент она зубами надгрызает края бинта, а затем разрывает его руками.       Моно складывает салфетку надвое, пряча измазанную сторону внутри. Затем, взяв антисептик в руки, он выливает немного на салфетку, проходясь ей по краям раны — заливать рану, как это делал Майк, уже нет смысла, поскольку она начала заживать. Да и это просто лишний раз причинит Беглецу боль, так зачем делать это?       Но Шестая напрягается, наблюдая за этим. — Мог бы взять новую; их тут много, — тихо произносит она, а Моно, неожиданно для себя, сильно этому раздражается.       Нашлась тут советчица. Нет никакой разницы в том, какой салфеткой обрабатывать края раны — она с этой стороны не грязная и не испорченная, всё с ней в порядке. Или она думает, что он совсем идиот и не знает, как правильно ухаживать за ранами? — Эта сторона тоже нормальная, — резко отвечает он. — Нечего салфетки переводить. Не так уж их и много.       Девочка тяжело вздыхает. Держи себя в руках. Всё хорошо. — Хорошо, хорошо, — говорит она, сворачивая лоскут бинта. — Делай, как считаешь нужным. Я просто дала совет.       Моно берет тюбик с мазью и новую стерильную салфетку. Выдавив немного на неё, он растирает её по всей поверхности, сложив салфетку надвое и потерев стороны друг о друга. — Ох, я не сильно в твоих советах нуждаюсь. Будто ты в этом хоть что-то смыслишь, — прикладывая салфетку смазанной стороной к ране, продолжил язвить Моно. Седьмой чуть поёжился, но дело было вовсе не в неприятных ощущениях из-за прикосновения к разодранной кандалами коже.       Мальчик с пакетом на голове безразлично протягивает руку в сторону Шестой, и та, понимая намек, чуть раздражённо пихает в его ладонь бинт. — Извини? Ты что-то не жаловался никогда на то, как я тебе раны помогала латать, — напомнила она. — Будто я сам не справился бы.       Он накрывает салфетку бинтом, оборачивая кожу первым слоем. — Получается, не справился бы, если бы я не помогла.       Ещё один слой, но уже повыше. — Это без моей помощи ты бы не справилась. Не забывай, кто тебя из дома Охотника вытянул.       Она вздыхает с таким возмущением, что Седьмой невольно ёжится. Они мало рассказывали ему про то, как всё произошло и что вообще происходило, поэтому все эти разговоры, особенно под влиянием эмоций, были чем-то очень личным. Было много вещей, о которых он не хотел бы знать просто потому, что они не должны быть ему известны. Он не должен судить их обоих за то, что было раньше.       И Моно, долатав до конца, завязывает бинт на узел, а затем поворачивается к Шестой, ожидая её ответа. Но она рубит с плеча. Сильно. И не скрывая в голосе злобы и обиды. — Ага. А ты вспомни, из-за кого я там оказалась, — почти прошипела она.       А вот это кое-что новенькое.       Моно встаёт, а Седьмой недоуменно косится на Шестую. Что значит «из-за кого»? Разве в этом была вина Моно? Никто из них не говорил ему об этом. Но если даже и так, то какая теперь разница? Они вместе, им нужно действовать сплочённо, как полагается команде, но они находят мелочь, к которой можно придраться, и превращают её в скандал, как сейчас. — Да-да, вини меня в том, что сама его не заметила, — чуть повысил голос Моно. — Я не просил на самом видном месте встать. Ты сама это сделала. — Не каждый день встречаешь человека с пакетом на голове, да ещё и на дереве, знаешь ли. Мог бы и помочь! — повысила голос в ответ Шестая. — А я не помог потом?! — Много пользы от тебя было! — прикрикнула она. — Ты всё испортил! Вытянул Тощего, разбил мою шкатулку..! — Зато я не предавал и не скидывал тебя с обрыва! — А я и не была Тощим, чтобы делать это со мной! — Заткнись! — Нет!       Седьмой чувствует себя до безобразия неуютно. Лишним. Сейчас, когда Моно и Шестая разбирались в своих старых обидах, про него не вспоминал вообще никто. Даже всегда опекающий слишком сильно Моно был увлечён перепалкой с бывшей подругой. А о чём ему ещё думать? Повязку он сменил, так что Седьмой может быть свободен. А вот выяснить отношения с Шестой ему ещё только предстоит, поэтому пора припомнить все обиды и выругаться за всё время, что он держал это в себе.       Беглец на мгновение опускает взгляд, а потом решает оставить их наедине. Встав с пола, он отряхивает штаны от пыли и как можно тише подбирается к стремянке, пока по твиндеку разлетаются всё новые и новые взаимные обвинения. — Хватит отрицать очевидное! Ты сам видел его лицо! — не успокаивалась Шестая.       Ему нужно побыть одному, а им — завершить ссору. Можно пытаться их помирить, но это будет только временно — потом снова появится что-то, к чему можно придраться, и всё, этого хватит для полноценного скандала. — Это ничего не значит!       Мальчик поднимается по стремянке и забирается в вентиляцию. Можно пойти на склад и отсидеться там какое-то время, а заодно подумать обо всём, что происходит ещё и с ним. Находясь в тесном контакте с ними, у него не получается над чем-то подумать адекватно, потому что…       Потому что все его мысли сбивают либо ссоры Моно и Шестой, либо странное поведение самого Моно, которое уже начинало действительно пугать. Его настойчивость, напористость, то, как он… как он целует его, не зная, спит он или нет. Это всё странно и в какой-то степени даже неправильно. Может, понятия Беглеца о внешнем мире и ошибочны, но он ведь не просто так чувствует себя использованным.       Когда он уходит, Моно и Шестая этого не замечают. — Ещё как! — взмахнула девочка руками.- Ты уже не в себе, а дальше будет только хуже! — Мы все не в себе, но именно меня нужно было кидать за это в Бездну! — А только ты можешь стать Тощим.       Шестая говорит уже тише и спокойнее, наконец, подводя разговор к своей сути: истинная причина, по которой она совершила такой ужасный поступок. И Моно отвечает ей так же спокойнее, высказывая свою точку зрения и очевидное: — Могу, но не обязан, — заглянув ей в глаза со всей своей решимостью, отчеканил он.       Она запинается, вспоминая тот самый момент, когда решила вырвать свою руку из его хватки. Помнит этот его взгляд — спрашивающий, почему она не помогает ему подняться, — и она помнит то мгновение, когда он осознал, что она собралась делать.       Все дети в этом жестоком мире травмированы. Она, он, даже Беглец — все пережили много ужасов и кошмаров, даже слишком, и это повлияло на них всех. Она не боится быть жестокой и черствой, Моно — решительным и бесстрашным, а Седьмой пытался сохранить в себе то, что не забрала амнезия — свет и доброта. И это в одинаковой степени тяжело. Но она сама хотела как лучше. У неё не было изначальной цели просто навредить и предать. Она хотела спасти как можно больше людей, разорвать петлю, обратить кошмар в пробуждение, но у неё не вышло. — А что бы ты сделал? Ты бы тоже отпустил меня, — теряя уверенность, говорит она.       Моно неодобрительно качнул головой. — С чего ты взяла?       Всем легко говорить о чужих поступках. Легко говорить, что сделал бы то и это, осознавая чужую ошибку, а как только на твои плечи возлагают такую тяжкую ношу, ты теряешься и принимаешь решение, ничего толком не обдумав. Из двух зол нужно выбирать меньшее, верно? Гибель мира или предательство друга?       Что страшнее? Вот что? — Хочешь сказать, ты бы пожертвовал всем миром ради одного человека?! — воскликнула она, надеясь услышать правду.       А он сразу представляет Беглеца и делает выбор мгновенно. Если бы кто-то заставил его выбирать между уничтожением мира, даже если и его руками, и сохранностью Седьмого, он без сомнений выберет именно его. Да пусть горит синим пламенем всё, что способно существовать. Он найдёт способ защитить Беглеца, найдёт место, где можно будет спрятать его, и никому никогда не отдаст. И всё будет хорошо, даже если в живых останутся только они. — Да, чёрт возьми! — выпаливает он в ответ. — И даже бы не задумался!       Вот как. Разумеется, он-то бы точно наплевал на весь окружающий мир, чтобы сохранить рядом с собой того, к кому привязался. Моно был одиноким, как и они все, но все реагировали и справлялись с этим по-разному. Он привязался сначала к ней, а потом, получив в ответ на свою доброту предательство, нашел кого-то более удобного. Мальчик без памяти — глиняная куколка, лепи, как хочешь. Взял на себя роль своеобразного скульптора, наполняя эту чашу тем, чем нужно. Не читай неприличные моменты из книг. Не позволяй обманывать. Заботься, чтобы получить в ответ то же самое. И, разумеется, докажи, что именно ты достоин быть рядом с ним постоянно.       А самому Беглецу банально некому пожаловаться — вокруг него те, кто знают больше, чем говорят, но настоять он на своём не может из-за незнания, как правильно. И если бы он попытался выбить информацию силой, то получилось бы это у него? Он даже не сможет защититься, если вдруг окажется, что и Моно, и Шестая — плохие люди. Он попросту остался бы совершенно один, незащищённый, брошенный на обочину жизни младенец, которому никто не сможет помочь.       Они все одиноки. И Моно, крыша которого едет с противным скрежетом, и Беглец, который спокойно принимает их обоих в свою только-только начавшуюся жизнь, силясь не думать об утраченной, и Шестая, которая просто хотела как лучше. — Седьмой! — неожиданно зовут они оба, притом одновременно. — Разбей… спор?       А его нет. Только сейчас они замечают, что Седьмой просто куда-то пропал. — Где он? — встревоженно спрашивает Моно. Шестая пожимает плечами.       Пришлось сразу же забыть о своих ссорах, принявшись просматривать твиндек. Судя по всему, Беглец куда-то ушёл, не желая быть свидетелем очередной их разборки, потому что здесь было пусто, да и от криков в замкнутом пространстве спрятаться невозможно.       Моно взволнованно прикусил нижнюю губу. Вот, блин, надо было ему устраивать этот цирк из-за того, что Шестая посоветовала взять чистую салфетку… Он, конечно, понимал, что неприятно наблюдать за чужими ссорами, но почему-то не предполагал, что чувствительному и нежному Беглецу это будет не нравится настолько сильно, что он предпочтёт уйти.       Он уже привык, что Седьмой постоянно рядом с ним либо на виду, а сейчас, когда его нигде не было, он чувствовал себя неожиданно уязвимым и брошенным. Даже как-то тревожно. Сразу вспомнилось то, как он на эмоциях хотел уйти от него, и теперь ему в очередной раз стало ясно, что на такое он был бы не способен. Он сам бы не выдержал такой разлуки. Его остановили слезы Седьмого, но, как ему кажется, развернись ситуация противоположным образом, он бы не просто рыдал, а умолял его остаться. На коленях бы прощения просил. И… после всего этого, если бы Беглец остался, он бы из кожи вон лез, лишь бы не ошибиться ещё раз.       Но сейчас Моно, вместо того, чтобы быть хорошим другом, уделяет внимание и время ссорам с Шестой. Нужно с этим заканчивать. Или хотя бы не при Беглеце.       Нужно взять перерыв в эмоциональных качелях. — Молодец, блин. И где его искать? — упершись руками в бока, проговорил он. — Это не я язвить начала, — напомнила она, но, тем не менее, так же решила прекратить ссориться и уделить внимание поискам Беглеца. — Он не мог уйти наверх. Проверим Склады. — Пойдём.       И им пришлось идти, уже не думая, кого лучше будет сделать виноватым — её или его. Сейчас куда важнее найти Беглеца и убедить его, что всё в порядке, а все разборки можно будет оставить на потом.

***

      На Складах было холодно и темно, но Седьмому впервые эта темнота не казалась страшной. Напротив; ледяное спокойствие мягко обнимало его со всех сторон, успокаивая и будто бы говоря, что в этом месте его мысли никто не перебьёт и не подслушает. Тут он может побыть один хотя бы немного, наедине со своими переживаниями.       Он не был здесь каких-то жалких два дня, а казалось, будто всё изменилось: решетчатая дверь перестала быть шероховатой от облупившейся краски, мебельный склад уже не казался огромным и безопасным, а каким-то чужим, одиноким, грустно вздыхающий всякий раз, когда корабль едва заметно покачивало вбок.       Мальчик забирается на кресло, присаживаясь. Упирается спиной в обитую спинку, а затем шумно и продолжительно выдыхает.       Что ему стоит делать?       Он ничего не знал. Совсем. Люди, окружающие его, были к нему дружелюбны и добры, но даже они хранили в себе что-то неправильное. Моно был для него действительно всем. С того самого момента, как Беглец проснулся от кошмара, сбежал с Глубин, Моно был первым, кому можно было доверить, кого можно было вести за собой. Мальчик с потухшими жёлто-карими глазами, мальчик, заперший себя в той странной комнате. Мальчик, который стал его первым другом. Первым и самым близким.       И это тот самый мальчик, который с каждым днём становился к нему всё ближе и ближе, стирая границы дозволенного и запрещённого. Тот мальчик, который целовал его, проявлял нежность и ласку, читал и учил читать, держал за руку.       Пятый был хорошим, бесспорно. Но и он мог ошибаться, как они все. Как Беглец, как Шестая, как все остальные люди. И он перегибал палку в своей настойчивости и опеке, в попытках что-то доказать Шестой, к которой так сильно его ревновал. А чего же тут ревновать и беспокоиться? Они оба — друзья для него, так есть ли смысл бороться за уже полученное звание?       Но любить же его, как девочку, Моно точно не может. Так не бывает. Седьмой почему-то очень в этом уверен. Пусть он и был до безобразия добрым и нежным, но ему почему-то всегда казалось, что любить мальчики могут только девочек. Если это так, то Моно просто зачем-то использует его, как какую-то вещь. Потому что это приятно? Ему это нравится? Или в этом какой-то иной смысл? Он не может знать наверняка.       И… он до сих пор не принял Шестую. Седьмой переживал ещё и из-за этого, потому что им нужно быть вместе, всем троим. Их трое, и с этим глупо бороться, если проиграют все сразу. Пока он силится подружить их, спровоцировать на дружественную беседу, Моно и Шестая ссорятся из-за любой мелочи, вспоминают все старые обиды и происшествия, чтобы доказать, что они были именно настолько плохи в дружбе.       А какой смысл? Раньше же всё всех устраивало… не бывает такого, чтобы они вдвоём притворялись, а не дружили.       Ему многое предстоит узнать и понять. Ему ещё только предстоит осознать дружбу в полной её мере, такую, какой она и должна быть, что вообще собой представляет. И мир вокруг, большой и жестокий настолько, насколько он прекрасен. И буквы. И то, что называется домом, семьёй, близкими людьми.       Он обнимает колени, положив голову на свои руки.       Его относительный покой длится совсем недолго: приближающиеся шлепающие шаги босых ног разрезают тишину, вынуждая его встать. Он уже знает, кто к нему идёт — научился по звуку шагов определять идущего, да и выбирать-то особо не из кого. Либо Моно, либо Шестая. Может, даже сразу вдвоём. Хорошо, если так — это будет маленькая победа над их упрямством.       Шестая в темноте разглядывает неясные очертания маленького мальчика. Идет навстречу, глянув, следует ли за ней Моно, и убедившись в этом, шагает уже смелее, наконец, настигая спустившегося на пол Беглеца. — Ох, — тихо выдаёт она. — А вот и ты.       Но не успевает она сказать или делать что-либо ещё, как её опережает Пятый, сразу же вцепившись в Беглеца крепкими объятиями. Прижимая своего друга к себе, он мягко гладит его по волосам, едва заметно прижавшись губами ко лбу — пакет слегка задрался, так почему бы не воспользоваться представленным шансом? — И чего ты убежал, Беглец? — спрашивает он мягко, впервые назвав его именно тем прозвищем, которое дал ему сам. Седьмой чуть пожимает плечами, не зная, как верно сформулировать ответ. — Не хотел слушать, как вы ругаетесь, — решив говорить правду, ответил мальчик.       Пятый чуть отстраняется, положив руки ему на плечи. Шестая безучастно наблюдает за ними, не зная, стоит ли ей говорить что-то или вмешиваться как угодно ещё. Извиниться? Сказать, что всё хорошо? Она не слишком чуткая и эмоциональная, чтобы выразить свою вину как-то иначе. И проявление эмоций ей в принципе не нравится — сразу появляется чувство, будто во всём виновата только она. — Прости, — говорит Моно. — Больше не будем, обещаю. — Угу, — кивнув, отвечает ему Беглец. Без какого-либо недоверия или тени злобы; мальчик просто соглашается, зная, что теперь они действительно постараются исправиться. — Разве я тебя когда-нибудь обманывал? — всё же считая реакцию Беглеца на своё обещание недоверчивой и неискренней, уточняет Моно. Беглец отрицательно мотает головой. — Нет. — Вот, — мягче продолжает его спутник. — Так что пойдём обратно. Тут уже небезопасно. — Ладно, — тонет в темноте склада последнее, что за сегодня произносит Седьмой, и они втроём возвращаются.       Он верил ему, конечно, всем сердцем верил. Просто настроение было каким-то слишком никаким. Было грустно и очень одиноко, даже когда Моно держал его за руку, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, изменилось ли что-то в выражении лица мальчика без кандалов.       Наверное, он просто сильно распереживался, вот и всё. У всех бывает такое, что всё накопленное неожиданно вырывается наружу. Такое было у него, у Шестой. Теперь и у Беглеца.       Но это ничего. Прорвутся. Справятся. Всё будет хорошо.

***

      Вечером они почти не разговаривали, а потому спать решили ложиться раньше, чем обычно. Завтра нужно будет заняться делом: составить карты помещений и вентиляционных ходов, подумать над тем, как им выбираться с корабля по прибытию, ведь каждый новый день приближал их к земле всё больше и больше. Вот-вот уже покажутся островки почвы, хвойные леса по краям горизонта, и им придётся спуститься с корабля на сушу, завершая продолжительное путешествие.       Моно не отходил от Седьмого. Вообще. Даже руку не выпускал всё время, что они были вместе, потому что хотел и его успокоить, и себя. Да, с Шестой они ругаться больше не будут, но это не значит, что он резко к ней смягчится и вот так просто разрешит и дальше играть в золотую подругу. Нет. Теперь, если она посмеет ещё хоть раз съязвить или поумничать, ей придётся думать обо всём наперёд, потому что ещё раз уходить Беглецу он не посмеет. Не должен отвлекаться так сильно, чтобы терять его из виду.       А она провоцирует его на это. Делится булочками, а потом ухаживает. Видите ли, Моно этого сделать не мог. Потом ищет его и сразу находит. Если бы не он, то точно бы в объятия бросилась, а так побоялась, уступила это право. И сидит сейчас такая безразличная, будто её это вообще не колышет. Может, Моно неясно выразился, когда пытался дать ей понять, что она уже опоздала? Этот поезд ушёл, корабль уплыл, всё.       Беглец принадлежит только ему. Пусть даже не лезет в это.       Он продолжает напоминать об этом даже тогда, когда они ложатся спать: прижимает мальчика к себе, обнимая. Так и теплее, и проще показать, кому он принадлежит и кто ему дороже. Беглец ведь не дурак, чтобы между ними двумя выбирать: между своим единственным другом и подлой предательницей, которая ещё и хочет переманить чужого друга на свою сторону…       А Седьмой просто хотел поспать и успокоиться окончательно. Он немного расслабился в чужих руках, но спустя несколько минут его сердце почти болезненно ёкнуло, потому что он услышал тот самый шорох снимаемого с головы пакета.       Что, прямо сейчас? Они ведь совсем недавно легли спать, Шестая точно ещё не спит…!       Девочка лежала на боку, спиной к ним, и только это немного успокаивало Беглеца, когда Моно снова опустился к нему, чтобы поцеловать. Ладони с длинными пальцами мягко проскользили по скулам и щекам, очень нежно лаская, а его губы, напротив, сминали губы Седьмого настойчиво и решительно, вынуждая дать ответ.       И эти скользкие звуки. Это всё настолько смущает и выбивает из равновесия, что Седьмой не знает, как ему быть в настоящий момент. Он просто лежит под ним, как безвольная кукла, пока Моно его целует, и искренне не понимает, как ему на это реагировать. Он целует в ответ, да, но что произойдёт, если прямо сейчас он его отпихнёт? Он привлечет внимание Шестой, она всё увидит… и…       Что «и»?       Будет думать чёрт знает что, потому что так нельзя. Наверное, так оно и будет. И именно поэтому он решает просто дождаться момента, когда Моно посчитает, что этого достаточно, и делать вид, что ничего не было. Просто уснёт, а за ночь забудет, что такое вообще происходило. Чего переживать об этом? Моно не может его использовать, чтобы что-то доказать Шестой, верно?       А девочка сама заметно напряглась, когда услышала какие-то подозрительные звуки рядом с собой. Сначала она планировала игнорировать это до последнего, но вскоре тревога и интерес перевесили усталость, и она как можно тише повернулась. Сначала она ничего не поняла. Потом — тем более. Напрягла зрение, попыталась вглядеться, и лишь через какое-то время осознала, что происходит.       Ей казалось странным то, насколько близок Моно с Беглецом. Не наоборот и не в совокупности, а только в таком порядке. И теперь всё встало на свои места, потому что он целовал его, и это всё совсем рядом с ней.       Было такое чувство, будто она увидела то, чего видеть вообще не должна была. По сути, так оно и было: в какой-то степени она просто подсматривала за тем, как её бывший друг делает что-то не то с её нынешним другом, и она была настолько не готова к происходящему, что даже несколько испугалась. Она притихла, замерла, боясь пошевелиться, но её раскрыли слишком быстро.       Моно медленно открыл свои глаза, глядя точно ей в самую душу. Его зрение было не таким острым, как её, обострённое полученной от крысы способностью, но она была уверена, что эти тёмно-золотые глаза смотрят именно на неё, притом осознанно, а не случайно.       И в этом его взгляде было много эмоций и чувств. И небольшое послание именно для неё.       Если она сделает с Седьмым хоть что-то, что покажется ему недопустимым, он просто разорвет её на части.       Мой. Мой, мой, мой, мой.       Не твой. Понятно тебе, а?       Она боится. Не столько того, что происходит, сколько того, что может произойти. Она не знает, оба ли они такие странные, одинаковые ли в этом плане, но это может закончиться катастрофой. Если для Моно право называть Беглеца своим — драгоценность, за которую он отдаст всё, то ей нужно быть осторожной. Крайне осторожной.       И поэтому она разворачивается, старательно перебивая все эти звуки гомоном мыслей в голове. Пусть это прекратится. Пожалуйста.       Для Моно это сродни признанию поражения, и он, удовлетворённый своей победой, прикрывает глаза, но ненадолго — Беглец, встревоженный движением рядом с собой, резко отворачивается, проверяя, спит ли Шестая. Девочка никак не выдает своё бодрствующее состояние, перестает вызывать у него интерес сразу же, как он успокаивается, и тогда его взгляд переметнулся на Моно.       Что происходит? — Доброй ночи, — пожелал улыбчиво Моно, прежде чем снова лечь на своё место, обнимая Седьмого. Тот теряется, путается в своих мыслях и пугается собственных предположений касательно такого странного поведения и поступка, но позволяет обнять себя, хотя и думает, что было бы здорово отодвинуться как можно дальше. — Доброй ночи, Моно, — едва слышно шепчет Седьмой, чувствуя, как тонкие пальцы зарываются в его волосы, ласково перебирая пряди.       Ему страшно. Действительно страшно, потому что он не знает, кому верить: своим ощущениям или Моно, который точно знает о мире и жизни больше его самого. Он настолько запутался, настолько перепугался и вымотался эмоционально, что уже и думать не хочет, правда ли его используют ради того, чтобы доказать что-то Шестой, или ему так кажется.       А что, если он делает это как раз потому, что у них с Шестой одинаковые лица? Тогда понятно, почему он воспринимает его, как девочку. Ухаживает, пылинки сдувает, нежничает. И… целует по ночам.       Седьмой ничего не понимает. Мир, который ему подарил Моно, рушился под его собственным напором.