Нас Трое

      Пробуждение стало спасительным кругом для Шестой. После того, что случилось ночью, она долго ворочалась, не находя в себе способности провалиться в сон, а как только ей это удалось, все тревоги отошли на задний план. Так что, проснувшись, она уже не думала о том, что за представление для неё устроил Моно и было ли это оговорено с Седьмым. Беглец не похож на того, кто будет делать это… в принципе, не говоря уже о том, чтобы творить подобное назло, но всё равно какое-то гаденькое чувство осадком застряло глубоко внутри.       Принимая сидячее положение, она не обращает внимание на то, что капюшон спадает с её головы, выставляя на всеобщее обозрение взлохмаченные тёмные волосы. Пару секунд просто повтыкав в пространство перед собой, она медленно переводит взгляд на лежащего рядом с ней Беглеца, замечая, что тот проснулся следом за ней — сон слишком чуткий, чтобы просто расслабиться и спать, даже если рядом какое-то шевеление.       Мальчик всё ещё был прижат к Моно, но ему без каких-либо проблем удалось привстать — Пятый не держит его, потому что ещё спит, и это сыграло свою роль.       Беглец смотрит на неё; мягкий полумрак рассеивался совсем слабым свечением потолочных ламп. Она пару секунд думает, а потом, раздражённо поджав губы, всё-таки решает высказаться. — И так есть постоянно хочется, а тут ещё и вы по ночам друг друга поедаете, — прошипела она.       Лицо Седьмого мгновенно вспыхивает от смущения, и он встревоженно поворачивается к ней лицом. Мальчик выглядел так, будто его только что за этим словили — он что, ночью ничего не заметил? Она рядом с ним лежала, блин, а он делает вид, будто вообще не в курсе, что это всё было слышно. Да даже если бы они в противоположном углу комнаты лежали, это просто невозможно игнорировать.       Внутри всё даже переворачивается. Брр. — Не говори такие вещи! — просит он, смутившись окончательно.       Забавно. Может, он действительно ничего не заметил, но Моно точно знал, что делает. Она помнит, как встретились их взгляды, и в его тёмно-золотых глазах было столько злорадства и молчаливого предупреждения, что её даже в дрожь на пару секунд бросило. Беглец вообще понимает, что с ним делают? Он не против? Судя по тому, что он спокойно с ним просыпается и позволяет обнимать себя, его абсолютно всё устраивает. Очень странный мальчик. Очень. — У нас хотя бы есть мы… — доносится сонный голос Моно. Шестая отворачивается, пока он шуршит пакетом, возвращая его к себе на голову, и шумно вздыхает. — Ка-а-ак скажешь, — тянет она, кивнув самой себе. — Не буду спорить.       И разбираться в этом — тем более.       Моно с лёгким удовлетворением наблюдает за тем, как Шестая встаёт, натягивает на голову капюшон и спускается на пол. По крайней мере, свои позиции в жизни Беглеца они уже поняли и приняли, и это радовало не меньше, чем присутствие Седьмого в целом.       Но довольствоваться всем происходящим вечно нельзя было — у них есть, чем заняться, особенно после этого импровизированного объединения и негласного обозначения доминантности Моно. — Сегодня нужно заняться делом, — объявил Моно, так же встав. Беглец поворачивается к нему лицом, на котором застыла лёгкая заинтересованность. — М? — Надо карту составить, — глянув на Беглеца, добавил Моно, внося ясность в свои слова. — Мы уже скоро должны прибыть. — Да… — кивнув, соглашается Седьмой, спускаясь на пол. Пятый направляется за ним, сразу потянувшись к маленькой ладони, обхватывая её своей. — Давно уже не занимались этим. Кстати, мы давно не читали, Седьмой. Сейчас будем исправлять.       Взгляд, которым его одаривает Седьмой, был слишком обречённым, чтобы сдержать слабую полуулыбку. Беглец не отлынивал, ни в коем случае, просто ему было физически тяжело с этим справляться. Это тяжело, это больно, это ему совсем не подходит. Если обучение проходит через такую боль, то Моно и Шестая — большие молодцы, раз справились с этим и пережили все муки обучения. Потому что он не уверен, что смог бы перебороть боль ради того, чтобы уметь читать, как Моно, например.       А Моно хорошо читал. Красиво, с выражением, ещё и быстро. Ну, быстро для десятилетнего ребёнка — он-то явно старше их обоих, но развит был много больше даже по сравнению со своими одногодками. Более импульсивный, тянущийся к неправильной нежности, опекающий и воспитывающий. Просто мальчик, проигнорировавший детство, чтобы быть старшим для своего спутника. Уже спутников, да.       Может, именно из-за вынужденного взросления его так тянет на взрослые вещи? Никто этого знать наверняка не может: Шестая ещё слишком мала, а Беглец и вовсе не знает, как правильно, а как нельзя.       Вскоре они взялись за книгу. Шестая заинтересованно молчала, со стороны наблюдая за тем, как из Моно уходило всё напряжение и пугающая одержимость: он снова становился тем мальчиком, который её спас. Строго указывал на ошибки, мягко объяснял и давал много времени, чтобы Седьмой мог разобраться в том, какие буквы и в каком ряду пляшут перед ними, умоляя угадать их.       На самом деле, этот процесс только первое время казался интересным и даже забавно уютным. Потом её начало раздражать то, что Седьмой неисправимо путался, не в силах отличить совершенно непохожие друг на друга буквы: он путал гласные и согласные, даже буква «о» превращалась в совершенно другие, хотя с чем её можно перепутать? Просто круг, кольцо, ноль, как угодно ещё… Но он просто не мог её узнать.       Появлялось такое ощущение, словно он это специально. А для Беглеца это было своеобразной ошибкой обработки мозгом информации: он видит эту букву, он знает, как она звучит, но стоит ему дать назвать её самостоятельно, как всё портится. Он просто не ощущает её. Для него это лишь чернильная клякса, а не полноценный символ. Всё равно, что пытаться разглядеть в разводах волн полноценные фразы — там же ничего не понятно, ну…       И, конечно, примечательно было ещё и то, что Моно действительно старался не срываться. Шестая видела, как у него дрожали пальцы, слышала, как он тихо вздыхал про себя, но всё равно силился держать лицо. А что ему ещё остаётся? Спасует — расстроит Седьмого, заставит его думать, что он безнадёжен и неисправим. Учить кого-то чему-то кажется простой вещью, но это не просто вбить буквы и звуки в чужую голову. Это ещё и убедить человека, что он на это способен. Учатся всегда двое, даже если ученик только один.       Пятому ведь тоже несладко приходится. Для него это тоже неслабый такой стресс, но он взялся за это, и со всем своим детским упрямством намеревается довести дело до лучшего результата, даже если Седьмой снова и снова ошибается, заметно расстраивать с каждым разом.       И, в итоге, когда он начинает заметно нервничать — прикусывать нижнюю губу, взглядом бегать с одной страницы на другую, то и дело ёрзать на месте — Моно прекращает, давая ему очередную передышку. Устало вздохнув, мальчик смотрит на своего спутника, который виновато отворачивается, а затем кладёт ладонь ему на плечо, ненавязчиво обхватив его тонкими длинными пальцами. — Помню, когда ещё учился в интернате, у нас было две девочки. Близняшки, — внезапно вспомнив интересный момент из своего прошлого, заговорил он. Шестая так же подсела поближе, желая уцепить новую информацию о своём бывшем друге — он очень редко рассказывал про свою жизнь. Про детство ещё с родителями, про учёбу в интернате, то, почему пришлось оттуда сбежать, занявшись бродяжничеством, и как вообще на его голове впервые оказался пакет. — И одна из них вообще не читала и не писала. Учителя ругались на неё. А потом оказалось, что та близняшка просто чем-то болела, поэтому просто не могла научиться. Отклонение какое-то.       Интересно.       Шестая, сидя на краю деревянной коробки, болтает ногами, переваривая услышанное. Всё, что она знала о Моно — то, что он сам принял решение уйти, но конкретную причину никогда не называл. И не говорил, что случилось с родителями. Всё его прошлое было покрыто мраком, заперто на замок и спрятано за пыльной дверью, сокрытое от посторонних глаз. Он не пускал к себе в душу, а потому не требовал от своих спутников этого же.       Он ни разу не спросил, как она жила до их встречи. Вообще ни разу. — Думаешь, у меня то же самое? — звучит совсем потускневший голос Беглеца.       Его можно понять. Во-первых, никаких воспоминаний и знаний о мире. Он всё ещё младенец, чистое полотно, только-только купленное художником. Более того, он не может научиться тому, что другим детям кажется элементарным — ну же, некоторые шестилетки умеют читать по слогам, а он даже буквы не воспринимает вообще никак. Во-вторых, чувствовать себя не таким, как все остальные, учитывая это всё — та ещё гадость. Он как ошибка. Просто в нём все неправильно. Он неправильный.       Моно его даже за девочку принимает. Разве это можно посчитать чем-то хорошим? В нём попросту нет ничего, чем можно было гордиться. — Либо я плохо стараюсь, либо да.       А Пятый старается изо всех сил, и Беглец слишком хорошо это понимает. Моно, осознавая смысл всего сказанного, виновато прижимает мальчика к себе, приобнимая за плечо. — Болеть — это не преступление, так что не переживай. Я же всё равно с тобой, — и, свободной рукой приподняв пакет, мягко целует его в висок, совершенно не стесняясь присутствия Шестой. А смысл? Она уже и так всё поняла. Напоминать ей о том, что она всё упустила — такое же удовольствие, как и целовать Седьмого. — Мы всё равно справимся. Одной книги недостаточно, чтобы научиться всему. Поэтому не будем ждать грандиозных результатов с пары попыток.       Возможно, он прав. Беглец всё ещё чувствует себя немного не таким, как умные Моно и Шестая, но если он так говорит, то, наверное, так и должно быть. Если это болезнь, то не он виноват, что с ним такое случилось. Это как простуда — на тебя напали мерзкие вирусы и бактерии, вот ты и температуришь. Поэтому тебе плохо. А он и так ничего не помнит. Может, ещё и в этом дело. Кто знает — быть может, если память к нему вернётся, он вспомнит и буквы, и их звучание, и что такое слова с фразами.       Говорить же он умеет. Значит, не всё потеряно. А память может вернуться. Прошло ведь совсем немного, а такие серьёзные травмы долго сходят. Всё ещё может прийти в норму.       Он ещё может понадеяться, что всё будет хорошо. Когда-нибудь, даже если совсем не скоро, но будет. — Хорошо, — соглашается мальчик, наконец, найдя в себе силы на лёгкую улыбку. Моно не сдерживается и сам улыбается, но Седьмой может это определить только по его глазам — единственному, что видно за круглыми прорезями.       Внутри становится теплее от того, как он улыбается. Пятый не сводит глаз с его губ, сощурившись. Если бы не этот пакет — единственная вещь, способная отгородить его от нежеланного внимания к своим чувствам Шестую, — то он бы не сдерживался. Ни на секунду бы его не отпускал, всегда держал рядом с собой, прикасался бы, был нежным, ласковым, чутким.       И то, как Беглец медленно приоткрывает рот, Моно трактует как позыв к действиям. Сердце забилось сильнее и чаще, вокруг стало невыносимо жарко, а всё тело заныло от желания прижать этого мальчика к себе крепче. И когда он хотел было потянуться рукой к пакету, чтобы снять его, всё изменилось. Резко, будто ему влепили звонкую пощёчину. — А кто такие близняшки?       Седьмой смотрит сначала на него, а потом поворачивается уже к Шестой, которая, слыша вопрос, так же оборачивается. Девочка утыкается обоими локтями в ноги, опустив голову на ладони. — Это близнецы? — продолжает Седьмой. Моно разочарованно выдыхает, на мгновение отведя взгляд. Вот же идиот. — Тот взрослый назвал нас так, — повернувшись к девочке ещё раз, напомнил Беглец. — Он глупый, Поэтому так вас и назвал. Вы вообще не похожи, — возразил Моно, поглаживая своего спутника по плечу. — А как это связано?       И, наверное, впервые роль объясняющего на себя взяла Шестая, наблюдая за проявлением тактильности своего бывшего лучшего друга. Она понимала, конечно, что у них какие-то своеобразные отношения, превышающие звание друзей, но ей всё равно было немного некомфортно принимать на себя роль невольного свидетеля всех этих телячьих нежностей. Ей было тяжело реагировать на проявления дружелюбия и доброты, а тут хочешь, не хочешь, а придётся смотреть на все эти любования.       Да и то, как на неё смотрел Моно… это ненормально даже для неё. А Беглецу будто плевать — сидит рядом с ней, разрешает целовать себя, обнимать, прикасаться. — Близнецы — это братья или сестры, которые очень друг на друга похожи. Как отражение в зеркале.       Беглец кивает. А потом снова задаёт очередной вопрос: — А братья и сестры? — Братья… ну, это мальчики. Сестры — девочки, — не зная, как ещё это описать, выдавила из себя Шестая, неловко взмахнув руками. — Как тебе объяснить… Это такие друзья, у которых особая связь. Вот. И они всегда вместе, друг за друга.       У Шестой не было ни сестёр, ни братьев, но, признаться честно, она бы хотела иметь кого-то рядом с собой. Моно можно было воспринимать как старшего брата — внимательный, опекающий, заботливый и храбрый, не даст в обиду. Каждая перепуганная маленькая девочка хочет, чтобы на помощь пришёл старший брат, который не боится ничего вообще. Так что в её каких-то совсем детских наивных местах и сестры, и братья — те, кто никогда не оставят. Придут на помощь, не будут смеяться и ругать за то, что тебе страшно.       Как это делал Моно. Как это делает Беглец.       Друг для друга. — Ох, — вдруг мечтательно выдал Седьмой, посмотрев куда-то вверх. Затем он склоняет голову набок; чёлка небрежно закрывает глаза, и он рукой убирает её, показывая лицо. Воодушевлённая улыбка мгновенно приковывает взгляд и Моно, и Шестой. Моно — потому что ему нравится видеть это. Шестой — потому что у них троих подозрительная привычка прятать свои лица, взгляды, глаза. Она сама носила капюшон не потому, что боялась, что волосы испачкает побелка или что угодно ещё, а потому, что так не видно её лица. В тени скрыты все эмоции и чувства. Они все закрыты. А сейчас Седьмой открылся для них двоих, чтобы сказать что-то, что показалось ему неожиданно важным и очевидным. — Это прямо как мы с Моно?       Забавно. Это, значит, так друг к другу братья относятся? Шестая отворачивается, чтобы незаметно для всех усмехнуться. С каждым новым словом и фразой Беглеца она понимала их обоих всё меньше и меньше. — Совсем нет, — силясь не выдавать смешинку в голосе, возразила она. — Связь кровная.       Интересно ещё и то, что Моно не вставил ни единого слова и никак не отреагировал. Возможно, для него эти слова значили куда больше, чем кажется, если глянуть на него прямо сейчас. Они ещё не определились? Только начали? Или попросту не понимают, что творят? — Но кто мы тогда друг другу? — искренне недоумевал Седьмой.       В этот раз Шестая не сдерживает эмоций, и так уж совпадает, что отвечает она одновременно с Моно, да ещё и совершенно одинаково: — Действительно, — звучит неожиданно твёрдо, с лёгкой иронией, но Беглец этого не понимает.       Пятый крепче прижимает к себе Беглеца, прикрыв глаза. Шестая отводит взгляд, рассматривая стены и потолок твиндека.       В этом своеобразном убежище она провела почти месяц. Сколько уже дней прошло? Больше двадцати. Двадцать два, если быть точным. И здесь всегда было спокойно и тихо от уже привычного одиночества, а сейчас, когда у неё снова появилась компания, это место оживало.       Появилось некое подобие одеяла. Много разговоров. Ссоры, негласные примирения, странные звуки по ночам, улыбки. Странности жизни, которые как смешили, так и огорчали. И в углах этого всегда полутёмного помещения не было пиявок, монстров, страшных теней.       Она чувствовала себя настолько живой, что становилось не по себе, потому что до этого она считала себя лишь выжившей. Не живой. Только выжившей, которая оказалась достаточно сильной, чтобы протянуть до сегодняшнего дня. — Так…       Голос мальчика без кандалов звучит теперь серьёзно, но непонимающе. — …мы с тобой очень похожи. Как отражение. Значит ли это, что…       Моно отворачивается.       Шестая снимает капюшон, напротив, поворачиваясь к нему, пристально глядя в сине-серые глаза. Он вглядывается в её лицо, всматриваясь в идеально совпадающие с его собственными черты — нос, губы, скулы и даже очертания в целом. Идентичные до мелочей.       Они молчат. Притом долго.       Думали. — Нет, — отрезает девочка, снова накинув на голову капюшон. Встрёпанные волосы небрежно выглядывают наружу, и она запихивает их обратно. — Я тоже так думаю, — соглашается всё-таки Седьмой.       Наконец, голос подаёт и Моно. — Вы вообще не похожи, — повторил он свою мысль ещё раз. Что бы ни происходило, а для него и Седьмой, и Шестая — кто угодно, но не близнецы и даже не похожие друг на друга люди. Совершенно разные, отличающиеся во всем. Он бы не смог смотреть на него и, видя в его чертах её, целовать, обнимать, любить, в конце концов.       Он совершенно другой. Такой славный, прекрасный мальчик, у которого в глазах небо и безграничный океан одновременно. Он говорил, что Моно для него весь мир, так? Неправда это всё. Только в его глазах отражается вселенная, а сам он куда больше и лучше, чем звёзды и жизнь. — Я бы хотела согласиться, но ты сам себе лжёшь, — вырывает Шестая его из мыслей в суровую реальность — в пыльный твиндек, где и находилось это маленькое сокровище. Рядом с ним. Вплотную. Слишком близко. — Ага, — фыркнул Моно. — Вспомни свои лисьи глаза и оскал, и глянь на него. Вы разные.       Шестая громко и устало вздыхает, закатывая глаза. — Боже, как скажешь, — понимая, что спорить бесполезно, она сдаётся. — Оставайся при своём мнении. — Так и поступлю, — не считающий себя неправым даже в самой крошечной мелочи, оповестил мальчик.       Седьмой знал, что их несогласие с этим могло бы стать причиной для очередного конфликта. Но…       Нашёлся тот, кто пошёл на уступки. Шестая не повелась на провокацию (была ли это провокация?), через раздражение, но принимая его точку зрения, не отстаивая свою собственную. А Моно, в свою очередь, просто с этим согласился, мгновенно потеряв интерес к развитию конфликта.       Беглец улыбается, в качестве своеобразного поощрения накрыв ладонь, которой Моно его обнимал за плечо, своей рукой. Ему нравятся прикосновения, так? Пусть ассоциирует свою сдержанность с возможностью получить что-то хорошее и приятное.       Но потом всё желание улыбаться резко улетучивается.       Он что, его пытается отучить ссориться, предлагая в качестве награды прикосновения?       Это не казалось ему странным и ненормальным ровно до тех пор, пока он не вспомнил, что происходит каждую ночь. Он чувствует себя странно и явно некомфортно от слишком настойчивых прикосновений, а если предлагать взамен на спокойствие самого себя, то рано или поздно всё войдёт в привычку. Это… неправильно.       Он даже не мог объяснить, что конкретно происходит не так. Единственный раз, когда он попытался об этом подумать наедине, ничем хорошим не завершился, а теперь он почему-то стал принимать такое бедственное положение как что-то само собой разумеющееся. Моно не спрашивал разрешения. Не спрашивал, хочет ли Седьмой продолжать или делать это в целом. А он соглашается, не имея никакого желания соглашаться, и это превращается в традицию. Потому что даже сейчас он знает, что как только они лягут спать, Моно снова снимет свой пакет только для него. Для того, чтобы снова поцеловать его, сделать так, чтобы губы стали влажными и скользкими, и потом пожелать ему доброй ночи.       Становится тревожно и даже не по себе.       Но, что самое пугающее, это то, что всё началось с появлением Шестой. То есть, с того момента, как Моно узнал, что она тоже здесь. Тогда-то ему и сорвало крышу. Тогда-то он и стал гиперопекающим, сверхтактильным и настойчивым до ужаса. Седьмой не хочет, но делает напрашивающийся сам собой вывод: это из-за Шестой. Не по её вине, но именно из-за неё.       У них одинаковые лица, даже если Моно это отрицает, но разница в том, что он мальчик, а она — девочка. С ней так можно, потому что она девочка, и так нельзя, потому что она Шестая. А он… а он похож на неё. В этом ли дело?       Моно срывается на нём, потому что не может добиться девочку?       Он использует его? — Кстати. Может, я смогу договориться с Майком, чтобы мы смогли выйти на главную палубу ночью, — предлагает девочка.       Седьмой смахивает тревожные мысли. В противовес своему настроению и догадкам, он мягко проводит кончиками пальцев по внешней стороне ладони Пятого, ожидая его ответ. — Что мешает сделать это сейчас? — спрашивает Моно. Встревоженный, Беглец ждёт подвоха и возможной ссоры, но его испуг быстро пропадает, когда тот продолжает, будто бы вспомнив кое-что важное. — Ах, точно. — Именно, — подтвердила Шестая. — Завтра спрошу у него. Надо хоть раз там побывать. Посмотрим, где мы вообще. — Заодно можно будет посмотреть, откуда лучше будет спуститься на землю, когда мы до неё доберёмся. Если так и будем прятаться, то когда придёт время уходить, мы не поймём, куда лучше кинуться. — Есть такое. Я знаю ходы наверх, но не ручаюсь, что они выведут прям на палубу — я туда тоже не ходила. Днём там всегда кто-то есть, а выбираться ночью не шибко умно. Нас заметят. — Хорошо, — Моно кивнул. — Мы же карты собирались составлять, если мне это не примерещилось спросонья? Так что вспоминай и остальные ходы — это тоже понадобится. Сейчас этим и займёмся.       И когда Моно сам отстраняется, чтобы пойти за тетрадью и книгой — кладёт тетрадь на книгу, используя последнюю в качестве подставки, — а Шестая садится поближе, Седьмой теряется в чувствах, не зная, как ему на это реагировать. С одной стороны, они оба исправились, перестали искать поводы для ссор и конфликтов, а с другой…       Всё больше подтверждений его собственным мыслям и страхам. Страхам быть использованным, быть чужой заменой, более лучшей и податливой, чем оригинал. Сильная умная Шестая в сотни раз интереснее него, конечно, он даже не спорит с этим. Но если Моно даже и играет с ним в злые взрослые игры, неужели нельзя было хотя бы объяснить правила и сказать, нормально ли это вообще? Седьмой хотя бы знал, настолько ли он пустой, настолько ли он не понимает, что такое мир и как он устроен.       А так…       Он смотрит, как они зарисовывают ходы и подписывают их странными символами.

***

      В этот раз Моно действительно ждёт, пока Шестая уснёт. Седьмой тоже не спит, зная, что это случится вне зависимости от его желания и права отказаться. Просто не хочется, чтобы это происходило, пока он спит и не соображает, что с ним вообще творят. А так хотя бы будет уверенность, что палку никто не перегнёт, треска не будет, никто ничего не разрушит.       Очень странно осознавать, что он адаптируется к тому, что ему не нравится.       Это какая-то отчаянная попытка вернуть контроль над собственной жизнью, установить рамки и границы, но под напором сильного Моно всё как-то само исчезает, испуганно прячась там, где остались и его воспоминания о прошлом — в пустоте. И как бы Моно не пытался исправиться, стать в его глазах лучше, переставая ссориться с Шестой, начиная воспринимать её, как члена команды, а не только предательницу, он всё равно пробуждает в своём маленьком спутнике какой-то неясный страх.       Он помнил это чувство, но настолько призрачно, что даже не мог описать. Что-то в этом страхе было настолько знакомым, что он даже допустил мысль, что однажды ему уже довелось переживать нечто подобное. Бояться. И не только внутри Чрева, но и раньше. Вся его жизнь до пробуждения на той самой кровати была плотно укрыта мраком, настолько, что даже целого солнца не хватило бы, чтобы разогнать всю тьму.       Но в Моно было что-то такое. Что-то знакомое, и сейчас, когда сердце бешено заколотилось, это неясное воспоминание — ощущение, ч у в с т в о, — дало о себе знать.       Он может ошибаться. Всё же… человеческий разум — большая загадка, особенно когда ты не можешь подобраться к разгадке из-за всевозможных барьеров. Амнезия, дислексия… он по рукам и ногам связан; к разгадке его просто что-то не пускает. Что-то могущественное и сильное, много сильнее, чем всё, что он когда-либо видел.       Но что — ему знать не дано.       В противовес всем страхам и тревогам Беглеца, Моно целует его со всей своей нежностью и чувственностью, нависая сверху. Это даже если и успокаивает тем, что всё равно это приятно и слегка будоражит, но и волнует лишь из-за того, что он не задал один конкретный вопрос. Ни разу. За всё это время. А мог бы и должен был.

«Можно тебя поцеловать?»

      Всё было бы иначе. Но чем больше он игнорирует необходимость уточнить этот нюанс, тем страшнее становится Седьмому. Не спросил разрешения на это, то что будет дальше, когда они повзрослеют? Не то чтобы он был слишком образован в этом плане и что-то представлял, знал, помнил… просто боялся, что может случиться что-то посерьёзнее и пострашнее.       Однако всё как и начиналось одинаково — с шуршания пакета — так и заканчивалось: — Доброй ночи, — говорит напоследок Моно, и в его голосе звучит столько нежности и ласки, что появляется ощущение, будто он продолжает его целовать. — Доброй ночи, — отвечает он ему, на мгновение встретившись взглядом своих синих глаз с золотистыми глазами Моно.       Кого вообще Моно видит перед собой каждый раз, когда прикасается к нему и целует? Его или Шестую?       Она-то не разрешит так с собой поступать. Ей не будет страшно дать отпор.       Сон был настолько неспокойным, что Седьмой слышал каждый шорох и шелест. Моно держал его рядом с собой, крепко обнимая, и в этом тепле непрошенной близости становилось немного спокойнее — всё-таки он друг, самый близкий и в принципе первый, кому он доверился. Может, Седьмой всё-таки ещё просто не привык к такому проявлению ласки, поэтому и переживает? Он ведь не причиняет ему боль, не обижает, ничего такого, нет. Всё в порядке, просто ему немного боязно.       Даже страшно, потому что всё равно остаётся шанс, что к этому причастна Шестая. Её лицо. Их общее лицо.       Внезапный звук, будто кто-то проводит рукой по стене, медленно, но настойчиво, вырывает его из сна. Какое-то время он даже пошевелиться не может, скованный неясным страхом, а шум не прекращается, в его голове взрываясь с каждой секундой всё больше и больше. Удерживать себя в сознании было тяжело, но он чувствовал, что так надо. И, когда ему наконец-то удалось пошевелить пальцами, а затем и всей рукой, наваждение спадает, освобождая его.       Беглец просыпается окончательно, не понимая, был это сон или нет. В любом случае, проверить всё было бы неплохо, поэтому он встаёт, спускаясь на пол. Стараясь передвигаться как можно тише, он рассматривает стены, стараясь разглядеть следы от длинных тонких пальцев — слишком длинных и слишком тонких — но всё было в порядке. Ему это приснилось, и сон был настолько реалистичным, что даже не хотел отпускать его из своих плотных объятий. Прямо как Моно.       Возвращаясь к Пятому и Шестой, Седьмой замечает кое-что странное.       Пятый, видимо, в полусне пытаясь найти Седьмого, натыкается на Шестую. Мягко прижимает к себе, а потом, почувствовав, что что-то не так, недоверчиво открывает глаза, вглядываясь в лицо перед собой. Отличий, конечно, нет, но дождевик на ощупь не такой, как мягкая толстовка — он скользкий, холодный, а когда обнимаешь Беглеца, ткань нагревается от чужого тепла.       Наконец, осознав свою ошибку, мальчик как ошпаренный отодвигается от неё, растерянным взглядом высматривая Беглеца. Седьмой едва заметно усмехается на это, находя забавным реакцию Моно на произошедшее. — Что такое? — спрашивает Седьмой мягко. Моно облегчённо вздыхает, найдя свою пропажу. — Да просто…       Почему-то признаться в своём желании просто обнять его Моно не мог. Ему было гораздо легче делать, а не говорить. Оглашать свои желания и чувства ему казалось чем-то личным и даже интимным, в то время как поцелуи и прочие ласки для него были уже необходимостью, которой нельзя стыдиться. — Хотел меня обнять? — возвращаясь на своё место, предполагает Беглец. Моно кивает. — Так и скажи.       Давай же. Это очень легко. — Ты хочешь это услышать?       Это нужно сказать. Хочет он это слышать или нет — другой вопрос. — Да. — Тогда я хочу обнять тебя, — и, не дожидаясь какого-либо ответа, он тянет к нему свои руки, прижимая к себе. Ладно. Это уже хоть какой-то прогресс. Он хотя бы объявляет о своих желаниях, а не делает всё без предупреждения.       Но стоило ему улыбнуться иллюзией успеха, как Моно снова совершает ошибку, лишь на мгновение прикоснувшись своими губами к его губам.       Ничего он не понимает. Совсем ничего.       Тяжело вздохнув, Беглец просто закрывает глаза и пытается уснуть. Моно так ничего и не вынес из их краткого разговора. Он так и не понял, что достаточно просто сказать, что он этого хочет, чтобы всё изменилось. Он не считает это нужным. Трогать Шестую он не хочет, но чтобы прикоснуться к Седьмому, ему даже разрешения спрашивать не надо.       Прижатый к нему, Седьмой чувствует себя настолько одиноким, что горло больно сдавливает. Ему даже совета спросить не у кого. И убедиться в достоверности чужих слов он тоже не может… И Моно, и Шестая могут сказать ему всё, что пожелают, а он поверит, не имея выбора.       Так будет не всегда. Хватит. Пора уже прекращать.       Он — не вещь. И не отражение Шестой. Не её замена, не более удобный вариант.       Он — Седьмой.       Беглец.