Нас Трое

— А ты работаешь один?       Шестая задаёт вопрос неожиданно резко, но с невинным лицом, будто бы сказала это так, к слову. На деле же нет: придя к Азалии, она надеялась, что Майк уже будет у неё — слишком привыкла, что почти всё свободное время они проводили вместе, в её каюте, видимо, ожидая её. Если бы не она, они точно бы смогли себе ещё и прогуляться, а не только ждать маленькую визитёрку каждый день в самое неожиданное время. От раннего утра и до позднего вечера, почти что ночи.       Сегодня она пришла днём. — Нет, — Майк не поворачивается к ней, вместо этого вспоминая, в каком режиме проходят его типа-смены. Назвать полноценным штурманом его ещё никто не мог, в том числе и он сам, да и, по правде говоря, он ведь всё равно не на эту должность надеется. Просто из принципа хотелось освоить ещё и вождение корабля. Каким же он будет капитаном, если не выучит консоль и все составляющие мостика в целом? — Ну, не всегда. То есть, со мной ещё один человек обычно вахту несёт, но я иногда и один остаюсь. А что это тебя заинтересовало?       Она болтает ногами, подняв взгляд на парня. — Я просто хотела выйти с мальчиками на палубу. Нужно знать, будет ли кто, — честно отвечает она.       Азалия неодобрительно мотнула головой, а Майк оставался беззаботным. А что, отговаривать её? Лучше помочь, чем отговаривать, зная, что она в любом случае поступит по своему. — Решили погулять? — интересуется он. — Ну да… — сжав губы в тонкую полоску, она затем шумно вздыхает. — Пора уже. — В каком смысле? — В прямом.       Чёрт знает этих детей, которые считают себя взрослыми. Шестая никогда не объясняла свои мотивы и не делилась тем, что было у неё в душе. Она разговаривала с ними, да, могла сказать, что ей нравится и поделиться какой-нибудь мелочью из своего туманного прошлого, но по существу она не делилась никакой информацией, которая казалась ей важной. Мотивы поступков, планы, убежище и то, как она справляется и куда направляется. Она ничего не рассказывала и даже не думала, что это нужно делать.       А что? Не нравится ответ — не задавай вопрос. — Ладно, — сдаётся он. — Ты же понимаешь, что это опасно? — напомнила Азалия строго. — Ты можешь делать всё, что захочешь, конечно, но у нас могут быть серьёзные проблемы, если кого-то из вас увидят.       Но Шестая была непреклонна в своих намерениях, абсолютно уверенная в собственных силах и способностях своих компаньонов: — Мы и не такое проходили. Умеем прятаться, — поспешила оповестить она, заставляя всех присутствующих вспомнить, что она — не просто наглый ребёнок, а тот, кто спасся из кошмара и выжил. Не надо её опекать и обращаться с ней, как с ничего не понимающей дурочкой. — Хорошо. Сегодня я всю ночь буду наверху, — наконец, признался Майк. Азалия посмотрела на него с таким укором, что он невольно отвёл от неё взгляд, уставившись на деревянный пол под ногами. — На корабле есть камеры. Не попадитесь. — Угу, — кивнула Шестая безразлично.       О том, что происходящее под прицелом камер видно только на экране, находящемся в мостике, Майк благоразумно промолчал. Если он будет один, то таким образом сможет хоть немного, но контролировать ситуацию. Если они будут невнимательны и попадутся хоть где-то — придётся отказать в будущих таких прогулках. Если же он сам будет не один в мостике, то придётся и вовсе отключить камеры, чтобы случайно не показать детей лишним людям.       Всё равно нет никакой нужды в постоянном мониторинге событий на палубе, когда нет никого постороннего. Это уже просто для галочки, на случай, если когда-нибудь на борту произойдёт что-то нехорошее и придётся в этом деле разбираться. Больше причин для этого нет.       Главное, чтобы камеры ничего не записывали. Он не знает, записывают ли эти камеры всё на долгосрочное хранение или нет, но морально готовится ко всему.       Сегодня ночью будет очень напряжно.

***

      Шестая убегает от них так незаметно, что Моно не сразу отмечает подозрительную тишину. Ночью смелость набирает невообразимые обороты, мешаясь с нежностью и ревностью, и поэтому ему проще целовать и обнимать Седьмого, но днём, когда ничего не скрывает его дрожащие руки и злобу во взгляде, резкость движений, это даётся ему с большим трудом. Более того, днём Шестой не нужно делать вид, что она ничего не понимает и не замечает. Она препирается, ругается и делает замечания.       Поэтому как только он осознаёт, что они снова наедине, на душе резко теплеет, и Моно тянется длинными пальцами к костлявому плечу, нежно погладив. Беглец поднимает голову так, чтобы из-под длинной чёлки было видно и его глаза. Мягкая тёплая полуулыбка, затемнённые блики в глазах.       Какой он хороший. — Я рад, что мы одни, — изрекает Пятый, искренне наслаждаясь этим моментом.       Чем больше они проводят времени вместе, тем больше ему хочется, чтобы это никогда не прекращалось. — Я тоже, — соглашается с ним Беглец, а затем, замявшись на пару мгновений, отворачивается. Выражение его лица становится более серьёзным и вдумчивым; собравшись с мыслями, он снова к нему поворачивается, склоняя голову набок. — Давай обсудим кое-что.       Точка невозврата обозначена и пройдена. Теперь им нужно наконец-то обо всем поговорить, пока Беглец не потерял последние крупицы контроля над своей волей. Это будет тяжёлый разговор. Более того, он представить себе до сих пор не может, как его нужно начинать и с чего. По Моно видно, что он травмирован ровно настолько, насколько и напорист. А он чертовски напористый. Упорный, упрямый, всегда идущий напролом, даже если впереди бетонная стена, за которой гектары густого леса.       И вот как с ним говорить? Что ему сказать и как хотя бы намекнуть на то, что он сейчас чувствует? Ночной инцидент убедил его в необходимости заговорить на эту тему, но это тяжелее, чем казалось тогда, под влиянием эмоций и обиды. Но надо. Действительно надо всё обсудить. Ему будет достаточно даже просто убедиться, что происходящее не выходит за рамки дозволенного, чтобы успокоиться окончательно. Все могут ошибаться. И Моно, и Шестая, и он тем более. И это простительно.       Если сморозит глупость — его ведь поймут и простят, так? Так. — Хорошо, давай, — совершенно спокойно и почти счастливо соглашается Моно. Боже, в каком же он был восторге просто от того, что они остались наедине.       Седьмой неловко тупит взгляд, где-то с минуту молча, а затем начинает говорить, понимая, что его ждут, а молчание — не лучший способ расположить к себе собеседника и настроить их обоих на адекватную беседу. — Моно, — начал он, говоря тихо и мягко. Именно так, как это нравится его спутнику. — Я правда рад, что мы с тобой дружим, и что у меня есть такой друг, как ты. Я рад, что ты смог мне довериться несмотря на то, что произошло с тобой в прошлом. Ты всему меня учишь, помогаешь… Но… — он запнулся, занервничав, а затем взял себя в руки, силясь не меняться ни в лице, ни тем более в голосе. Разве что заговорил даже более нежно, чтобы и тяжёлую часть этого небольшого вступления Моно воспринимал не как обвинение. — …пойми, что ты не обязан быть настолько заботливым.       Моно внимательно его слушает, но всё равно не может понять, к чему он клонит. Привычный тон, которым Беглец с ним разговаривал, ласкал уши, но всё сказанное им было лишь началом долгого разговора, и он чувствовал это. Неужели…       Боже, неужели он сам решил сделать этот самый первый шаг?       Мальчик очень на это надеется, но не может ничем подтвердить свои догадки. Седьмой ведь не был против их близости и его заботы. Тогда о чём же ещё он может захотеть поговорить без свидетелей? Только о чём-то личном. Касающемся только их двоих.       Об этом. — Что ты имеешь в виду? — задаёт вопрос Моно.       Беглец заметно нервничает, и от этого сердце в груди только радостно трепещет.       Говори, говори, говори. — В последнее время наши отношения изменились… — выдавил он из себя.       Разумеется, изменились. Девчонка сильно повлияла на них, вынудив Моно поспешить, чтобы опередить её в этой непростой гонке за чужое расположение. И в итоге всё привело к тому, что наконец-то его старания были замечены. Он не рассчитывал на какую-то взаимность, если быть честным, и они слишком малы, чтобы даже думать об этом, но если представился шанс, разве есть смысл откидывать его в сторону?       В конце концов, он тоже заслужил хоть немного хорошего за всё, что делал. За всю заботу, за опеку, за защиту и поддержку. Он всегда был рядом, он способен на многие вещи, которые даже представить тяжело. Обычный человек, видевший жизнь и знающий все её тёмные уголки, не сможет угадать даже часть того, на что способен Моно. Пока что он ребёнок, но они все ведь взрослеют. Однажды станут старше, вырастут, и вырастет так же он, как и растёт его сила.       И тогда он сможет показать, что может сделать ради одного лишь Седьмого, которого полюбил больше, чем кто-либо способен кого-либо полюбить.       Беглец, ожидавший, что Моно как-то разовьёт эту тему, не дожидается ответа и решает продолжить говорить, сразу переходя к волнующей теме, чтобы не тянуть лишнее. — Слушай, — обращается он к нему. Вот сейчас он и узнает, верны ли отголоски его принципов из прошлого, которое он не помнит. — Мальчики ведь должны целоваться с девочками?       Странная… подача вопроса. И ответить на него можно самыми разными способами. Да, в основном так оно и есть, но даже в книжке, которую они читают, были моменты, когда юноша вступал в связь с другими парнями. Значит, целоваться можно, с кем пожелаешь, но… объяснить это настолько тяжело, что он решает просто обобщить. Если Беглецу захочется узнать ещё и такие мелочи, будет немного неловко, но он постарается объяснить. — Вообще, да, — отвечает мальчик.       Седьмой кивает сам себе, а потом окончательно отводит взгляд на пол, более его не поднимая. — Но почему ты тогда делаешь это со мной? — ещё тише спрашивает он. Моно молчит, не зная, как ответить. Это тяжело. Тяжело говорить о своих чувствах, о нежности, о ласке и теплоте, даже жаре в груди, который разрывает все его внутренности всякий раз, когда они остаются наедине или ложатся спать. — Ты делаешь это из-за Шестой?       И они трактуют этот вопрос ровно противоположным образом: Седьмой думает, что это из-за того, что Моно не может позволить себе сделать это же с ней, а Моно, в свою очередь, просто желал опередить её и показать, кому Седьмой принадлежит. Кто важнее этому мальчику, который не способен причинить боль и обмануть.       Поэтому, разумеется, он отвечает очень быстро и абсолютно честно, не стыдясь этой своей правды. — Да.       Однако следующий прозвучавший вопрос вводит его в ступор. — Она тебе нравится? — спрашивает Беглец настолько невинно, что ему кажется это шуткой. Но он не шутил. Вообще. Он был совершенно серьёзен.       А Моно даже показалось, что он слышал грохот, с которым все его нежные надежды разрушились в одночасье. Он… вообще ничего не понял что ли? Это как нужно было до этого додуматься? О чём нужно было думать, чтобы к такому выводу прийти? Моно, значит, с него пылинки сдувает, всё говорит, что они совершенно разные, целует и нежничает. Словом, делает абсолютно всё, чтобы показать своё истинное к нему отношение, а он какого-то чёрта перенёс это всё на Шестую.       Наверное, даже пакет не скрывает того, насколько это его удивило. Нет. Даже шокировало — он вообще не мог понять, как это связано и как можно было такое подумать.       Они очень долго молчали.       Седьмой не считает свой вопрос глупостью или ошибкой, но, судя по тому, как на него отреагировал Моно, что-то такое в этом было. Да, звучит, конечно, абсурдно, учитывая их сложные взаимоотношения, но мало ли что. Не мог же он просто так с ним целоваться. У всего должна быть причина и повод, в том числе и у этого. Даже банальное «захотелось» — уже аргумент. Но… — С чего ты вообще это взял? — спрашивает Моно с таким непониманием, что Беглец мгновенно тушуется, чувствуя себя дурачком. — Я понимаю, как это всё звучит, Моно, — попытался он оправдаться. — Сейчас у вас очень сложные отношения, да и нет никаких причин, чтобы так считать… Вы ругаетесь, не хотите дружить или хотя бы мириться, и я всё это прекрасно понимаю. Я понимаю, почему вы так друг к другу относитесь. Но, может, ты когда-то воспринимал её… не совсем как подругу. А у нас очень похожие лица, ты сам это знаешь.       Моно отрицательно мотает головой. Седьмой продолжает говорить. — Но сам подумай. Она умная и сильная, и очень храбрая. Я прекрасно понимаю тебя и твои чувства. Но не могу же я тебе нравиться. Это просто невозможно, — заключает он.       Понятно.       Не на что тут было надеяться. Седьмой даже не сообразил, что у всей этой ласки, у каждого поцелуя и слова был какой-то смысл и причина, о которой говорить неловко. Он даже не мог позволить себе предположить, что симпатия была направлена конкретно на него, а не на Шестую. Он так думает, потому что она девочка? Боже, да чёрт с тем, что она девчонка. Моно не будет любить её просто потому, что так делает большинство, а всё остальное считается неким табу, о котором не принято разговаривать.       И неужели Беглец сам не сообразил, что и такое случается? Шестая же делала ему замечание, но не убегала в ужасе от того, что при ней мальчики целовались. Она вполне себе адекватно отреагировала… насколько может отреагировать проигравшая.       Что ж, оказалось, что и он был в проигрыше всё это время. Их роли уровнялись. Прекрасно. — Ты ничего не понимаешь, — разочарованно вздохнув, сделал вывод Моно. — Шестая мне не нравится. И никогда не понравится. Возможно, ты когда-нибудь поймёшь, но я это объяснять не буду.       И Седьмой не понимает, почему его это так взбесило. Он впервые злится на Моно. Очень злится. Потому что ему надоело, что всем вокруг известно абсолютно всё, а он только прячется в тени того, что они хотят ему объяснить. Он никогда не требовал никого становиться своеобразным переводчиком сложных слов и учителем жизни, но банальное дружеское понимание ведь должно присутствовать.       Рассказать про дома — это, конечно, классно, но он не помнит не только их. Он ещё и не помнит абсолютно всю свою жизнь, и именно на это сейчас наплевал Моно. Как грубо. — Конечно, я ничего не понимаю, потому что никто не считает нужным мне объяснить, — он чуть повысил голос, уже не пытаясь звучать мягко и располагающе. Плевать. Ему плевать так же, как и плевать Моно. Пусть получает, что заслуживает. — Ни ты, ни Шестая. Я не могу ни спросить совета, ни что происходит, потому что никто мне не ответит. И в итоге вы оставили все на меня, а я не могу справиться сам. Вы знаете, что происходит, а я нет. А знаешь, почему? Потому что вы всё помните, а я — ничего!       Обида заиграла настолько яркими красками, что он даже не заметил, как прикрикнул на Моно, уже не сдерживаясь. — Даже чтобы сказать, что такое квартира, вам нужно было поругаться, и если бы я о себе не напомнил, никто бы ничего и не рассказал. Для вас это всё — данность, а для меня каждое новое слово — это чудо. Потому что когда-то я это знал. И я бы мог понять, что происходит, но мне всё это неизвестно, я ничего не помню! И я не уверен, что когда-нибудь вспомню! И мне нужна помощь, чтобы понять вещи, которые мне сейчас непонятны, но когда мне действительно нужно объяснить что-то важное, ты отказываешься говорить, и ты даже не можешь объяснить, почему!       Это был первый раз, когда Беглец был настолько зол на него. Моно понимал, что поступает неправильно, но рассказать все сейчас он не мог: Седьмой не готов услышать правду. Он ведь даже не может допустить мысли, что мальчикам могут нравиться мальчики, что целоваться так можно, что это нормально. В его сознании прочно закрепилась уверенность в том, что правильнее всего, когда мальчик целует девочку и проявляет к ней интерес. Поэтому ему было проще допустить мысль, что Моно испытывает симпатию к Шестой, чем вглядеться в факты и осознать происходящее.       Но Моно в ответ не злится, а, напротив, принимается успокаивать его. Да, виноват, разозлил, довёл, теперь расхлёбывать нужно. Он мог бы раньше объяснить все эти непонятные вещи, но какой смысл? Они ещё совсем дети. Какие отношения, какая любовь? Им бы выжить, выбраться из корабля, найти настоящий дом, где они будут в безопасности, а уже потом думать о том, стоит ли играть во влюблённых. — Не надо злиться, — мягко произносит Пятый, успокаивающе погладив друга по плечу. — Я понимаю, что поступаю неправильно и что-то недоговариваю, но есть вещи, которые тебе знать в данный момент ещё рано. Ты сам к этому придёшь. Ты сам должен все это осознать. И когда это произойдёт, ты поймёшь, что тебе не нужны объяснения — есть вещи, которые объяснять друг другу нельзя. К ним нужно прийти самостоятельно.       Седьмой поднимает на него полный недоумения и обиды взгляд, убирая руку со своего плеча. — Если я сам рано или поздно к этому приду, то почему ты не можешь ускорить этот процесс и сказать мне напрямую всё сейчас? Что тебя останавливает? Что тебя пугает?       Он хотел бы сказать. Очень хотел бы сказать, но нельзя. — Ты не поймёшь, — попытался он объяснить причину своего молчания. Но Седьмого этот ответ не устроил. — Это ещё почему?       Моно не хочет повышать на него голос и злиться, но ситуация была настолько двоякой, что он не смог сдержаться. Пусть он говорил ровно и без крика, в голосе всё равно ощущалось напряжение. Это очень тяжёлый разговор. И они оба на взводе: Седьмой устал от постоянного незнания и непонимания, а мир Моно, в существование которого он свято верил, рушился на его глазах. Седьмой не просто отверг его, а дал понять, что даже не воспринимал всё, что он для него делает, как ухаживания. У Шестой больше шансов на связь с ним просто потому, что она девочка, и это, блин, несправедливо. — Ты уже ничего не понял, так что как бы я тебе не объяснял, ты не сможешь понять, — Моно встал, и Седьмой последовал его примеру. — У тебя есть абсолютно всё, чтобы прийти к конкретному выводу, но ты даже не в ту сторону пошёл. Мне кажется, уже даже Шестая понимает, что происходит, но ты — нет. Хотя у тебя есть все шансы прямо сейчас сложить всё воедино, но ты не можешь этого сделать.       И это был край. Последняя капля в чаше терпения Седьмого. Он ничего не понимает, объяснить ему всё это отказываются, от Шестой советов с её молчаливостью ждать бесполезно, да и она слишком прочно засела в собственном мире. И когда ему реально нужна помощь, когда хватит просто объяснить, чтобы он всё понял, это делать отказываются.       Все его познания ограничены. То, что он может узнать, зависит по большей части от расположения друг людей. Вокруг есть книги, вывески, надписи, вещи, которые ему интересны, но только с чужой помощью будет реально всем этим воспользоваться. Все будто пытаются контролировать поток информации, доходящий до него: не знай это, не знай то, зато глянь на это, посмотри, как тут интересно.       Раньше это казалось заботой. Уютной нежностью, благодаря которой он чувствовал себя защищённым. Сейчас он воспринимал это как тотальный контроль, попытки Моно слепить из него то идеальное нечто, каким не сможет стать Шестая.       Он — не девочка и не глина, чтобы что-то из него делать. Не замена кому-то. Не украшение. Не поощрение чужих поступков.       Он человек. — Ну раз я такой ни черта не понимающий, то не заставляй меня испытывать ещё больше негодования, — злобливо произнёс Седьмой, опустив голову.       Моно недоуменно изгибает брови. — То есть?       А потом Седьмой бьёт последней фразой изо всех сил: — Просто не делай то, что сподвигло меня на этот разговор, — выпаливает он.       Ах, вот как!       Моно не помнит, когда в последний раз был настолько ошеломлён и возмущён. То есть, он заботится о нём, нежничает и ухаживает за ним, делает всё для него. Каждая мысль о нём, каждая секунда его жизни отдана ему. Он готов приподнести ему весь мир и даже больше — хоть всю вселенную, если сил хватит — и в ответ он получает такой своеобразный плевок в душу.       Негодования, а? Раз Моно такой плохой, то пусть этот хороший Седьмой катится ко всем чертям. Что он, что Шестая хорошо спелись. Он, блин, и одну, и другого выручал, оберегал и охранял, всё для них делал, абсолютно всё, и они оба воспринимают это как данность и оба считают совершенно нормальным это отвергать, потому что надоело или потому что обиделись.       Вот тебе вся благодарность. И как бы он ни отрицал сходства Шестой и Седьмого, это было очевидно с самого начала. А он за первую его оплошность решил простить, да ещё и остался виноватым, разрешил с ней общаться. И всё равно мало. Всё равно он плохой. Прекрасно.       Он ничего не отвечает, нацепив на себя маску безразличия, и отходит от него в сторону, забираясь на деревянные ящики. Разговор окончен. И говорить больше с ним он не собирается. Пусть теперь он извинится за всё, что наговорил.       В этой неблагодарности не он виноват. Моно не обязан воспитывать его, как младенца. Он же понимает, когда виноват, а когда прав? И Беглец тоже должен понимать.

***

      Вернувшись, Шестая заметила кое-что странное.       Моно и Седьмой впервые за всё это время были порознь. Напряжение в воздухе ощущалось почти физически, и она сразу поняла, что что-то плохое случилось, пока её здесь не было. — Что случилось? — спустившись на пол, интересуется она. — Ничего, — отвечает за них двоих Седьмой.       Поругались. Иначе быть не может. Только ей интересно, что послужило причиной этой ссоры, учитывая то, насколько обходительный с Беглецом Моно и какой Беглец мягкий в принципе. Его хоть бей — он не ответит. А тут разругались.       Что произошло, пока она отсутствовала? — Оно и видно, — прокомментировала она, подбираясь ближе к ним, так же присаживаясь на одну из коробок, поближе к Моно. Как-то подсознательно её больше тянуло к бывшему лучшему другу, чем к Седьмому, и это было совершенно неосознанно. А вот Седьмой за этим чуть озлобленно проследил, делая свои выводы, подтверждая свои догадки. — Сегодня посмотрим на океан. Майк разрешил прогуляться. — Угу, — кивает обиженно Седьмой, игнорируя уже их обоих. Злость всё ещё не успела притихнуть, чтобы можно было мыслить трезво, но он пытался не грубить, чтобы не срываться на ни в чём не виноватую Шестую.       И им оставалось только ждать наступления ночи, чтобы выбраться наверх. И чем больше времени проходило, тем сильнее сходила обида Седьмого, сменяясь уже лёгким стыдом и чувством вины. Осознание всего сказанного кольнуло слишком больно, и он даже с лёгкой надеждой глянул на Моно, надеясь уловить его взгляд, но нет.       Моно умел обижаться. Реально умел, потому что он вообще не смотрел на него. Даже украдкой, даже исподтишка, даже так, чтобы никто не заметил.       И с одной стороны, он ведь действительно неправ — ну расскажи ты уже, блин, в чём дело, что тут такого сложного? А с другой Седьмой действительно сильно перегнул палку с последним высказыванием. И хочется помириться, и ведь надо наконец-то донести до него, что так нельзя. Он чувствовал себя некомфортно, ему было страшно, он просто пытался понять, что происходит, но в этом ему было отказано.       Так что он должен был ему сказать? Поблагодарить? Порадоваться?       Обида не отпускает его весь вечер. И когда по ощущениям становится холоднее — предположительно, село солнце и наступила ночь — он так же обижался, пусть и питал надежды уловить на себе строгий взгляд золотисто-карих глаз. А Моно не смотрел на него. Даже, наверное, не думал, не вспоминал, а удивительно легко выкинул из своей головы. Сначала приучил к этой сверхопеке, не отпускал от себя даже на метр, а потом вот так просто взял и забыл. Как же быстро он абстрагировался. Даже злость берет. — Пора. Идём, — напомнила Шестая, подходя к стремянке.       Вели они вдвоём: карта находилась у Моно, и им пришлось на ходу составлять маршрут — иногда ходы не сходились, потому что всё было сделано по памяти Шестой, и тогда нужно было принимать решение, в какую сторону двинуться. Однако совсем скоро, за ещё не выбитой крышкой вентиляционного люка, показалась главная палуба. Высматривая в щели крышки окружение, девочка убеждается, что вокруг тихо. И уже после этого она с силой бьёт здоровой ногой по крышке, за пару ударов выбивая её. Слегка даже перестаралась — та попросту вылетает.       Ну, ничего страшного.       Спуститься на палубу получилось благодаря располагающимся рядом трубам — по ним же получится и вернуться обратно. Стоило им выбраться наружу, как мгновенно всех троих окатило морской прохладой. В полумраке разглядеть что-либо было тяжело; все освещение выключено за отсутствием необходимости освещать палубу, и, как показалось Шестой, сделано это было кем-то конкретным и с конкретной целью. Перестраховался. Так, на всякий случай.       Пока на небе сияет ультрамарин с серебристой россыпью, они торопливо подбираются к фальшборту, силясь разглядеть хоть что-то за ним. И видно было лишь бескрайние низкие волны, мерцающие синевой и пурпуром. Всё вокруг казалось таким большим, безграничным, бесконечным, а корабль, хранящий в себе столько укромных мест, тайных ходов и помещений, превратился во что-то маленькое, совсем крохотное, едва заметное. Сколько они уже прошли и насколько далеко отплыли от Чрева… От Бледного. От прошлого. От всего, что их объединило.       Седьмой вглядывается в неизменную линию горизонта, вспоминая всех, кто остался на Чреве. Дети, номы, все эти существа… они позади, а у них троих есть шанс выбраться и выжить. И они им воспользовались, наконец-то объединившись и став одной командой. Командой, в которой ничего не понятно, все в ссоре и в сложных отношениях, не умеющие доверять и прощать, но командой.       Он переводит взгляд на Моно, который не отрывал глаз от тёмного неба. Пока все смотрели на океан, он рассматривал звёзды, всё так же не обращая никакого внимания на своих спутников. Их руки на мгновение соприкасаются по чистой случайности (по чистой ли и по случайности ли?), но он одёргивает свою руку, тихо шикнув. Разворачиваясь, он отходит, принимаясь изучать палубу в поисках будущего выхода.       Они не разговаривали всё время, что находились на главной палубе. И когда вернулись, тоже не разговаривали.       Шестая какое-то время что-то говорила о том, что ей рассказали взрослые, но очень скоро устала, да и за неимением достойных слушателей сама сообразила, что это бессмысленно. Моно никого не слушает, Седьмой не хочет разговаривать, потому что всё ещё обижен, и ей пришлось отложить всё рассказы про подсолнухи на потом. Слегка раздражённая, она первая ложится спать, а уже потом её примеру следуют и все остальные.       И когда они легли, Беглец долго держал себя в сознании. Прислушивался к каждому шороху, как-то странно надеясь услышать уже знакомый шелест пакета, и когда этот звук доносится до его ушей, сердце в груди отчаянно забилось от ожидания.       Но вместо того, чтобы поцеловать его, Моно натягивает пакет сильнее на свою голову, а затем отворачивается от него, ясно дав понять своё нынешнее отношение.       Обиделся. Злится.       Седьмой подолгу смотрит в потолок, волнуясь всё сильнее. Он же просто хотел во всем разобраться, всего-то… а теперь всё пошло крахом. Всё испортилось. И появлялось гадкое ощущение, что это он во всём виноват. Но это ведь не совсем так. Он хотел разобраться. Понять, прав он или Моно. Верны ли его ощущения и нормальны ли чувства. Ему было страшно. Так это что, преступление? Он испугался, попытался разобраться, но ему прямо сказали, что объяснять ничего не будут.       Так можно его винить за это?       Надо ли его наказывать молчанием за просьбу объяснить, почему всё так происходит?