Нас Трое

      Любит, не любит…       Ярко-жёлтые лепестки падают на землю один за другим, пока Моно со скучающим видом раздирает несчастный подсолнух. Сидя на большом камне, мальчик с тяжёлым вздохом отрывал один лепесток за другим. В голове раз за разом проносилось только одно конкретное имя, а в памяти воспроизводилось лицо только одного человека, которого он считал своим самым ближайшим другом и родственной душой.       Пятый склоняет голову на бок, безрадостно продолжая считать. Любит, не любит, любит…       Поле одуванчиков, располагающееся в паре метров от него, пестрило жёлтым и оранжевым, а чёрные сердцевины подсолнечников сочувственно молчали, гнусаво уставившись на маленького визитёра, забравшего одного из их братьев. Он не знал, зачем гадал на эту глупую любовь, но считал необходимым узнать, стоит ли ему надеяться хоть на что-то. В последнее время они много ругались, много волновались и долго не могли найти общий язык. Последняя ссора выбила его из колеи, но он настолько устал с этим бороться, что решил прибегнуть к истинно девчачьему способу понять, стоит ли эта игра свеч. Обычных цветов поблизости не обнаружилось, но вот целое поле подсолнухов — пожалуйста. И, выбрав самый большой и пышный, самый красивый подсолнечник, он принялся вырывать лепестки, надеясь узнать, любит ли его Седьмой хоть чуть-чуть, хоть немного. Самую малость.       И вот, последние два лепестка остаются на кромке сердцевины.       Любит…       Моно вырывает последний с тихим ошарашенным вздохом.       Не любит.       Моно встаёт, нахмурив брови.       Значит, вот оно как. Не любит. Совсем нисколько. Оно и было понятно с самого начала: такой безразличный и холодный, но каждая его улыбка и прикосновение — настоящее сокровище. Своеобразный поцелуй солнца, дарящий россыпь задорных веснушек.       Но он не любит его. Совсем. А зачем любить его, такого плохого Моно? Зачем любить того, кто обладает такой чудовищной силой и может уничтожить весь мир? Монстр, способный исказить всё, что существует и способно исказиться. Любое существо, любой человек, да даже здания и километры пространства — он испортит абсолютно всё, и сделает это в ту же секунду, как Беглец откажет ему.       Зачем существовать миру, который так с ним жесток? Единственное солнце, способное согреть его, покрывается ледяной коркой и уходит куда-то вдаль, укутывая Моно в кромешную темноту.       Он отшвыривает подсолнечник без лепестков, а потом принимается ломать остальные подсолнухи, вырывая их из земли и ломая стебли. К чёрту, к чёрту это всё, и к чёрту Седьмого с этой его ненастоящей любовью.       Ещё одно ярко-жёлтое пятно стремительно к нему приближалось. Шестая, видя, чем занят Моно, на пару минут приходит в ступор, не зная, что ей нужно делать. Однако девочка принимает решение всё же помочь своему бывшему лучшему другу, и они, объединившись, принялись портить поле подсолнухов, ломая и вырывая цветы из земли, остервенело раскидывая мёртвые растения вокруг себя.       Вот так. За каждое «любит» и «не любит». За всё.       А потом они оба просыпаются, одновременно открыв глаза и пристав. Сон про поле подсолнухов казался одновременно и бредом, и настоящим кошмаром. Моно пытается отдышаться, а затем, немного придя в себя, он замечает, что проснулся не один. И в этот момент Шестая так же поворачивается к нему, а по её взгляду становится совершенно очевидно, что они думают об одном и том же. — Подсолнухи? — неуверенно спрашивает Моно. Шестая сначала медленно переводит взгляд в сторону, а затем отворачивается, выглядя всё ещё немного испуганной. Что за бред вообще ей только что приснился? — Да, — кивает она, соглашаясь.       Мало того, что бред бредом, так ещё и один на двоих. К чему это вообще было? — Ничего не говори, — просит Моно в итоге.       И она действительно больше ничего не говорила. Он — тоже, предпочитая лечь спать обратно.

***

      Но приключения с подсолнечниками не закончились. По крайней мере, для Шестой.       Когда она оказывается в каюте Азалии, то обнаруживает, что они на пару с Майком решили пригубить немного семечек — плоды этих самых подсолнухов, которые они с Моно в этом их общем кошмаре так остервенело топтали и ломали. Ей тоже предложили хотя бы попробовать, но она разумно отказалась из-за отсутствия желания как-либо связываться с этой темой вообще.       Сначала они говорили обо всяких мелочах, а затем плавно перешли к обсуждению своего прошлого. От Майка ничего удивительного Шестая не узнала: он просто закончил школу, потом училище, и уже после этого оказался здесь. Ничем особенным не занимался, никак не выделялся и в целом был довольно отстранённым. Много витал в облаках, поэтому друзей особо не нашёл, но от одиночества никогда не страдал — и потребности в постоянном контакте не было, и близкие у него всё же имелись, пусть и не в большом количестве.       Азалия же о себе рассказывала мало, на вопросы отвечая весьма и весьма туманно. Какую-то обязательную часть разговора они намеренно пропустили: Майк мог бы спросить про детей, но не стал, а Шестая, вспоминая часть ссоры Азалии с некой Виолой, заподозрила что-то неладное. Видимо, парень был в курсе, что происходило, и это либо что-то серьёзное, либо что-то совершенно маловажное.       Уточнять она не стала. — Ты вообще замужем сейчас или нет? — интересуется юноша, глядя на женщину. Той не хватало только бокала вина и тонкой сигареты, чтобы походить на какую-нибудь загадочную леди, у которой берут интервью. — Несколько лет как в разводе, — ответила она.       Шестая помнила, что значит это слово. Это когда женатые люди расходятся. Она не была сильно образована в таких вещах, но что-то всё-таки помнила из своей относительно нормальной жизни. Где-то от кого-то услышала, но не сильно удивилась. Люди сменяют друг друга, сходятся и расходятся, и это совершенно нормально. Невозможно же, наверное, всю жизнь уделять одному человеку. — Давно?       Кстати говоря, в этот момент ей стало интересно, о чём ещё недоговаривает Майк. Она не видит на безымянном пальце кольца, чтобы сделать вывод, что он женат, и он так же никогда не говорил о хоть какой-нибудь знакомой девушке. Он вообще когда-нибудь состоял в отношениях? Вот же будет смешно, если да — какая дура на такое согласится? — А сам-то хоть за ручку с девочкой держался? — спрашивает она ехидно, но он полностью этот вопрос игнорирует, ожидая реплики Азалии. — Прилично так уже. Это мне, получается, около тридцати было, когда мы развелись. — А сейчас сколько? — Думаешь, я отвечу?       Шестая недовольно нахмурилась. С каких это пор её игнорируют? Два взрослых настолько увлечены своими дурацкими взрослыми беседами, что попросту не слышат её вопрос. Или он просто делает вид, что ничего не услышал? Думает, так просто отделается? Да просто не хочет признаваться, что у него подружки никогда не было, вот и всё. — Эй, — уже громче сказала она, пытаясь привлечь к себе внимание. — Я тебе вопрос задала.       Майк не отреагировал.       Шестая переводит взгляд на Азалию, кивая в сторону семечек, мол, поделись. И женщина совершенно бездумно эту просьбу выполняет, встав с кровати и отсыпав ей небольшую горстку семечек. Шестая благодарно кивает, а потом скалится, взяв в руку одну семечку.       Берегись, придурок. — А какой твой муж был-то? — задаёт парень очередной вопрос. Когда Азалия отворачивается, Шестая пользуется моментом, кинув в юношу семечку. Тот либо этого не замечает, либо не понимает, что только что произошло — пару мгновений просто недоумённо хмурится, а потом будто забывает про это, снова отдавая себя всего разговору. — Мне нравились крутые парни, так что такого я себе и выбрала, — с нотками гордости начала рассказывать Азалия. Шестая бросила в Майка ещё одну семечку, и в этот раз он точно это заметил; поворачивается к ней, насторожившись, и она ухмыляется. — У меня он в принципе был единственным. Как сошлись в старших классах, так до самого развода вместе прожили.       Ещё одна атака семечкой. Майк берет в руку одну из своей горстки, готовясь ответить. — Мои родители были в ужасе от него! Знаешь, я была такой типичной отличницей, с которой никто особо не общался, но зато только у моего парня был мотоцикл и пирсинг.       Майк кидает семечку в Шестую, пока Азалия предаётся воспоминаниям, и девочка в ту же секунду отвечает ему. — Да ты прям первого красавца оттяпала, — прокомментировал он, отбиваясь от атаки ребёнка. — Ну конечно. У меня даже кое-что с тех времён осталось, — и с этими словами она убрала пряди волос, показывая серёжки в хряще уха. Одна — маленькое колечко, другая — небольшой гвоздик. Судя по расположению серёжек и проколов в целом, когда-то это был индастриал, и вместо неброских серёжек в ухе красовалась штанга. Возможно, достаточно броска, с каким-нибудь узором.       Выходит, молодость у Азалии протекала вполне себе ярко и необычно. Это даже в какой-то степени не удивительно, учитывая времена, на которые её молодость и пришлась: тогда ты была либо пай-девочкой, либо пробовала абсолютно всё и завоёвывала авторитет тем, насколько неправильно поступаешь. Удивительно, что спустя какое-то время из бойкой молодой девушки она превратилась в спокойную уравновешенную мать… потерявшей своего ребёнка. И семью в целом.       Не очень как-то… — Вау, — только и может выдать Майк, рассматривая её серёжки. Сам он как-то этой темой вообще никогда не интересовался. Выглядел так, как ему самому нравилось, чужого мнения не спрашивал, а до проколов банально руки не доходили — не за чем и попросту лень. За этим делом ещё ухаживать нужно, да и мнения по этому поводу у всех расходятся. Он же парень, в конце концов.       Когда Шестая замахивается для очередной атаки, про неё наконец-то вспоминают. — Да ответь ты ей уже, была у тебя девушка или нет, — говорит Азалия с лёгкой усмешкой. — Ничего страшного, если нет.       Майк со вздохом поворачивается к Шестой. Девочка приняла своё самое невинное обличье, вмиг перестав скалиться и ухмыляться — она ничего плохого не делала. Семками не кидалась. Это не она была, нет. — Не было, не переживай, — отвечает он на заданный ей несколько минут назад вопрос. — А какие тебе вообще нравятся? — интересуется Азалия.       Майк задумался, игнорируя то, что Шестая всё же умудрилась бросить в него ещё одну семечку. Маленькая хитрая лиса. — Блондинки, — выдаёт он в итоге. Ну, сказать что-то другое он попросту не мог — ему не были интересны отношения, чтобы задумываться об этом. Какие-то личностные качества и особенности характера? Ну, блин, ты же не будешь перебирать каждого, потому что кто-то не любит уборку. Тут нужно к чему-то прицепиться и уже потом искать больше плюсов, интересных мелочей и достоинств. А так… если выбирать из того, что ему реально нравится — это светлые волосы. Длинные светлые волосы. — И, наверное, умные.       И пожимает ещё плечами, будто не уверен.       Азалия тихонько усмехается. — Ой, а у нас такой экземпляр есть, — имея в виду Виолу, просмеялась она. М-да уж. Виола с Майком вряд ли бы сошлись из-за абсолютно разных характеров. У неё бы мозги вскипели от количества совершённых им ошибок и промахов. У этого парня был удивительный талант: когда кажется, что лажать просто негде, он найдёт способ убедить тебя, что это совсем не так. — Ну что, жги.       Он понимает, о ком идёт речь, и поэтому замолкает, и в этой тишине было прекрасно слышно, как брошенная им семечка упала на стол, а своеобразная атака Шестой пришлась на пол. Азалия сразу же принимает серьёзное выражение лица, строго глянув на них обоих, и девочка встаёт, до этого сидя на краю стола. — Так. Убирать вместе будете, — предупредила она, но было поздно. — Мне пора. Я побежала. Пока! — уловив момент, Шестая забирается в вентиляционную систему и исчезает в ней, оставляя уборку на Майка, которому ещё предстоит объяснить азиатке, что за детский сад они тут устроили.       Кидаться семками — это так по-взрослому. Если к Шестой не придёрешься, так как она ещё ребёнок, то Майк точно отхватит за эту пару минут баловства. Ему и приходится убирать весь беспорядок, который они устроили, а Шестая в это время торопится вернуться к себе.       Надо б ещё проверить, как там мальчики. Что-то у них явно не то произошло: может, поругались или в чём-то не смогли понять друг друга, вот и не разговаривают. В целом необычно, что они порознь и не разговаривают. Её раздражала их ночная традиция поедать друг друга, да и Моно в целом был слишком опекающим другом, и это назвать нормальным нельзя. Пусть они дети, пусть привыкли и обязаны держаться друг друга, он перегибал палку, и это факт.       Может, из-за этого и поссорились?       Вернувшись, она не удивляется тому, что видит: как и ожидалось, они друг к другу не подходили, не разговаривали, и в целом попросту игнорировали присутствие друг друга. И если Моно действительно умел абстрагироваться от раздражителей, то Беглец волновался. Теперь это было заметно, и, что самое странное, становилось понятно, что инициатором ссоры был именно он, если не причиной.       Тем не менее, давить она не стала. Вместо этого она предприняла попытку немного разобраться в происходящем и потихоньку вытянуть из них хоть какую-то информацию. Девочка подходит к сидящему на одной из коробок Беглецу, присев рядом. Тот поднимает на неё пустой взгляд — ни вопрошающий, ни удивлённый, ни радостный. Просто посмотрел, дав понять, что не игнорирует её, а просто молчит.       И тогда она решает немного его раскачать.       Шестая кладёт свою ногу на его; на ту, которая без перевязки, и с лёгким вызовом смотрит на него. Седьмой недоумённо уставился на девочку, а та только криво усмехается. И он, понимая, что она просто в хорошем настроении, поддаётся, положив на её ногу свою. Ощущение чужого бинта на своей коже немного щекочет, но она игнорирует это, завершая начатое.       Седьмой чуть приулыбнулся, но всё равно не понял, для чего всё это было сделано. Побаловались немного. В новинку, конечно, что это произошло именно с ней, и хорошо, что таким образом она демонстрирует некую свою благосклонность. Она понемногу открывалась, и всё чаще холодное пустое безразличие на её лице мешалось хоть с какой-то, но все же эмоцией.       Было бы славно, если бы это произошло до того, как они с Моно поругались. Вот надо же было ему тогда ляпнуть со зла такую гадость… Моно сам как-то сказал кое-что, что его задело, но Беглец свыкся с тем, что иногда такое происходит — эмоции перекрывают голос разума, вот ты и кричишь то, что ударит побольнее. И Пятый тогда высказался очень колко и больно, но не затрагивая ничего конкретного, а вот Беглец вобрал всю злость в одну-единственную фразу.       Не добившись ничего конкретного, она решает спросить напрямую, больше не бегая вокруг да около. — Так кто-нибудь мне объяснит, что вообще у вас, голубков, произошло?       Шестая встаёт, оставив Седьмого в покое, и спускается на пол, уже ожидая ответа от своего бывшего лучшего друга. Мальчик с пакетом на голове какое-то время молчит, видимо, ожидая, что ответит за него Седьмой, но, поняв, что тишину никто нарушать не намерен, всё же заговорил: — Ничего особенного, — не поворачиваясь к ней, произнёс он. — У вас это общая черта.       Интересно. Он и её винит, получается? — Вау, — саркастично протянула она. — Не ты ли божился, что мы разные?       Страха нарваться на пылкую ссору больше не было. Пусть Моно и Беглец в ссоре, она прекрасно понимала, что он всё равно не будет вести себя плохо при нем. Игнорирует, обижается, но неосознанно делает всё, чтобы расположить его к себе и доказать, что он лучше. Достойнее. Надёжнее.       Одержимость — это не то, что можно выключить по щелчку пальцев. Как любил, так и будет любить. Никуда он уже не денется. — Видимо, ошибся. — Грустно, — пожала плечами Шестая, подойдя ещё ближе. — Но это всё равно не ответ.       Он грустно вздыхает, а затем находит в себе силы на спокойный ответ. Просто нужно объяснить, что на самом деле произошло. Сложность заключается только в том, что Седьмой абсолютно всё слышит, и даже если Моно делает вид, что его нет, он отрицать очевидное не может.       Они всё ещё вместе. Физически. Даже если во всех остальных смыслах они слишком далеко друг от друга. — Просто иногда нужно быть хоть немного благодарным за то, что для тебя делают. Я ради вас двоих из кожи вон лез, но и у тебя, и у него остался плохим. — А можно описать ситуацию конкретнее? — игнорируя обвиняющую её часть ответа Моно, попросила уточнить Шестая. — Просто… — он опустил голову. — Даже если так подумать, это немного лицемерно. Говорить про доверие, шансы и всё остальное. Обвинять в том, что я отношусь к чему-то, как к данности, но в это же время воспринимать все мои поступки так же — это правильно? И это даже не причина ссоры, а один из выводов, которые я после неё сделал.       Ну… это всё равно ничего не объяснило, но хотя бы внесло ясность. Получается, Седьмому что-то в нём не понравилось, а когда пришло время разбираться с этим, он отказался идти на компромисс. В итоге Моно поэтому назвал его неблагодарным лицемером.       Да, он раздаёт советы, агитирует давать всему шансы и доверять, но почему-то сам отказался следовать собственным принципам. Что-то тут не так. Либо Седьмой действительно не так прост, как кажется, либо Моно гиперболизировал всю ситуацию до критических отметок. Оно и неудивительно будет — для него это действительно трагедия. — Мм… Возможно, ты преувеличиваешь. — Это ещё почему? — Мы точно имеем в виду одного и того же человека? — Да.       Шестая покачала головой, явно несогласная с таким мнением. — Он не похож на лицемера, — решив вступиться за своего друга, выдала она совершенно уверенно и твёрдо.       Моно сам себе кивает, мол, понятно. — Ты не знаешь ситуации целиком, — настоял мальчик на своём. — Согласна. Но мнение у меня всё равно есть. — Тогда объясни его. Я не понимаю.       В этот момент слушающий весь этот разговор Седьмой немного злится. Вот, Моно что-то не понимает, просит объяснить, и Шестая ему легко всё выдаст. А вот ему он рассказывать что-либо отказался. И почему же? Потому что сам понять должен. А он, что, особенный какой-то? Почему Беглец должен ждать озарения, а всем остальным будет достаточно поговорить?       Шестая опускает голову, и чёлка вместе с передними прядями выбивается из-под капюшона. Девочка снимает его, чтобы убрать пряди за уши, и надевает обратно. Затем она хотела было ещё ближе подойти к Моно, чтобы заговорить тише, но что-то резко кольнуло её в спину. Не критично и не больно, но неприятно. — Не нужно воспринимать ссору как конец света. Ничего страшного не произошло, — высказалась она. — Я более чем уверена, что вы просто в чём-то друг друга либо не поняли, либо отказались понимать.       Да, так оно и было. Седьмой не понял его, а объяснять ему Моно отказался. Поэтому, со зла, мальчик решил и вовсе ни в чём не разбираться, назло Моно игнорируя ситуацию и полностью его отвергая. Как итог — его обвинили в неблагодарности и лицемерии. И Беглец, будучи более мягким, чем упрямый Моно, не смог злиться столько, сколько обещали его слова.       И оказался в проигрыше. Потому что Моно умел обижаться и игнорировать, а Седьмой — нет. — И что с того?       Шестая снова сняла капюшон — что-то сильно кололось. Тонкими костлявыми руками она принялась пытаться достать то нечто, что мешало ей даже просто стоять. — И то. Нужно посмотреть на ситуацию с другой стороны. Тогда картина полноценна.       Да что ж там такое…       Моно уже хочет предложить свою помощь, но Шестая только активнее пытается достать чёрт знает что, заметно раздражаясь. — А если упереться рогами в землю, то ничего не заметишь, конечно, — продолжила она. — И вот… Если думать только об этом, то даже и не заметишь, как всё станет только хуже. И так будет ровно до тех пор, пока ты всё не…       Наконец-то! Она поддевает пальцами что-то крошечное, и достаёт, с облегчением натянув капюшон обратно на голову. Сжав в ладони маленький непонятный объект, она поднесла её к себе, разжав, чтобы увидеть, что же так сильно ей мешалось всё это время. — …разрушишь.       Это была семечка.       Наверное, когда они с Майком закидывали друг друга семками, одна всё-таки попала ей в капюшон, а затем слетела за шиворот, когда она поправляла волосы. Но почему она появилась именно рядом с Моно?..       Она сжимает семечку в руке, тихо усмехнувшись про себя. Забавная ирония судьбы: сначала этот сон, потом эта семечка, и она дала о себе знать именно тогда, когда Шестая оказалась в непосредственной близости к Моно. Мир будто издевался над ними, то и дело напоминая обо всём постыдном и нелогичном в моменты, когда они обсуждают действительно важные вещи. — Что там? — интересуется Моно.       Шестая старается держать лицо, не выдать своих эмоций, но всё её самообладание рушится в ту же секунду, как она вытягивает руку к Моно, показывая эту несчастную семечку. — Оно преследует нас, — прокомментировала она, а затем громко рассмеялась.       Моно редко слышал, чтобы она смеялась. Она была мрачной, отстранённой и совершенно не способной на такие эмоции, когда он только-только вызволил её из дома Охотника, а теперь, когда они более-менее пришли в себя, взяв своеобразную передышку, всё менялось. Она открывалась. Открывалась в том числе и ему, смеялась над общим сном и семечкой, которая оказалась у неё за шиворотом.       И он, слыша, как она смеётся над этой глупостью, не может сдержать улыбки. Даже сам чуть посмеялся, но совсем тихо, стараясь держать свои эмоции под контролем. — Дурочка, — всё, что он смог выдавить из себя, ещё и обозначив этим логическое завершение их диалога.       Седьмой, надеявшийся, что хотя бы Шестая сможет донести до Моно что-то стоящее, расстроено понурил голову. Мало того, что ничего не изменилось, так ещё и появляется опасность того, что Моно и вовсе забудет про него, возвращаясь к Шестой. Нет, пусть они дружат, это очень хорошо, конечно, но…       Это так жестоко — привязать к себе и так легко выкинуть из своей жизни. Быть таким хорошим, заботливым и ласковым, приучить к этой нежности, а потом просто отшвырнуть от себя. Беглец виноват, да. Нечего было говорить всё это. Но он ведь не думал, что всё приведёт именно к этому. Даже представить себе не мог, что до такого дойдёт…       И сейчас, когда Моно приглушённо смеётся, пока Шестая хохочет изо всех сил, он чувствует себя по-настоящему преданным и одиноким. Моно не будет с ним постоянно, не будет терпеть каждую его выходку, ничего взамен не требуя. Ему нужно проявлять хоть малую часть той заинтересованности, какую выказывает Моно своим поведением и лаской. Беглец слишком привык быть принимающим, а дарить что-то в ответ… ну, в очень скудных размерах разве что. Да ещё и вытягивая из него то, что ему явно даётся очень тяжело. С Шестой же он разрешил дружить, а теперь согласился и объединиться, притом всё по настоянию Седьмого.       Он перегнул палку. Захотел слишком много. Слушать его отказался, как и отказался поверить в его слова, дав шанс самому себе разобраться в этом самостоятельно. Теперь приходится только наблюдать за тем, как они объединились в маленькую своеобразную команду, веселясь и наслаждаясь обществом друг друга.       Как Седьмой и думал, Моно нравится Шестая.       Он не перестаёт думать об этом весь оставшийся день, и ночью, когда все уже спали, он так же думал об этом. Думал о том, что поступил неправильно, что сам всё испортил, что действительно повёл себя неблагодарно и лицемерно. Эгоистично. Хотел, как лучше, но потерял тот момент, когда поставил для самого себя негласную цель устроиться поудобнее, окружив себя людьми, которые будут с ним всегда ласковы и нежны. Что, много таких было на Чреве? Да кроме них только номы хороши.       Никто больше не способен ему помочь. А любить не сможет даже Моно — разве ему может понравиться мальчик, тем более такой? Просто… рядом с ним такая классная сильная Шестая. Она умная, она интересная и бесстрашная, а Беглец слишком слабый и мягкий, да и, как оказалось, даже хорошим другом быть не умеет.       А если бы с ним была Шестая? Моно никто больше и не нужен был бы. Был бы с ней нежным и ласковым, заботился бы о ней, держал бы за руку и целовал по ночам. Так правильно. Так нужно.       Сам же Беглец… даже если представить, что это с ним делала бы та же Шестая. Мерзко думать такое о своей подруге, но он почему-то испытывает весьма неопределённые чувства. Отталкивает. Дело даже не в том, что это подруга, которую он не способен воспринимать как угодно иначе, кроме как подругу, но и в том, что в целом ему эта картина не нравится. Вот она, вроде бы сильная, но по-своему хрупкая, как полагается девочкам. И это он должен быть с ней ласковым и нежным, он должен ухаживать, как это делает Моно.       Но ему не нравится даже просто думать об этом. Очень не нравится именно тот факт, что это девочка.       Осознание этой маленькой истины бьёт по нему так сильно, что ему становится дурно. Выходит, это не Моно неправильный, а с ним что-то не то? И, тем не менее, никто от него не отказался. Шестая знает, что происходит, но не говорит, что так нельзя. Моно сам на этом настаивал, всегда был инициатором, и было бы глупо спросить, нравится ли ему это или нет.       Зато сам Беглец ничего не понимает. Совсем ничего. И ему страшно, что его собственные чувства разнятся с тем, что в его голове обозначено как верное и допустимое. Потому что мальчики не для мальчиков, нет, никак нет. Ему не могут нравиться мальчики просто потому, что не нравятся девочки. Да он ещё маленький совсем, вот и всё!..       Но ему все равно страшно. Он хочет найти хоть какую-то поддержку, но обычно внимательный к нему Моно теперь отворачивается, чтобы не видеть его лица.       Беглец решает хотя бы просто попытаться. Медленно и тихо к нему поворачивается, рукой приобнимая, и выдыхает в спину, до безобразия боясь, что сейчас его просто отпихнут. Нет, если Моно сделает это, Седьмой просто умрёт изнутри. Сердце, что сейчас колотится изо всех сил, точно перестанет биться вообще.       Однако удар сердце пропускает не потому, что Моно его отталкивает.       Ладонь с длинными пальцами мягко накрывает его собственную ладонь, несильно сжав.       Всё ещё обижается, но уже не настолько сильно, чтобы отказываться от предложенной ласки. Уже хоть что-то.       Беглец закрывает глаза.