Нас Трое

      Очередной день встречает их лёгкой прохладой. Седьмой выглядит особенно измученным даже для себя: невыспавшийся, без настроения, мальчик встаёт, с тяжестью на душе принимая начало нового дня. Эмоции же Моно предугадать невозможно из-за пакета на его голове, но Шестая готова поклясться, что он переживает, пусть и не так явно, как Беглец.       Ну вот если им обоим так плохо, то что им мешает просто помириться? Девочка думает об этом, пока идёт к стремянке, а потом вспоминает, что и сама не могла и слова произнести при встрече с Моно после того, как она же попыталась сбросить его в Бездну. Страшно что ли? Она-то могла получить за дело, да ещё и с тысячекратной отдачей, а Седьмому чего бояться? Моно никогда его не обидит. Почему-то она уверена, что поднять на него руку Моно попросту не сможет, даже если будет ненавидеть его так же, как и её. Разве можно ударить того, кого ты до этого целовал? Так не должно быть. — Я пойду к ним, — говорит она, а затем мнётся, словив себя на странной мысли. — Не хотите сходить со мной?       Не то чтобы она именно это и имела в виду… просто почему бы и нет? Это могло бы стать неплохой передышкой в такое тяжёлое время. Моно и Седьмой хоть немного бы отошли от своей нервозности. А то оставлять их тут наедине… что ж, не то чтобы опасно, просто немного боязно. Как бы не поругались ещё сильнее. Хотя, может, наоборот помирятся, пока её не будет — кто знает, что в голове у этих голубков? — Странное предложение, — отвечает Моно, взглянув на неё.       Она пожимает плечами. — Да, — соглашается девочка. — Согласна.       И уходит, оставляя мальчиков в абсолютной тишине.       Путь до каюты занимает всего несколько минут, но они сокращаются до пары секунд из-за невесёлых мыслей о мальчиках. Неужели она переживает? Волнуется, что эти кретины поругались? Это не её дело. В чём-то не разобрались, отказались друг друга слушать, вот и разругались. Беглец же так хорошо лезет к другим людям в голову, вскруживая мысли. Неужели облажался в этот раз? Или палку перегнул? Ах, чёрт знает, что у них случилось — никто не хочет признаваться. Моно и тот ответил весьма и весьма туманно, едва ли прояснив ситуацию. — Доброго дня, — доносится до неё уже тогда, когда она обнаруживает себя на столе. — Ага… — растерянно отвечает девочка, поднимая взгляд. Майк тоже здесь. Хорошо. — Привет, — обратился к ней парень.       Она в ответ лишь кивает. — Я ненадолго, — повернувшись лицом к Азалии, предупредил юноша. — Буквально минут на десять. Потом пойду на смену. — Добро, — приняла к сведению азиатка. — Кстати, — повернувшись уже к девочке, начал Майк, — как там твои друзья? Как тот мальчик с больной ногой?       Азалия в этот момент хмурит брови. Скрестив руки на груди, она сердитым взглядом окидывает парня. — Так у него с ногой были проблемы? — явно недовольная тем, что её об этом не уведомили с самого начала, спросила она. Майк под её взглядом сразу замялся, чувствуя себя немного виноватым за необходимость держать что-либо в секрете. — Да… — неловко согласился он. — Ничего страшного. Просто сами разобраться не могли.       Женщина переводит взгляд на девочку, ожидая подтверждения его слов. Шестая — не тот ребёнок, который будет кого-либо покрывать. Ей нравится говорить правду, за которую потом кое-кому влетает. Но в этот раз Азалия прогадала, потому что сказать правду ей никто не мог. Майк попросил не рассказывать про кандалы, и хотя бы в качестве благодарности за помощь она должна держать рот на замке. — Да, — подтвердила она. — Он просто неуклюжий.       Неуклюжих среди них как раз-таки нет. А единичные случаи — не показатель. Она как-то со стремянки упала, но это лишь один раз было за всё время. Зато неуклюжесть — простейшая и самая правдоподобная отговорка, когда нужно объяснить чужие травмы. Не обязательно же рассказывать, что к этому привело и как так случилось. Просто человек невезучий.       Ну, с Беглецом всё так и было, если так подумать. На Чреве были закованные дети, конечно, но это большая редкость. А ему пусть и повезло выбраться, но с кандалами — до конца снять не получилось, потому что они заржавели из-за воды.       Молчание неприятно тянется, и она вспоминает про заданный Майком до этого вопрос. Точнее, про два вопроса, которые она оставила без ответа из-за того, что Азалия её перебила. Что ж, если она хотя бы тут скажет правду, ничего такого не произойдёт. Более того, ей самой станет чутка легче — держать в себе это их общее напряжение невозможно. Приходилось пропускать через себя чужие переживания и волнения лишь из-за того, что им просто некуда было деться. — Они поссорились, но скоро помирятся, — объявила она. — И у Седьмого всё хорошо. — А чего поссорились? — интересуется Азалия.       Шестая хмурится. Тихо злится, потому что не может ответить на поставленный вопрос. Пусть они и были близкими в каком-то плане — по-настоящему доверять могли только друг другу, — но они как-то негласно держались дистанции. Не говорили лишнего. Не рассказывали о том, что их действительно волнует. Не лезли друг к другу в душу, можно сказать. Всё самое сокровенное узнавали друг от друга только во время ссор, но никак не в процессе обычного разговора.       Поэтому она не могла назвать никакой веской причины для ссоры. Даже придумать нечего. А хотелось выговориться, чтобы вся эта дурь из головы наконец-то вышла. — Потому что все мальчики — идиоты, — пожав плечами, она отвечает на удивление беззлобно для себя, заметно успокоившись. — Были бы умными — не поругались бы.       Была бы она умной — не отпустила бы руку. Они втроём — идиоты. Тут нет никого умнее или глупее. Они все однажды сглупили, и это, наверное, нормально. Ошибаться — это не критично, и это не преступление, чтобы переживать из-за этого, верно? Да и… поругаться — это не предать лучшего друга, как сделала она. Так чего она тогда так злится, что Моно и Седьмой поссорились?       Она не может за них переживать. Нет. Ни в коем случае. Это невозможно. — Ты больше не говоришь, что они тебе не друзья, — заметил Майк, только подливая масла в огонь.       Девочка снова злится, подняв на него свой взгляд с неким вызовом. Решил показать, какой он внимательный, да? Вот она ему сейчас припомнит эту самую его внимательность и наблюдательность! Ишь ты, нашёлся тут детектив! Никакие они ей не друзья, пусть не выдумывает тут чепухи. Не волнуется она за них. Им просто пришлось объединиться, чтобы не подставлять никого, да и так безопаснее. Дружбой тут и не пахнет. — Ага, а ты слушай меня больше, — выпалила она. — Нашёлся тут умник. Лучше бы так внимательно двери закрывал. — Что?       А потом до него доходит. И это был первый раз, когда его действительно в какой-то степени злит ответ ребёнка. Он тогда ей, если так подумать, помог, и она эту же помощь превращает в оружие лишь потому, что он констатировал очевидный для всех факт? — Ах вот ты какая, — тише, чем обычно, выдаёт он. — Спасибо за тот случай, — ёрничала Шестая, уже ухмыляясь.       Азалия с тихим смешком развеяла всё напряжение. — Он сполна за это отхватил. Я даже ругаться уже не буду, — выдала она, вспоминая, как тогда замоталась с этим наказанием и как тяжело оно давалось невнимательному Майку. Парень даже в лице изменился, видимо, тоже вспомнив происходящее в тот день. — Это было самое противное наказание в моей жизни. Я даже и не знал, что умею злиться, — прокомментировал он.       К разговору девочка быстро теряет интерес, когда на глаза снова попадается гитара. Её звучание сильно отличалось от мягкой мелодии музыкальной шкатулки, но эти звуки тоже неплохо студили голову и приводили мысли в порядок. Она действительно любила музыку, притом совершенно любую. Возможно, у неё были бы конкретные предпочтения, если бы она слышала какие-нибудь полноценные композиции разных жанров. А так…       Она любит свою музыкальную шкатулку.       Любила. — Хочешь, чтобы я сыграл? — заметив взгляд девочки, прикованный к гитаре, спрашивает Майк. — Угу, — соглашается она совершенно бесстыдно. Он предложил, не она. Так что чувствовать себя попрошайкой она не обязана. — Хорошо, — встав со своего места, он подошёл к гитаре, и, взяв инструмент, сел обратно. — Но только одну. И пойду уже.       Если ему так к спеху, то чего он вообще пошёл сюда? Какой смысл было приходить к Азалии, если ему всё равно нужно быть в другом месте буквально через пару минут? Странный парень. — Так зачем приходить, если скоро уходить? — напрямую спрашивает девочка, решив не терять времени. А то доиграет — и слиняет, даже не попрощавшись. Он же так спешит, деловой.       Но он отвечает совершенно спокойно. — Проведать, — говорит юноша, удобнее устраиваясь. — Узнать, как вы. — Понятно.       Просто убедиться, что всё хорошо. Она бы сейчас не отказалась вернуться к мальчикам и посмотреть, как они. Разругались ли сильнее или же нашли силы для примирения? Или молчат? Беспокойство не отпускало, и это её волновало не меньше, чем истинная причина всех недомолвок.       Но пока Майк играл, виртуозно переставляя пальцы с одной струны на другую, словно бы и вовсе не касаясь их. И всё же этот музыкальный инструмент такой странный… кажется совсем несуразным — всего-то кусок дерева и несколько струн, — но этого достаточно, чтобы составить полноценную композицию, в которой даже и не нужно каких-то слов, чтобы рассказать историю или утешить.       Настроение у юноши было хорошее — мелодию он выбрал достаточно бодрую и светлую, и этот настрой понемногу передавался и ей. Не то чтобы она прям расцвела, но этого хватило, чтобы перекричать беспокойство и волнение, копошащееся где-то в груди. Тревога отошла, дышать стало легче.       Она справится. — Уже совсем скоро буду дома. Всего лишь пять дней, — доиграв, заговорил Майк мечтательно. Лёгкая улыбка коснулась его губ, когда он заговорил о скором прибытии. — Даже не верится, что эти два месяца почти прошли. Столько всего произошло за это время. Будто несколько лет здесь прожил.       Да… в действительности, даже за то время, что тут прожила Шестая, произошло много всего. Встреча с Моно и Седьмым, их вынужденное объединение, некое зарождение дружбы и понимания… они находятся в тесном контакте практически весь день, и это уже не напрягает, а успокаивает. Будто бы даёт ей понять, что она не одна, и ей есть, на кого положиться.       Что у неё есть друзья. Бывший лучший друг и его… мм… Беглец? — Скучаю по земле, — продолжил он. Пусть улыбка была слабой и едва заметной, ямочки всё равно выступили на щёках. — Как только окажусь дома, схожу в парк. Вспомню зелень.       И затем он поднимает взгляд на Азалию, будто бы вспомнив про неё. — А ты чем займёшься? — интересуется он, не сразу понимая, что только что сделал.       Азалия была мрачной. Действительно мрачной. Шестая сразу соображает, почему так, и, понурив голову, снова закрылась в себе. Да, совсем скоро они уже прибудут на место, и тогда им всем придётся распрощаться. Азалия точно не хочет её отпускать — Шестая не дура и понимает, что расстаться необходимо, но взрослые этого не поймут. Женщина воспринимает её как слабого немощного ребёнка, нуждающегося в опеке и заботе, а Шестая знала, что способна на большее. Она не слабая, не трусливая и не немощная. Она сильная, она храбрая и стойкая. Её не нужно спасать и жалеть. Она просто пользуется чужой добротой, чтобы облегчить себе жизнь. — Ах, — поняв, что происходит, Майк виновато покачал головой, поставив гитару в угол каюты. — Не важно. Мне уже пора. Извини. — Хорошего дня, — попрощалась Азалия с ним.       И Шестая, так же решив уйти, думает о том, что будь у неё сейчас семечки, она бы целую горсть в него швырнула.       Он испортил абсолютно всё.

***

      С тяжёлым вздохом Шестая возвращается к себе. Мальчики, кажется, за время её отсутствия вообще не сдвинулись со своих мест, продолжая игнорировать присутствие друг друга. Она ничего не говорит по этому поводу, решая разбавить напряжение хоть какими-то новостями. — Ещё пять ночей — и мы прибудем. Осталось немного, — оповестила она.       Сначала на неё никто не реагирует, а потом оба мальчика медленно поворачиваются к ней, вырванные из своих тревожных мыслей. Заговорил в итоге Беглец, заметно посветлев в лице. Слабо улыбнувшись, он поднял взгляд на девочку, которая глядела на него совершенно безрадостно. — О, так скоро? Это здорово! — воскликнул мальчик. — Ага, — подтвердила Шестая, безразлично развернувшись и направившись к коробкам.       Ситуация здесь никак не изменилась.       Седьмой, с одной стороны, был взбудоражен, а с другой… радость от хороших вестей быстро сошла на нет, как только он перевёл взгляд на Моно. Мальчик с пакетом на голове, казалось, абстрагировался не просто от него, а от всего своего окружения. Время от времени он напоминал Беглецу того самого мальчика, сидящего на стуле в странной комнате, но разница заключалась только в том, что это состояние в данный момент было только для Седьмого. Для Шестой Моно открывался, даже посмеялся чутка, а для него… нет. Наказывает. Обижается.       Беглец спускается на пол, зашагав к Шестой, которая, услышав чужие шаги, замерла, так и не поднявшись на коробки.       Она ведь знает Моно. Она точно знает что-то, чего не знает он. Она ведь была его первой спутницей, так что должна знать, как с ним обращаться, когда он настолько сильно обижен. Да и дело даже не в этом. Самому Седьмому нужен был хоть какой-то совет по поводу всех мыслей, что кричали в его голове. что он неправильный, что это с ним что-то не так. Мальчики для девочек, девочки для мальчиков, и никак иначе. А вот Беглецу почему-то это не нравится, притом очень.       Ему как-то более комфортно представлять себя с другим мальчиком. И вот это действительно странно, даже омерзительно. Он понимает, что нельзя так, а всё равно чувствует, что именно это ему ближе всего. Может, это потому, что Моно был первым, кто проявил к нему такое внимание? Может, всё только из-за этого. Кто знает. — Можно поговорить с тобой? — едва слышно спрашивает он. Моно всё равно услышит хоть как-то обрывок их разговора, но это не важно.       Она пожимает плечами. Запрыгнув на одну из коробок, девочка смотрит на собеседника, болтая ногами. — Ты уже это делаешь. — Да я же… — попытался объясниться мальчик, но Шестая быстро его прервала. — Да я поняла. Говори.       Просто слегка пошутила. Ничего удивительного.       Беглец вздыхает, пытаясь собраться с мыслями. Он сам даже и не знал, с чего правильнее всего начать. Шестая же знает, что они с Моно целовались, и отнеслась к этому нормально… её раздражало скорее то, что это происходило рядом с ней и мешало спать. Наверное, всё же он не настолько странный, чтобы это вызывало беспокойство и отторжение, верно? — Мне нужен совет, а Моно сейчас вряд ли будет мне рад, — начал мальчик ещё тише. Шестая пододвинулась ближе к краю, повернув голову набок, ухом ближе к говорящему. — Так что я подумал, может, ты сможешь помочь.       Советы? Ах, бедный мальчик. Не к тому он обратился. — Слушай, — она говорила громче Беглеца, повернувшись к нему лицом. Рукой убрав чёлку с лица Беглеца, она стянула со своей головы капюшон, чтобы установить зрительный контакт. — Я из тех, кто вообще ни с кем не ладит. Я не умею общаться. Да и это ты мне советы давал, а не наоборот. Поэтому я могу только напомнить тебе твои же слова: не бегай от проблем. Дай шанс.       Договорив, она убирает руку с его лица и отстраняется, натягивая капюшон обратно на голову. Достаточно личный момент, даже интимный — этот самый зрительный контакт. Но так было нужно, чтобы она могла донести до него то, что всё сказано без издёвки и упрёка. Просто, ну, так получилось, что она такой вот человек, к которому не обратишься за советом. Она может снести чепуху, но сделает этим самым только хуже. Так что она смогла только напомнить ему его же советы, не более. — Ладно… — явно расстроившись, заключил Беглец, горько улыбнувшись. Отлично. Разобраться он ни в чем не смог. Шестая, считай, отправила его к Моно, хотя он хотел поговорить вообще не об этом. Класс. — Мне оставить вас наедине, как я поняла?       До Шестой это доходит с опозданием. Они ведь при свидетелях не смогут нормально обсудить эти свои недомолвки — чужое присутствие будет их нервировать.       И с каких пор её вообще это волнует? Что-то она слишком смягчилась. — Было бы неплохо… — соглашается неуверенно Беглец. Она спрыгивает с коробки на пол, закатив глаза. — Гоните из собственного дома, — напоследок произнесла она уже во весь голос. — Извини!       Только когда Шестая снова уходит Моно поднимает свой взгляд на Беглеца. Разумеется, он знает, что сейчас они будут разговаривать, и, судя по тому, что Седьмой и Шестая шептались, это связано с ним. С их ситуацией. Значит, наконец-то созрел для действий. Переживает всё-таки.       Моно изо всех сил старался не смотреть на него даже украдкой. То, что произошло ночью — мимолётная слабость. Просто… это же ночью, верно? Кто про это вспомнит? Об этом разговаривать не принято, поэтому и не стыдно.       Тем не менее, он ждёт, пока Седьмой до него дойдёт. Молча буравит взглядом открытую на одном моменте уже несколько минут книгу, потому что волнуется. Бездумно перелистывает для вида, будто ничего не замечает, однако он всё же опускает книгу себе на колени, когда Беглец оказывается рядом с ним.       Он молча стоит рядом с ним пару секунд, а потом, нервно проведя рукой по собственному предплечью, начинает говорить: — Я знаю, что ты не хочешь разговаривать, и я понимаю, почему, но мне нужен совет. Никто другой не может мне помочь, да и девочки в этом ничего не смыслят.       Наконец, Моно закрывает книгу, отложив её в сторону, и поднимает взгляд на Беглеца. — Хорошо, — соглашается он помочь. — И что ты хочешь обсудить? — Мм…       Седьмой чувствовал себя так, будто его отчитывают. — Я много думал об этом ночью. Может, я просто действительно всё неправильно понял и поэтому отношусь ко всему так эмоционально. Но я же просто не могу знать наверняка. Зато ты знаешь. Вот.       Седьмой говорит о тех ночных мыслях об отсутствии симпатии к девочкам, а Моно воспринимает это только так, как хочет воспринимать: думает, что это касается их последнего разговора, итогом которого и стало то, что сейчас происходит. Всё-таки ведь передумал, а? Нужно было немного подождать. Даже нет. Когда даёшь чего-то с избытком и это приедается, нужно просто это забрать на какое-то время, и тогда поймёшь, нужно оно тебе или просто привык. Ему, значит, нужно. — Что я знаю?       Каждое слово Моно режет его так же, как ногу резали кандалы. — Тогда я спросил, должны ли целоваться мальчики с девочками. Ты сказал, что вообще — да. Значит ли это, что… есть исключения?       Да, значит, Моно не ошибся. Разговор именно об этом. Передумал, уже даёт шанс. Идёт на путь исправления, так сказать.       Тем не менее, издеваться над ним Пятый не собирался. Он и так слишком сильно надавил на него. Хватит уже. Поэтому он встаёт, глядя на Беглеца, и прикидывает в голове, как можно на это ответить. Говорить напрямую он не мог до сих пор: ну как это объяснить? Да, бывает такое. И девочки с девочками целоваться могут даже. Это вообще не принципиальное дело. Вот самому Моно кажется, что будь Беглец девочкой или кем угодно ещё, ему было бы просто плевать на это. Он влюбился в его душу, и его волнует только это. — Ах… как тебе объяснить… — Мне нужно знать это, — сделав акцент на «нужно», повторил Седьмой. — Помнишь, я как-то пропустил несколько страниц, когда читал? — кивнув в сторону книги, сказал Моно. — Вот там и кроется ответ на твой вопрос. — Так скажи мне, в чём дело.       Очень тяжёлый вздох Моно. — Нет, — отказался он. — Ты сам поймёшь. А если нет, то я обязательно расскажу об этом, как только ты чуть повзрослеешь.       Да что же это за позиция такая! Как целоваться с ним, так он уже взрослый, а как просто дать ответ на элементарный вопрос, так он ещё маленький совсем. Кого Пятый обмануть пытается: себя или Беглеца? Он хочет и опекать, и ухаживать, а совмещать две эти вещи нельзя. Либо одно, либо другое. Мешанина из двух этих видов деятельности ни к чему хорошему не приводит. — Но это действительно важно для меня! — настоял на своём Беглец, пусть в этот раз и без крика. Теперь он просто хотел докопаться до сути проблемы. Просто понять, всё ли с ним самим в порядке. Может, даже не с Моно что-то не так, а именно с Седьмым? — Просто… я был уверен, что прав, а теперь мне кажется, что я изначально ошибался. И ошибаюсь до сих пор. И никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть мои догадки.       Конечно, ошибался. И ведь действительно: а к кому ему обратиться за советом? Кто ему расскажет, что всё в порядке? Да никто. Шестая никак не относится ко всем этим ухаживаниям и ласкам. Ругается, потому что ей спать не дают, да и Моно её напугал. А так… ей плевать, она в чужие дела не лезет, и не обещает ничего, что сделать точно не сможет. С одной стороны, она молодец в этом плане, а с другой… у Беглеца действительно нет никого, кто смог бы его поддержать.       И Моно игнорировал его всё это время, а мог бы уже и потерпеть. Позлится, боже, а потом ведь отойдёт. Нужно умнее быть. И терпимее. — Я не буду тебе ничего объяснять, чтобы не навязать свою точку зрения и не давить. Просто прислушайся к своим чувствам. Если тебе это нравится, не причиняет неудобств и не вызывает негодование, — напомнил всё-таки о брошенной со зла фразе Беглеца Моно, — может, оно и правильно. Думай над этим сам. Я тебе в этом деле не советчик.       Понятно.       Вроде бы острые углы немного сгладились, а вроде ничего и не изменилось. Во всяком случае, Моно хотя бы с ним поговорил немного. Уже не злится, значит. Обижается, упрямится, но уже не злится. Иначе бы ни слова ему не сказал. Но он же заговорил с ним, и при всём этом весьма положительно всё это прошло. Не всё ещё потеряно. Ещё есть шанс всё исправить. — Можно тогда хотя бы книгу? — спрашивает Беглец. Моно кивает. — Конечно, — и, подняв книгу, он передаёт её Седьмому.       Не удивительно, что он даже не спрашивает, может ли Моно её прочесть. Седьмой знает, что он откажется. Нужно ждать возвращения Шестой.

***

      Шестая сначала даже и не знала, куда и на сколько ей идти, чтобы мальчики могли обсудить свои сложные взаимоотношения. Но потом всё как-то само разрешилось: она почувствовала голод. Не такой, от которого хочется рухнуть наземь и плакать, а так, лёгкий позыв. Поэтому она решила прогуляться по вентиляционной системе в поисках кухни — пока что пересекаться с Азалией отчаянно не хотелось. У них слишком разнятся планы на будущее.       Девочка помнила, что кухня находилась где-то наверху. Она как-то наблюдала за здешними поварами, питая к ним особые чувства, но разница между братьями-поварами на Чреве и здесь была слишком колоссальной. Если те великаны в масках были абсолютно безмозглыми и иногда издавали звуки, походящие разве что на поросячий визг, то эти помогали ей пополнить свой словарный запас. Однажды это даже помогло; когда они ссорились с Моно, именно услышанное здесь помогло ей подобрать действительно нужные слова, чтобы верно описать своё негодование.       Так что она вспоминала дорогу до кухни, медленно продвигаясь по вентиляционным ходам. В почти кромешной тьме ориентироваться было тяжеловато, но время от времени появлялись прорези, благодаря которым можно было понять, где она вообще находится.       Вскоре за такими прорезями показалась уже знакомая ей обстановка: металлические столы, высокие кухонные шкафы, обилие всевозможных полок и утвари. И, что самое прекрасное в этой находке — никого на кухне не было.       Она приподнимает крышку, осмотревшись получше. Да, тут действительно никого нет. И тут довольно шумно благодаря кипящей в кастрюлях воде — возможно, варили суп или что-то подобное. В любом случае, всё это было только на руку маленькой девочке в жёлтом дождевике.       Шестая спускается, взглядом выискивая что-нибудь съестное. Овощи и всё подобное она как еду даже и не воспринимала — не любила. Очень не любила, поэтому даже на грани жизни и смерти предпочла бы найти что-нибудь другое, но только не чёртовы овощи. Они отвратительны.       Вскоре на глаза попадается тарелка с приготовленным мясом. Это просто то, что надо. Девочка увереннее плетётся к ней, и, дойдя, аккуратно стаскивает один кусочек — ей больше и не надо.       Схватив один кусок, она хотела было двинуться обратно к вентиляции — тут небезопасно задерживаться даже на пару секунд. В любой момент кто-нибудь может зайти сюда, и не заметить её ярко-жёлтый дождевик в сером помещении будет просто невозможно.       Крутанувшись на месте, она натыкается взглядом на повара, который, сидя на корточках, что-то искал в нижних ящичках шкафа. Перепуганная больше от неожиданности, чем от самой опасности такой встречи, девочка кладёт кусок мяса на стол, взяв в руки первое, что ей попалось. И по иронии судьбы, это была почти пустая бутылка из-под оливкового масла. Стеклянная. Увесистая.       Испытывая странное дежавю, она не глядя швыряет бутылку в сторону повара. Та падает на кафель рядом с поваром, с оглушительным шумом разбившись, и, пользуясь чужим замешательством, Шестая подбирает свой кусочек мяса и всё-таки увиливает в вентиляцию, успев как раз вовремя: повар, испугавшись даже сильнее ребёнка, встаёт, ошарашено осматривая кухню в поисках того, кто кинул в него бутылку, которая стояла на столе. Даже не на верхних полках, чтобы упасть, а на столе.       Это что вообще было?       Мужчина встаёт, медленно расхаживая по кухне в попытках найти хоть что-то, что могло бы объяснить этот инцидент. Он заглядывает под стол, осматривает маленькие щели между тумб, но ничего не находит. И тогда он возвращается к осколкам, рассматривая их. Небольшое масляное пятно на полу и россыпь зелёных стёклышек. Бутылка ещё разбилась таким образом, что горлышко просто откололось от остальной части. Эта своеобразная розочка была самым большим осколком, и, взяв её в руки, мужчина собирается направиться к мусорке, чтобы выбросить его, но именно в этот момент дверь на кухню открывается, и в проёме останавливается ещё один повар, притом с таким же застывшим недоумением на лице.       Неловкое молчание. Один с розой в руках смотрел на другого, и никто ничего не понимал. — Ты зачем бутылку разбил?.. — всё же задал интересующий вопрос новоявленный, не решаясь зайти на кухню. Опасное это дело, когда перед тобой кто-то розочку держит. — Это не я! — А кто тогда? — Да откуда я знаю?! — Совсем уже что ли? — покрутив пальцем у виска, заключил прибывший. Оставалось только согласиться с этим, потому что выглядело всё действительно именно так, как его напарник и подумал. Вместе они собрали все остальные осколки и выбросили их, а потом затёрли пятно от остатков масла. И всё произошедшее останется для них двоих загадкой, даже если ответ очень прост.       Шестая просто немного испугалась.

***

      По пути обратно девочка успевает съесть честно отвоёванный кусок мяса, быстро успокаиваясь. Что ж, оставалось надеяться, что она никого этой выходкой не убила: повара на Чреве не реагировали на её баловство: она пряталась на балках, шутки ради кидая им в головы бутылки и что-нибудь тяжёлое. Это было действительно забавно, а тут такое не прокатит. Здесь и убить можно, притом по неосторожности. Это… было бы не очень.       Возвращается в свой твиндек она даже с неким чувством гордости, да вот только стоит ей заметить, что мальчики как молчали, так и молчат, как её дерёт негодование. Однако потом она замечает, в чём дело: Беглец, положив книгу перед собой, склонился над ней, видимо, изо всех сил пытаясь что-то там прочитать. Моно же, молча наблюдающий за этим, напоминал статую.       «Понятно», — это всё, что она подумала в тот момент.       Услышав, как девочка вернулась, Седьмой поднял на неё полный надежды взгляд, встав со своего места и направившись к ней. — Можешь, пожалуйста, прочитать мне кое-что? — с мольбой в глазах спросил он, едва сдерживаясь, чтобы не взять её за рукав и не отвести к книге. — Ладно? — не совсем понимая, что происходит, соглашается она, медленно зашагав к книге. И пока она шла, до неё дошло кое-что: Беглец просит её прочитать что-то, что Моно пожелал бы либо скрыть до лучших времён, либо игнорировать постоянно. Он неодобрительно глянул на неё, и она слегка поёжилась. Что ж, не хочет, чтобы что-то там прочитали именно Седьмому. Но это же всего лишь книга, что там такого может быть?       Она присаживается на пол, взяв книгу в руки. «Портрет Дориана Грея». Обложка твёрдая, непримечательная, на вид всё тоже адекватно. — И что мне прочесть? Она же здоровенная, — интересуется она. Седьмой виновато пожимает плечами — он не знает номер страниц, которые нужно прочесть. — Читай, что хочешь, но то, что я заломал — не вздумай. Серьёзно, — предупредил Моно. Она же, восприняв это как подсказку, кивает, раскрывая книгу.       Пролистывая страницы, она натыкается на один согнутый уголок, а затем находит и второй. Хорошо. Значит, по каким-то причинам именно этот промежуток читать Беглецу нельзя. А почему же? Интересненько.       А потом она принялась читать и поняла, что же там такого. Ей даже захотелось шлёпнуть себя по лбу: чего она ещё могла ожидать от этих двоих? Моно взял взрослую книжку, в которой описываются взрослые вещи, и он решил уберечь своего ненаглядного от таких ужасных мелочей жизни? Лицемерно с его стороны: по ночам целует, а прочитать про это же отказывается.       Она легко усмехается, закрыв книгу. — Понятно, почему вы по ночам именно этим и занимаетесь, — изрекает она, отложив книгу в сторону и встав.       Беглец взволнованно и недоумённо взглянул на неё. — Так ты прочитаешь? — спросил он. — Такое я читать не буду. Пересказывать — тем более, — отказалась она.       Пробурчав обиженное «ясно», Беглец тяжело вздохнул.       Никто ему так и не помог, поэтому полагаться оставалось только на себя. Прислушаться к собственным советам и поступить так, как он говорил всем поступать.       С наступлением ночи он немного отходит от обиды, но всё ещё волнуется. Шестая рядом ещё не спала, но уже совсем расслабилась, а Моно по другую сторону снова делал вид, что никакого Беглеца не существует. Так что Седьмой думал. Думал, что ему делать и как поступать, чтобы выбраться из этой своеобразной западни.       Выложить всё вот так просто ему отказался и Моно, и Шестая, так что ему действительно нужно было хорошенько надо всем подумать и решить, что для него сейчас важнее: моральные принципы, расходящиеся с его собственными чувствами, либо же лучший друг, которого он сильно обидел. С одной стороны, он безумно виноват и не знает, как вымолить прощение, а с другой, он уже предполагал, что конкретно нужно сделать, чтобы Моно всё-таки его простил.       Ведь суть всей этой ссоры заключалась именно в брошенной по неосторожности фразе, которая его задела. Седьмой сказал, что ему, мягко говоря, не нравятся все эти нежности и ласки, на которые Моно был так щедр. Так что, возможно, единственный шанс решить эту проблему — проявить инициативу и показать, что совсем ему не противно от Моно и его поцелуев. Просто он переволновался и испугался такой настойчивости. Вот и всё.       Так что…       Собрав все силы и всю свою смелость, Седьмой поворачивается к Моно, который лежал к нему спиной. Он рукой накрывает его плечо, слегка надавив, чтобы привлечь к себе внимание. И Моно не спрашивает, что ему надо, а переворачивается на спину, потому что знает, — чувствует — что сейчас произойдёт.       Он мог бы спросить, что он делает и зачем, мог бы поиздеваться, напомнив ему его же слова. Но если бы он сделал хоть что-то из этого, то спугнул бы Седьмого, который так осторожно снимает с него пакет, нависая сверху. Этот блеск серо-синих глаз, его чуть смущённая улыбка, то, как он смотрит на него, прежде чем закрыть глаза… Это всё так будоражит, что Моно держится из последних сил, дожидаясь, когда же он сделает это.       И он делает это.       Когда Седьмой целует его, по-детски легко прикасаясь к чужим губам своими, Моно теряет самообладание, наконец-то растаяв. Мальчик одной рукой зарывается в его волосы, а другую кладёт на острые лопатки, и тянет к себе ближе, крепче, а потом и вовсе укладывает на бок. Полотенце-одеяло тянется за ним, слетает с Шестой, и девочка, понимая, что происходит, вроде бы и рада примирению, а вроде и совершенно нет.       Она очень напряжённо вздыхает, закатывая глаза, а потом тянет полотенце на себя: — Да как вы меня достали! — восклицает она недовольно. — То ругаетесь, то миритесь… Можно я хоть один раз высплюсь нормально, а?!       Седьмой виновато улыбается, а Моно не реагирует. В итоге Беглец отстраняется, чтобы отпустить полотенце — пусть заберёт себе всё, господи, с них не убудет. — Правильно, — комментирует она недовольно, кутаясь в полотенце с головой. — Обойдётесь. Как же я вас двоих ненавижу.       Последнее она говорит уже беззлобно, да и никто не обижается. Ну, подумаешь, спать помешали… зато они помирились, и Моно снова такой же настырный, как и раньше — снова обнимает его и прижимает к себе, укрывает пальто, чтобы согреть. И это Седьмому уже не кажется таким страшным, как раньше. Возможно, потому что только так они смогли бы помириться. А, быть может, потому, что он уже приучен к этой ласке. — Доброй ночи, Шесть, — сказал Седьмой. В ответ она проворчала что-то нечленораздельное, плотно закрывая уши. Он легко улыбнулся на это, тихо просмеявшись. Напряжение рассеялось, полностью сошло на нет ровно в тот момент, когда Моно принял его. Большего, в принципе, ему и не надо.