Нас Трое

      Утро наступает так неожиданно, что Шестая не сразу соображает, что это происходит в самом деле. Они всегда просыпались одновременно либо с очень небольшой разницей в несколько минут, и сегодняшнее утро не стало исключением.       Проснувшись, она выпрямляется, и поворачивает голову в сторону мальчиков. Те же, следуя её примеру, так же поднимаются со своих мест, принимая сидячее положение, и какое-то время просто смотрят друг на друга. Пятый, ещё не надевший пакет, смотрит на Седьмого и улыбается, не в силах сдерживать свои эмоции. И Шестая уверена, что Беглец тоже ему улыбается. Конечно, ночью же они помирились, вообще никого не стесняясь. Вот и сидят теперь довольные, взгляд друг от друга отвести не могут.       Она демонстративно подносит два пальца ко рту, делая вид, что происходящее вызывает у неё непреодолимую тошноту.       Более-менее проснувшись, они возвращаются к своим привычным ролям: Моно снова держал Беглеца рядом с собой, будто ничего и не происходило, Седьмой этому никак не противился, а Шестая была невольным свидетелем чужой нежности. Всё пришло в своеобразную норму, и она как не понимала, почему они поругались, так и не понимала, как помирились. Точнее, как пришли к такому решению.       Пятый же понимал, что у них мало чего изменилось. Да, ему снова дозволено быть настойчивым, целоваться и проявлять заботу, ухаживать, но конкретной уверенности во взаимности чувств не было. Седьмой же просто хотел помириться, уступил ему, сделав так, как он хочет. Выдерживать отсутствие тепла и Пятого в целом было слишком тяжело, чтобы продолжать настаивать на своём. Более того, мальчик действительно считал себя виноватым. Да, он был напуган, ему было страшно и некомфортно, но это ведь не причиняет никакой боли, никак ему не вредит, ничего подобного. Да и когда он сам сделал это по своей воле — поцеловал его — это не казалось чем-то страшным и неправильным. К этому реально привыкнуть, а потом… потом и адаптироваться. — Четыре дня, — неожиданно произносит Беглец. Моно и Шестая поворачиваются к нему. — М? — не совсем понимая, к чему это было сказано, Шестая недоумённо на него уставилась. — Четыре дня осталось. Мы уже почти там, — объяснил мальчик.       Ах, точно. — А… да. Скоро прибудем.       Воодушевления мальчиков она не разделяла. Конечно, здорово, что они почти на месте, но это ещё и приближает её к моменту, когда придётся поговорить с Азалией. Им нужно прощаться, а Шестая прекрасно понимала, что слишком опекающая женщина не отпустит её так просто. Это не Майк, который даёт им полную свободу, понимая, что они не совсем обычные дети. Она же видела в ней только ребёнка, даже если Шестая была дикая, грызлась до крови и была готова переступить мораль ради выживания. Она справится без попечительства какого-нибудь взрослого, как справлялась и до этого. А оставаться с кем-то просто потому, что это — самый удобный вариант, она не станет. Ей никто не нужен. Она добьётся всего сама.       Она боялась связываться с кем-либо, потому что невольно привязывалась. Не так, чтобы было тяжело уйти, но так, чтобы чувствовать себя за необходимость двигаться дальше виноватой. Вот за ней присматривают, кормят, даже на гитаре могут сыграть просто потому, что ей нравится музыка, и в ответ она даст только свой уход. Она убеждает себя, что никого ни о чём не просила и, соответственно, никому ничего не должна, но не может. Пытается сохранить свой стержень, но волнуется. Действительно волнуется, потому что её уход сильно ударит по тем, кто успел к ней привязаться.       Шестая не должна чувствовать себя виноватой и плохой, но невольно ассоциирует это вынужденное расставание с тем, как она вырвала руку Моно. Она должна сделать это ещё раз. Отпустить, чтобы пойти дальше.       Наверное, она смягчилась под влиянием Седьмого. Эта его глупая истина «поступай так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой» и бла-бла-бла. Почему-то это действительно в какой-то степени переходит и на неё, хотя она была уверена, что никогда не сможет переживать за кого-то, кроме самой себя. А тут, получается, система дала сбой, и всё, она уже морозится, потому что ей банально не хочется никого расстраивать. Точнее, не хочется, чтобы Азалия расстроилась и настаивала на своём. На том, что дети должны быть с родителями, что она ещё ребёнок, ей нужно детство и покой. Да, это верно, но Шестая и её ближайшее окружение — уже выросшие дети, застрявшие в детских телах. Все пройдённые ужасы закаляют достаточно, чтобы нужда в чужой опеке отпала полностью.       Да, так выгоднее, так проще, но она хочет прийти к собственному покою и счастью самостоятельно, ни от кого не завися. Они… они втроём найдут тот самый мир, о котором мечтали, и никто не будет мешать им жить. Больше не нужно будет бояться лишний раз пошуметь и выглянуть из-за угла. Не нужно будет вслушиваться в тишину, боясь, что кто-то опасный её нарушит. Можно будет ходить спокойно, а не стараться передвигаться бесшумно. И, боже, как же она надеется, что однажды её голод исчезнет.       О большем она не может мечтать. Для неё счастье измерялось не в игрушках и количествах платьев, как это бывает у девочек, а в отсутствии необходимости быть жестокой Шестой. Возможно, ей бы даже понравилось называть себя обычным именем. Простым, а не числом. — А что там вообще есть? Как выглядит мир? — бодрее поинтересовался Седьмой, повернувшись к Моно.       Пятый пожимает плечами. — Ну, там много чего… — не зная, что конкретно ему рассказать, произнёс мальчик. — Так расскажи! — Что конкретно ты хочешь узнать? — Всё! Я же совсем ничего не помню, — не теряя энтузиазма, попросил Беглец.       А Пятый вообще не знал, с чего начать. Мир огромен настолько, насколько крошечны они, и рассказывать о нём можно часами, если не днями. Леса, города, моря и реки, интересные здания, у которых есть своё назначение, да даже интернат… Можно рассказать много о чём. Тем более Седьмому, который не помнил ничего вообще. Он знал только Чрево и этот корабль, видел океан. И Моно действительно было интересно, что вообще Седьмой представляет, когда говорят о мире. Наверное, из-за Чрева он представляет это место жестоким и ужасным, но на самом деле можно найти и что-то хорошее. Не всё поддалось влиянию сигнала, не везде творятся такие вещи, как это было в Бледном. Не всё искажено. Есть и то, что ещё не тронуто. Есть даже нормальные люди, которые вообще ни о чём подобном не подозревают.       В руках Моно даже больше, чем целый мир. Он сам задаёт параметры вселенной, которую хочет показать Беглецу. Они с Шестой уже всё знают и ничему не удивятся, но вот для мальчика без воспоминаний это действительно чудо.       Пусть хоть немного порадуется. — Ну, в мире много чего. Вот, — начал он туманно, прикидывая в голове, что лучше сказать. — Мир намного больше Чрева. И такой же безграничный, как море. Как и море, бывает неспокойным и шумным.       Моно вспоминает свою жизнь до интерната, чтобы рассказать что-то хорошее. Те времена, когда рядом были родители, когда он был самым обычным ребёнком, а жизнь пестрила самыми яркими оттенками и самыми разными событиями. Он ещё не носил пакет на голове, но зато много улыбался и смеялся. Ему нравилась эта жизнь, потому что она полностью отличалась от всего, через что ему пришлось пройти. — Когда я был совсем маленький, у нас на главной улице — площади — всегда было людно. Много звуков и запахов. Очень много. Мм… — он призадумался. — ещё иногда, по праздникам, на площади устраивали ярмарки… Ну, это когда собираются люди, готовые предложить всё, что угодно. То есть, кто-то хорошо шьёт, кто-то разукрашивает деревянную посуду, а кто-то плавит сахар в леденцы. И ты можешь приобрести всё, что захочешь. Это всегда интересно, но я был настолько маленький, когда всё это происходило, что помню всё очень плохо. Но это правда здорово.       Погружаясь глубже в детские воспоминания, Пятый чуть улыбнулся, вспоминая, как легко жилось тогда, когда всё было хорошо. Сейчас же мир исказился, став совершенно другим: холодным, неприветливым и жестоким. Он успел замкнуться в себе, надломиться над грузом суровой реальности, и измениться до неузнаваемости. Теперь Моно — взрослый ребёнок, который редко улыбается, льнёт к единственному, кто сохранил в себе доброту и ласку, и, разумеется, безумие подкрадывается к нему осторожно, на цыпочках, и из-за этого заметить это всё тяжелее с каждым прожитым днём. — Иногда ещё выходили люди в разных костюмах. Я наблюдал за ними из окна своей комнаты, — продолжил он. — А ещё я помню лес за городом. Не такой, как в окраинах Бледного. Там было многих интересных мест. Речка, например. Совсем маленькая, можно было даже просто пройти через неё, а не переплывать. Поляна, где росло много цветов. И грибы. Я даже помню, как сам их собирал.       Седьмой очень внимательно слушал всё это, пытаясь представить, как выглядит всё, о чём Моно говорит. Жить без памяти о мире, в котором ты родился — это жестоко, очень жестоко. Но он даже не обижался на это всё, предпочитая своими силами добраться до этого самого Большого мира, чтобы своими глазами его увидеть. Он был воодушевлён и даже слегка взбудоражен предстоящей встречей с миром, и ему было совсем не боязно от того, что что-то может оказаться совсем другим, не таким, каким он это хочет видеть. Вдруг всё вообще такое же, как Чрево?       Вдруг всё опасно?       А Шестая, так же слушая рассказы Моно о мире, понимала всё меньше и меньше. Он говорил, что учился в интернате, но разве это не почти то же самое, что и детский дом? Это место, где живут сиротки и те дети, до которых родителям нет дела. Но всё, что говорил Моно сейчас, сильно разнилось с его словами. В интернате было плохо, а вот воспоминания у него вполне себе яркие и счастливые. Даже грибочки где-то в лесу собирал. И точно не один.       Вот Шестой было запрещено покидать приют. Можно было играть во дворе, но в лесу она не была, потому что ей не разрешали старшие.       Что-то тут не сходится. — В интернате тоже было шумно, кстати. Я никогда не был один. Это было просто невозможно. Но сколько бы человек меня не окружало, я всегда чувствовал себя так, будто я один.       Одиночество. Вечный спутник. Когда жизнь повернулась к нему своей самой неприятной и чудовищной стороной, он в полной мере ощутил то, как тяжело быть одному. Его не приняли, он как был, так и остался чужим для всех, кто его окружал. Он остался совершенно один, брошенный на произвол судьбы, и никому просто не было до него дела. Поэтому обида вперемешку со злобой накапливалась, вынудив в один прекрасный момент спрятать лицо за пакетом, делая вид, что он просто перестал существовать. Так было легче игнорировать действительность. Да, его считали странным, чудаковатым и даже пугающим, но он уже не расстраивался. Его эмоций никто не видел, а вскоре он сам перестал что-либо ощущать.       Поэтому, когда чаша его терпения переполнилась до краёв, он соединил узлами несколько простыней и, скинув этот своеобразный трос из окна, сбежал, решив действовать самостоятельно. Пока ещё не поздно, он должен был вернуть контроль над собственной судьбой. Если бы остался, то давление общества просто раздавило бы его, а он отчаянно хотел жить. — Мир прекрасен по-своему для каждого. Он удивителен в своей красоте и…       Все они хотят выжить в этом чудовищном мире. — …опасности.       Но они могут справиться, и для этого им нужно просто быть храбрыми и упрямыми, идти напролом, даже если больно и страшно. Если надо будет, он отдаст всё, чтобы обезопасить своего Беглеца. Хоть отдаст этот же мир, растерзает его, уничтожит, сожжёт в чёрные угли, но никому не позволит причинить Седьмому боль. Даже если сам Беглец не любит его так, как Моно любит его, даже если они просто целуются, даже если каждый видит в этом свой смысл и свои причины, он всё равно будет стараться изо всех сил, чтобы хотя бы один из них смог добраться до лучшей жизни.       Уж Моно-то постарается. — Но, несмотря на это, для меня есть кое-что даже лучше мира, — решает он добавить так, напоследок, слегка пошутив.       Беглец же, считая, что Моно совершенно серьёзен, с ещё большим интересом на него уставился. — Что же? — спрашивает он нетерпеливо.       А Пятый улыбается. — Ты.       И то, как Седьмой сначала удивляется, а потом мягко улыбается в ответ, определённо стоит того. Даже сердце в груди забилось чаще.       Боже, боже. Он даже не может передать словами, как сильно его любит. Каждую секунду своей жизни хочет проводить так, как сейчас.       Шестая на это уже едва ли реагировала. Тяжело вздохнув, девочка картинно закатила глаза, а затем решила всё-таки поговорить о том, что её забеспокоило в рассказе Моно. Она ведь по своей сути была очень недоверчивой и мнительной, никого к себе подпускать не хотела, а тут так вышло, что она доверилась Моно. Он мало говорил о себе, но дал понять, что находился в интернате какое-то время, прежде чем решил сбежать оттуда. И сколько он бродяжничал — неизвестно, потому что он никогда не уточнял этот момент.       И он так же никогда не говорил, почему вообще там оказался. — Моно, — позвала она его. Мальчик медленно переводит на неё взгляд, но явно нехотя; куда интереснее разглядывать лицо Седьмого. Любоваться. — М? — Сколько… — она запнулась, ища в себе силы задать этот вопрос напрямую. Её правда жизни отличалась от того, кем предстал Моно в её глазах после всего услышанного. — …тебе было, когда ты оказался в интернате? — Девять.       А ему десять. Он старше их всех. — Вот как. Почему ты тогда вообще там оказался?       Мальчик отводит взгляд. Настроение слегка подпортилось. Эту историю он ещё не готов рассказать такой, какой она была на самом деле. Никто из них не готов. Он даже отказывается это признавать, считая чем-то нереальным и совсем невозможным, но так всё и случилось. — Моих родителей убили, — ответил он бесцветно.       Седьмой тоже заметно заволновался, явно не готовый к такому повороту. Ему более-менее уже было известно, что представляет собой семья и кто такие родители, и, судя по всему, они есть у всех. Должны быть, во всяком случае. И это ведь самые близкие люди. И такое происходит с родителями Моно… Какой кошмар.       Шестая же теряется в том, что чувствует. Для неё в целом такие новости — о том, что Моно, в отличие от неё, не так давно потерял родню и оказался в таком месте, — это большое потрясение. Она-то думала, что он понимает её, как никто другой, но оказалось, что они даже в этом сильно отличались. Полностью. Совершенно. — Кто? Как? — спрашивает она, не глядя на мальчиков вообще. — Я не хочу об этом говорить, — отказался отвечать Моно, приняв решение перевести тему. — А у тебя была семья?       Ох, Шестая всё ещё помнит эти деньки. У неё никогда не было детства. Даже в том возрасте, когда ты безоговорочно любишь своих родителей, она уже отдалилась от общества настолько, что сама себя считала дикаркой. Маленькая, худенькая, всегда в каких-то обносках. Бедная, бедная брошенная всеми девочка. — Да, но…       Она никогда не говорила об этом. Руки мелко задрожали. — Это и семьёй-то назвать нельзя было. Я не могу вспомнить вообще ничего хорошего,       Наверное, это — не то, что нужно говорить при Седьмом. Понимая, насколько опекающий Моно и как он старается окружить Беглеца только хорошими вещами, она прекрасно осознает, что он против таких бесед. Но он сам задал этот вопрос. А она впервые захотела ответить. — Мама и папа почти всегда пили, а я была для них только грузом. Они сами говорили мне, что я никогда не была хотя бы желанным или любимым ребёнком. А когда дела стали совсем плохи, меня забрали от них.       Шестая была сиротой при живых родителях. Детства у неё как такового не было; каждый день проходил в ожидании чего-то плохого. Чем старше она становилась, тем меньше цеплялась за связи с реальностью, искренне мечтая убежать от происходящего как можно дальше. Туда, где она будет простым ребёнком, а не получившейся по случайности девочкой, которая никому не нужна.       Маленькая дикарка, которую невзлюбили абсолютно все, начиная от родителей и заканчивая другими детьми, которым повезло оказаться в нормальной, если не хорошей семье. А кто вообще будет хорошо относиться к девочке, которая больше напоминала Маугли, чем нормального ребёнка?       В итоге, когда ситуация стала не просто плохой, а чудовищной, её забрали, пригрозив родителям лишением прав, а им только в радость. Зато ей пришлось ещё хуже, потому что из одного кошмара её впихнули в другой — социальный приют. Полгода, в течение которых она никак не влилась в общество, а лишь сильнее абстрагировалась. Новое место, новые лица, и всем плевать, кто она и через что прошла. Один удар за ударом, пока последние крупицы доверия трещали по швам, норовя вот-вот распасться.       После социального приюта был уже непосредственно детский дом, потому что забирать её никто не хотел. И вот тогда она в полной мере ощутила чужую жестокость и ещё большее безразличие, чем когда-либо до этого. — В приюте было не лучше. Меня не приняли все. И каждый, кто пытался притвориться другом, только обманывал. А когда я говорила об этом взрослым, мне никто не верил. Со временем я поняла, что в этом мире нужно играть по правилам, которые устанавливает сильнейший.       Она очень смутно помнит эти времена. То, как сначала кто-то из детей пытался с ней наладить контакт, а потом оказывалось, что её просто проверяли. Видимо, проверку она не прошла, потому что очень скоро стала изгоем. А дальше… беседы с детским психологом, безразличный взгляд и «ты сама виновата» на каждое слово о том, что над ней издеваются. Она сама виновата, что такая слабая, беспомощная, странная. Сама виновата, что в ней не видят ни подругу, ни даже просто другого ребёнка, попавшего в такую же беду.       Её воспринимали только как врага. С самого начала.       И она поняла, что вместо того, чтобы быть хорошей и ласковой, нужно быть ещё более жестокой, просто чтобы выжить. Бить ещё сильнее. Нападать первой. Ничего и никого не бояться. Никогда не показывать, что тебе страшно.       Отказаться от всего, что делает тебя слабой. — Я решила, что буду сильнейшим, а не тем, кто этим правилам подчиняется, — подытожила она. — Поэтому когда мне нашли каких-то маму и папу, я воспользовалась шансом. Убежала, пока они ждали меня в машине.       Этот день она помнит слишком хорошо. Своё безрадостное детство — туманно, обрывками и неясными силуэтами, а вот тот день, когда она убежала — очень хорошо. Она даже не знала, куда конкретно бежит, но чувствовала, что нельзя остановиться. Ни сейчас, ни когда-либо потом. Бежать, пока не найдёшь то самое место, где тебе не причинят боль.       Но ей не повезло. Она отвлеклась на странного мальчика с пакетом на голове, и это стало роковой ошибкой. Её поймал Охотник, запер в той комнате, и чёрт знает, сколько дней она там провела. Сначала рисовала на полу и на стенах, а потом ей так любезно подарили музыкальную шкатулку — единственную хорошую вещь за всю её жизнь. Охотник хотел завершить свою композицию примерной семьи, добавив маленькую девочку, а она, отвергнутая всем миром и самой собой, была даже и не против, пока в ушах звенела ласковая мелодия, успокаивая.       Когда в её жизни появился Моно, она не хотела ему доверять. Шкатулка перестала играть сразу же, как она отпустила рычажок, и реальность больно ударила её со всей силы. Она поняла, что снова нужно бежать, но одна она бы не справилась. И пришлось дать этому странному мальчику шанс, который он оправдал. И он стал первым, кто не притворялся добрым и заботливым, а был таким на самом деле. Со своими тайнами и сложностями, но он старался. Оберегал, вёл за собой, помогал, и при всём этом он не был навязчивым в каком-то мнимом желании ковырять чужие раны расспросами. Сам тоже через многое прошёл, поэтому понимал, что не все готовы говорить о наболевшем так сразу.       Спасибо за понимание, Моно. — …по правде говоря, я была бы не против поменяться местами с Седьмым, чтобы не помнить ничего из этого, — закончила девочка, всё ещё чувствуя, как её мелко трясёт. Но… стало немного легче. Наконец-то весь этот мусор получилось хоть частично, но выкинуть из души.       Мальчики молчали какое-то время. Моно прекрасно понимал, через что им всем пришлось пройти, и пусть он хотел сохранить картину прекрасного мира в голове Беглеца, иногда можно допустить и немного правды. Колкой, болючей, но правды. Тем более, в своё время ему тоже было интересно, что такого случилось с Шестой, что она одичала настолько сильно.       Ещё большая загадка — прошлое Седьмого. Из них троих он самый адекватный и миролюбивый. Ласковый, нежный и хороший. Может, ему повезло больше всех. Может, он действительно забыл что-то плохое. Или абсолютно всё хорошее, но только не это своё рвение помочь.       Беглец тяжело вздыхает, явно расстроенный такой историей. И Моно, и Шестая пережили много плохого, но это же не значит, что весь мир так же жесток. Моно рассказал и про хорошие вещи, и это всё… воспоминания. Это было давно. Несколько лет назад.       Должно же быть хоть что-то хорошее… — Но ведь это было в прошлом, — заметил Седьмой, всё ещё ничего не понимая. — Мир не может всегда быть таким. — Да, — согласилась Шестая. — Он стал ещё хуже. — Может, не везде. Мы видели слишком мало, — возразил Пятый. — По прибытию будет видно, каким он стал. — Я надеюсь, что мир сейчас хороший. Было бы здорово увидеть всё, о чём ты говорил, — чуть приободрившись, продолжил Седьмой. — Поскорее бы оказаться там…       Ага. И чем ближе день прибытия, тем больше необходимость поговорить обо всём с Азалией. — Да… скорее бы, — безрадостно согласилась Шестая.       Она опустила голову, не зная, как ей лучше поступить — уйти тихо, прекратив видеться с азиаткой, либо же попытаться объяснить свою позицию, чтобы разойтись по-человечески. Впервые в жизни, потому что до этого Шестая всегда убегала. По своей воле или по воле случая, но убегала.       Седьмой, замечая, как понурила голову девочка, решает привести её в чувства: легонько ткнул пальцем в носик, вынуждая её поднять голову. Сначала удивившись такому жесту, Шестая недоумённо уставилась на мальчика, а потом, поняв его мотивы, слабо улыбнулась. — Выше нос! Нужно надеяться на лучшее, — объяснил он. Моно внимательно наблюдал за тем, как он потом убрал от лица девочки свою руку. — Не так всё страшно, как кажется. Тем более, нас трое, мы со всем справимся.       Это он её так поддержать попытался? Славно, действительно славно. Более того, может, он действительно в чём-то прав. Не так это страшно, как кажется — можно спросить совета у Майка, узнать, что он сам об этом думает. Он-то явно с Азалией состоит в более тесных отношениях, чем Шестая. Должен знать, как правильно к этому вопросу подойти, чтобы разойтись адекватно.       Шестая в любом случае не останется. Они ведь уже прямо-таки команда. Нельзя её бросать просто потому, что есть более удобный вариант. — Да, верно, — соглашается она, успокоившись.       Седьмой поворачивается уже к Моно. — Моно? — Конечно, — даже не задумавшись, отвечает мальчик.       Отлично. Значит, решено. Сейчас ей нужно заскочить к Майку, если он не в мостике, конечно. К Азалии она пока что не пойдёт — ещё рано, она не знает, как начать разговор. Поэтому остаётся только надеяться, что парень окажется у себя в каюте — только так с ним можно будет поговорить с глазу на глаз. А среди бела дня идти в мостик или даже поздно ночью очень рискованно. Её могут увидеть.       Так что только исподтишка. — Ладно. Пойду к ним… — объявляет она. — Я ненадолго.       Нужно действовать.

***

      Ей везёт. Когда она всматривается в прорези на крышке вентиляции, Майк оказывается у себя. Судя по всему, либо только-только отошёл от ночной смены, либо готовился к новой. Гитара уже находилась у него, оставленная в самом углу каюты, но сейчас было не время просить играть что-то хорошее. Да и в целом играть. Ей бы буквально пару фраз от него услышать, чтобы разобраться, что ей делать. — Эй, — зовёт она, прикоснувшись крохотными ладонями к крышке.       И как же её смешит то, как Майк на это реагирует. Все её визиты всегда спонтанны, в разное время, и только тогда, когда ей самой это будет угодно. Своеобразная попытка контролировать ситуацию даже тогда, когда она существенно уступает в силе перед своим предполагаемым противником. Он, конечно, не противник, но это уже делается как-то неосознанно. На автомате.       Парень дёргается, но уже знает, куда ему смотреть — поворачивается к вентиляции, замечая ярко-жёлтое пятно. Шестая пришла, решила пообщаться. Но с ним, а не с ними. Интересно. — Господи, не пугай так, — выругался он тихо. — Что уже случилось? — А разве должно что-то случиться? — вопросом отвечает на вопрос девочка. Он же в лице совсем не меняется. — Ну ты же не просто так пришла именно ко мне.       Удивительно, что он наблюдательный, но совершенно невнимательный. Казалось бы, к мелочам, когда это нужно, он никакого интереса не испытывает, но самые крохотные изменения в чём-либо — от поведения до внешнего вида — он замечает как-то слишком просто, как и всякого рода закономерности. — Да, — признается она. — Хотела поговорить… об Азалии. — Мм? — он вопросительно изогнул брови. — что такое? — Осталось совсем немного до прибытия. И я уйду. Но она не обрадуется этому.       Он понимающе кивает. — Конечно. Она привязалась к тебе. — И я не могу остаться, — напомнила Шестая. — Вообще. — Я понимаю. И я не ожидал ничего другого, — прямо высказывается парень.       Майк как-то сразу это понял. Не то чтобы он об этом думал, просто… как-то глубоко внутри чувствовал, что придёт время, когда эти дети уйдут. И мальчик с пакетом на голове, и тот, что носил кандалы, и тем более хитрая лисица Шестая. Они никогда не подпустят к себе кого-то лишнего настолько близко, чтобы согласиться стать для такого человека слабым и беззащитным. Они так уже попросту не умеют. Попросить о помощи — да, возможно, но быть зависимым — никогда и ни за что. — Понятно.       По крайней мере, позиция Майка ей понятна. Он не настаивает на том, что ей нужно остаться с взрослым, нет. Он спокойно принимает её выбор, ни капли не сомневаясь, что так нужно. Правильно ли это? Смотря с какой стороны на этот вопрос глянуть. Касательно морали — нет, это чудовищно. Если же заговорить об исключениях, то да, только так будет правильно поступить.       А третьего — компромисса — не дано. — У неё есть свои причины, — подал голос парень. Шестая отвечала тише, чем обычно. — И какие же?       На пару мгновений он задумался, будто бы взвешивая все за и против. И всё-таки делает выбор в её пользу. — Ты уже взрослая. Всё поймёшь, — будто бы оправдывая самого себя, произнёс он. — У неё была дочка твоего возраста, да и, судя по всему, вы и характерами похожи. Но с ней произошла большая беда. Её похитили, а потом, как я понял, убили. Так что, в каком-то роде, она видит в тебе её. Девочку, кстати, звали Хелия.       Вот как. Мало того, что её опека и забота изначально настораживали Шестую, оказалось ещё и то, что у этого была причина кроме того, что взрослые должны так себя вести. В ней видят другого человека, поэтому и относятся хорошо. Нужно ли ей теперь думать, что Азалия обходится с ней плохо? Ну, это двоякая ситуация. Она ведь не называла её чужим именем, не вела себя, как умалишённая, и просто пыталась помочь. Кормила, разрешала шутить над Майком, заботилась…       Как же это сложно. — Мне не стало легче, — сообщила она недовольно. — Просто пойми её. Ей тяжело. Но если тебе нужно уйти — иди. Это только твой выбор. Никто тебя заставлять остаться не будет.       Разумеется, никто не будет уговаривать её остаться. Она знает это. Просто расстраивать тоже не хочется. Впервые за всё это время, Шестой действительно хочется поступить хорошо, уважая чужие чувства. — Понятно.       Какое-то время они молчат. — Что-то ещё? — спрашивает парень, понимая, что разговор зашёл в тупик. Она пожимает плечами. — Нет, — решив, что ей услышанного достаточно, отвечает она. — Я пойду к себе. — Хорошо. До встречи. — Ага.       Едва ли что-то прояснилось, но она хотя бы убедилась в том, что ей всё равно придётся заговорить об этом с Азалией напрямую. Игнорировать проблему вечно не получится. И абстрагироваться — тем более.

***

      Когда она возвращается, мальчики читают. Точнее, читает Моно, устроившись на коленях у Седьмого, а тот слушает, не перебивая. Шестая никому не рассказывает о том, чем на самом деле была занята в своё отсутствие, да и её никто не спрашивает. Она присаживается рядом с ними, рассчитывая тоже послушать, что они там такое читают, учитывая всё то, что мельком прочла она, но ей этого просто не позволяют: Моно, не спрашивая, протягивает книгу ей, намекнув, что ей стоит продолжить за ним.       Взяв книгу в руки, она ищет взглядом строчку, на которой остановился Пятый, и принимается читать. В последний раз она это делала очень давно, если не учитывать то, что недавно Беглец попросил её прочесть фрагмент из этой же книги.       Сейчас они были почти как нормальные дети. Просто собрались вместе, чтобы почитать книжку. Только вот они прячутся в междупалубном пространстве, каждый из них травмирован по-своему — она стала дикаркой, Моно практически одержим, а Беглец вообще ничего не помнит, — и книга-то не самая подходящая для детей. Жестокая, взрослая, некрасивая.       Вульгарная.       Через какое-то время Моно уже начинает клевать носом. Расслабившись в тепле чужого тела, он уже практически засыпал, а спокойный голос Шестой только сильнее успокаивал. Понимая, что вот-вот Пятый уснёт, Седьмой решил приложить к этому свою руку — в прямом смысле. Мальчик кладёт ладонь на плечо Моно, мягко поглаживая, а тот, уже почти уснув, сонно перехватывает руку, поднося к своим губам. Он нежно касается губами тонкого запястья, после чего отпускает руку, не дожидаясь хоть какой-либо реакции.       Какой же он хороший.       Беглец тепло улыбается на этот ласковый жест, но не более того. Шестая никак на это не реагирует, продолжая читать, и только когда Моно наконец-то отрывается от реальности окончательно, девочка убирает книгу в сторону.       Единственный, кто способен давать дельные советы по поводу отношений с кем-либо, был Седьмой. Только он имел способность читать чужие чувства и эмоции, и только он в состоянии дать ей хоть какой-то совет в такой ситуации. И сейчас, наконец-то, не было лишних ушей — Пятый уснул на его коленях, поэтому никаких посторонних комментариев быть не может. Они, считай, сейчас только вдвоём. — Взрослая, к которой я хожу, не обрадуется, когда придёт время расставаться. Что мне делать? — прямо говорит она.       Седьмой поднимает на девочку взгляд серо-синих глаз, задумавшись на какое-то время. — Ох… ну…       Тяжеловато, да. И он тоже не совсем понимает, что нужно делать. — Остаться с ней ты не можешь, поэтому остаётся только попрощаться, — выдал он. — Думаю, если бы моему близкому человеку нужно было бы уйти, я хотел бы увидеться с ним в последний раз. Попрощаться, как положено.       И это пока что была единственная дельная мысль, которая как раз таки касалась дальнейших действий Шестой. До настоящего момента она понимала, что уйти в любом случае придётся, но её волновало то, стоит ли прощаться или же лучше вообще оставить её до самой разлуки, не напоминая о себе.       Прощаться. Вот, что нужно сделать. — Думаешь, мне стоит попрощаться с ней?       Он кивает. — Да. Уверен.       В принципе, так правильно. Да, это будет тяжело сделать, но так надо. Нужно сказать «пока», даже если это дастся очень тяжело. Расстраивать никого не хочется, но иначе не получится. Более того, она должна быть сильной не только тогда, когда дерётся, но и когда нужно поступать правильно. — Хорошо. Так и поступлю.       Беглец ободряюще улыбается. — Всё будет хорошо, — убеждал он девочку. — Не переживай. Нас трое, и мы справимся. — Не сомневаюсь, — бросает она в ответ.       Вечер медленно тянулся золотом по палубам корабля.